Быть живым

роман-алеф

В грандиозный этот миг я увидел миллионы явлений - радующих глаз и ужасающих - ни одно из них не удивляло меня так, как тот факт, что все они происходили в одном месте, не накладываясь одно на другое и не будучи прозрачными.

Хорхе Луис Борхес. Алеф.

Павел Кашин. Белый друг

...все-таки ближе, чем Господь, у нас никого нет. Он настолько близок, что мы даже не в состоянии его разглядеть.

Вячеслав Бутусов. Верика.

***

Двадцать лет... Разве что-то изменилось? Разве изменится что-то, когда будет тридцать? сорок?..

На террасе тихо, лишь иногда из дома доносятся звуки музыки и пьяные голоса. Иногда ветер шумит, поднимая столбы пыли с еще голой после зимнего сна земли. Верхушки деревьев прячутся в черных дождевых тучах, или это ночь спускается на землю, или я слишком много выпил, или дым моих сигарет мешает мне сегодня видеть мир, как он есть.

- Как ты можешь столько пить? Да еще и куришь так, что ни черта не видно, - Эмиль ставит пустой стакан на перила и садится на верхнюю ступеньку крыльца. - Мне одного стакана хватило, а ты, по-моему, и останавливаться сегодня не собираешься.

- Не собираюсь. У меня сегодня день рождения. Это ты не пьешь, не куришь, спортом занимаешься, а я - нормальный человек.

- Ты хоть один аккорд на гитаре сейчас сыграешь?

- Не просто аккорд, а любую тему. Только за гитарой лень идти, - я раскуриваю новую сигарету.

- Это двадцать пятая за сегодня?

- А ты считаешь?

- Мне все равно. Просто я уже не вижу тебя. А я не могу разговаривать с человеком, когда не вижу его лицо.

- Ладно, - я оставляю сигарету в пепельнице и сажусь на ступеньку рядом с Эмилем. - Ну а ты-то после стакана вина сможешь попасть в банку, если ее поставить на крышу машины?

Эмиль молча поднимается, собирает пивные банки, расставленные на террасе, и идет к машине. По походке видно, что он действительно пьяный, к тому же половину банок он теряет по дороге, оставшиеся он ставит на машину и возвращается.

- Запросто! - Эмиль поднимает со ступеньки пистолет и протягивает его мне. - Только ты сначала попробуй.

Я принимаю его вызов и делаю первый выстрел. Пуля попадает в ветровое стекло, и оно покрывается паутинкой мелких трещин. Я опускаю пистолет и смотрю на Эмиля. Он переводит печальный взгляд с покалеченной машины на меня и говорит:

- Черт с тобой, Мишка! У тебя сегодня день рождения. Стреляй!

Каждый раз я пытаюсь прицелиться, чтобы попасть хоть в одну банку, но с каждым выстрелом трескается новое стекло машины и, наконец, разбивается ветровое стекло; и, звеня, падают мелкие осколки на землю, на капот автомобиля, в салон.

Я отдаю пистолет Эмилю.

- Да, наверное, я слишком много выпил, - пытаюсь оправдаться.

- Ты и трезвый не очень-то метко стреляешь, - утешает меня Эмиль, вновь заряжая пистолет.

Выстрелы. Один за другим. Тишина между ними длится меньше секунды. Банки подпрыгивают и отлетают к ограде.

- Даже если я ослепну, и у меня будут связаны руки, я попаду в цель. Всегда. Что бы ни случилось! А то, что я пьян - это совсем ничего не значит, - немного обиженно говорит Эмиль.

Мы молчим. Слышно, как в доме веселятся наши друзья. Внезапно поднимается ветер, и деревья склоняются под его напором. Первые капли дождя падают в пыль, на ступеньки, на наши лица. Первый ливень в этом году. Первые раскаты грома. Первые вспышки молнии.

Мы переходим под крышу террасы и садимся на скамейку. Пахнет дождем и мокрой землей. Наверное, такой запах должен быть у смерти: прохладный, влажный, терпкий.

- Эмиль, - я достаю сигарету.

- Опять?

- Все, все, - приходится положить ее обратно в пачку. - Эмиль, я вот думаю, наверное, смерть красива, если умираешь молодым? Если умираешь как герой на войне, как великий поэт в автокатастрофе, как революционер во время восстания...

- Ты ошибаешься. Смерть никогда не бывает красива, - глядя куда-то вдаль, спокойно говорит Эмиль. - Даже если ты умираешь молодым как герой, как поэт на пике своей популярности, как революционер. Смерть - это всегда кровь, всегда грязь, всегда боль, которую запомнишь навсегда, даже если попадешь в рай.

- Тебе как будто это уже знакомо?

- Нет. Но я видел много смертей. И еще никогда смерть не была красивой.

- На самом деле, я считаю, что смерти вообще нет, и не может быть.

- Что!? - Эмиль смотрит на меня и улыбается. - Что за ерунда?

- Я серьезно. И ничего смешного здесь нет. У каждого человека должна быть своя сказка. У моей сказки не может быть плохого конца. Никогда ничего плохого не случится с моими родными, друзьями, со мной. Смерть не коснется нас никогда. Она существует, но не в моем мире, не в нашем с тобой мире.

- Какой же ты еще ребенок! Все еще веришь в сказки! - Эмиль смеется, как дятел Вуди. - Не хотел бы я видеть твое лицо, когда ты поймешь, что твоей сказки не существует.

Смех и голоса приближаются к двери, и вот она распахивается. На террасу, толкая друг друга и громко смеясь, вваливаются наши друзья.

- Вы тут не скучаете? - спрашивает Карлос.

- Нет, - резко отвечает Эмиль, поднимается со скамейки и подходит к перекладинам террасы.

Парни садятся на пол вдоль стены, у каждого в руках по бутылке вина: в стаканы наливать уже трудно, пьют прямо из бутылок. Алиса пристраивается рядом со мной на скамейке, тоже пьяная, но бутылки у нее нет. Все достают сигареты. У Алисы сигарет никогда не бывает, она просит у меня.

- Эмиль сердится, когда я курю, - сообщаю я. - А от вас еще больше дыма будет.

- Черт с ним! - раскуривая сигарету, смеется пьяным смехом Исайя.

Я смотрю на Эмиля: он даже не оборачивается, словно не слышит, словно его здесь и нет, ловит рукой капли дождя и смотрит на небо.

- Черт с ним! - еще раз повторяет Исайя.

- Черт с ним! - хором повторяют все, смеются, пьют вино.

Эмиль вдруг оборачивается, прислоняется к деревянной колонне террасы, смотрит на нас. Я вижу, что-то не так в его лице, в его глазах. Черт возьми! Я не вижу его лица в этом дыму!

- Мишка говорит, что у каждого человека должна быть своя сказка, - совсем тихо говорит Эмиль, и все замолкают. - У кого-нибудь из вас есть сказка?

- Сказка? - усмехается Карлос. - Есть у меня одна сказка: травка, водка и девчонка. Нет! Лучше две девчонки!

Эмиль презрительно смотрит на Карлоса: впервые вижу на его лице злую усмешку. Я-то всегда думал, что Эмиль любит своих мало интеллектуальных друзей. Хотя, это мне кажется: нет никакого презрения, Эмиль смотрит на нас как обычно, слегка прищурившись. Может быть, это я смотрю на Карлоса презрительно?

- А ты, Исайя? - спрашивает Эмиль.

- Что я?

- Есть у тебя сказка?

- Нет у меня никакой сказки. Нет, и никогда не было. Когда-то я тоже, как Мишка, был поэтом. Но теперь все эти романтические бредни мне кажутся просто смешными. Вот Васька у нас богемный ребенок. У него, наверное, на каждый день есть сказка.

- Да. У меня есть сказка. - Василий раскуривает сигарету. - Только она очень личная. Мне не хочется о ней рассказывать. Но она есть.

- А мне скрывать нечего, - говорит барабанщик. - Моя сказка - это Алиса.

- А я в домике, в домике, в домике! - весело кричит Алиса, поглядывая в сторону Эмиля.

На какое-то время все замолкают. Слышно только, как дождь стучит по железному навесу. Становится совсем темно, и Эмиль включает светильник над входом в дом.

- А остальные? - спрашивает он.

- У Бориса империалистические замашки. Он стесняется о них говорить, - замечает Алиса.

- Вовсе нет, - шепчет Борис. - У меня есть сказка, прекрасная сказка! Я хотел бы быть солнцем для нее, водой для нее. Нет! Пусть всем кажется, что я и для них солнце, что я и для них река. Но согреться и утолить жажду сможет только она.

- Кто же она? - усмехается Исайя.

- Она где-то рядом.

- Из женщин здесь только Алиса. - Карлос открывает новую бутылку. - Неужели ты воспылал страстью к своей же сестре?

- Если ты считаешь сказанное проявлением твоего остроумия, то ты ошибаешься, - мрачно произносит Гайавата. - Не стоит всех по себе ровнять. Что касается меня, то я никогда не задумывался о своей сказке. Это слишком серьезно. Я не хочу говорить ерунду, лишь бы что-то сказать. Может быть, как-нибудь потом, когда сам узнаю свою сказку.

- А у тебя-то есть сказка, Эмиль? - спрашивает Исайя.

Эмиль молчит. Все ждут его сказку, ждут, словно она может изменить весь мир. Совершенно неожиданно он произносит:

- Ангела убить нельзя, не уничтожив целиком.

Не дожидаясь реакции сидящих на террасе, он уходит в дом. Пьяный смех он услышит уже там.

***

Зачем я тогда пошла к нему? Глупость конечно сделала, но после разговора с Наташкой я не находила себе места от одной только мысли, что теперь N свободен. Я вдруг почувствовала острую, непреодолимую потребность в нем. Это как курить: знаешь, что вредно, что плохо, обещаешь себе каждый раз бросить, и каждый раз достаешь новую сигарету и жадно ее раскуриваешь, и каждый раз как последнюю.

Я не спала всю ночь, беспокойство не покинуло меня и утром. Меня словно магнитом тянуло к нему, и я не переставала задавать себе вопрос: "Зачем?". Зачем мне тогда так хотелось видеть его, ведь тогда, Саша, я любила, и сейчас люблю, только тебя. Но утром, как только ты ушел на студию, я на скорую руку сделала макияж, оделась и поспешила к нему.

Во всей коммуналке не было никого кроме нас. N пил какую-то дешевую гадость в своей комнате. По всему было видно, что в ней давно не прибирались: одежда была брошена на стульях и кровати, урна доверху наполнена смятой бумагой, пепельница забита окурками. От присутствия Натальи здесь не осталось ничего, и на секунду я задумалась: может быть, ее никогда и не было?

Я не стала садиться на предложенный мне стул, повернулась спиной к окну и чуть присела на подоконник.

- Что делаешь, детка? - спросил N после долгого молчания.

- К тебе пришла.

- А вообще?

- А вообще рисую, с Мишкой гуляю.

- Как он?

- Замечательно. Божественный ребенок.

- Не то что мой: хулиганом вырастет. Уже сейчас никому покоя не дает.

- Спать мешает? - я чувствовала, как просыпается во мне запертая на века ненависть и рвется наружу словно горный поток, сметающий все на своем пути. Душа моя вдруг сделалась злой, а тело все еще сопротивлялось, и от этого меня била дрожь. Я достала из сумочки коробку "Cafe creme" и раскурила сигарету.

- Уже не мешает, - с совершенно отстраненным видом ответил он.

Заплакать бы тогда, чтобы с этими слезами вышла из меня вся моя злость. Зачем я так сильно его любила? И что мне осталось от этой любви? Одно только отвращение. Я посмотрела на N. Когда он успел состариться? Словно игла на пластинке его жизни перескочила с первой мелодии сразу на последнюю. Кажется, еще вчера я смотрела в его теплые египетские глаза, мечтала прикоснуться к его мягким каштановым волосам. И это было одновременно смешно и стильно: его длинный клетчатый пиджак, какие раньше носили стиляги, на его худеньких плечах. А сейчас передо мной сидит почти старик с потухшими глазами, он не брился сегодня и, наверное, вчера - тоже, волосы кажутся немытыми, рукав у футболки отрывается по шву, он растолстел и обленился, словно заколдованный ведьмой Статиссой. А из глаз его смотрит на меня его смерть...

Неужели египетские глаза и каштановые волосы - это все, что я в нем любила? Мой принц состарился, а я и не заметила, видела перед собой какой-то придуманный идеальный образ, и вдруг кто-то словно снял темную повязку с моих глаз, и я увидела его... Даже поцеловать его не то, чтобы не захотела, - не смогла бы. Противно... Откуда во мне это? Кого я ненавидела? Его? Себя?

- А ты чем занимаешься? Все так же бездельничаешь и пьешь?

- Я пью не так много, как тебе может показаться.

- Вот как?! А когда ты в последний раз писал песни?

- За пять минут до того как ты пришла.

- Неужели?!

- Вот, - он отогнул за край стопку листов на столе. - И там еще то, что не понравилось, - он кивнул в сторону забитой бумагами урны.

- Ну, извини...

- На фоне окна ты похожа на мадонну с картины какого-нибудь Рафаэля.

Мне было странно слышать от него подобные сравнения. Вновь воскресла в сознании комната, утонувшая в вечернем сумраке, Гавриил с белыми лилиями и отделенное от этого вечера черной пропастью снов без сновидений утро в квартире N.

- Уж не претендуешь ли ты на звание Бога-отца? - я старалась смотреть ему прямо в глаза, зная, что он не выдержит моего взгляда.

- Ты же знаешь - это не в моем стиле. Не для меня все эти сказки. Мне Бог не нужен.

- Бог сказал бы точно также.

- Детка, если тебе нравится так думать...

- Мне не нравится так думать, - я не дала ему договорить. - Ты бы зашел как-нибудь к нам: увидел бы себя в младенчестве. Интересно, когда Мишка вырастет, как я объясню ему, почему он похож не на маму, не на папу, а на тебя?

- Ты об этой ночи... Я уже все сказал тебе тогда. Я не знаю, как это объяснить...

- Конечно! - не в силах сдержать свое раздражение, я опять не дала ему договорить. - Мужчина всегда предоставляет женщине право найти выход из подобной ситуации.

- Дина, у тебя что проблемы с Александром? Так это нормально. Это быт. А быт - это всегда проблемы.

- Знаешь, у меня нет никаких проблем с Александром. И что самое интересное: нет никакого быта.

Какое-то время мы молчали. Я раскурила новую сигарету. N отпил очередной глоток.

- Я хочу умереть, - вдруг сказал он. - Вот только не знаю, как... С собой покончить не смогу: противно. Попросить бы кого-нибудь...

Его желание было слишком очевидно и в то же время странно: всего несколько минут назад он говорил, что написал много новых песен.

- Очень хочешь? - спросила я.

- Да.

- Значит, умрешь.

- Мне всегда нравилась твоя прямолинейность, - кажется, он все-таки был несколько шокирован моими словами.

- Чего же ты ждал? Утешения? Я понимаю: депрессия, кризис среднего возраста, одиночество... Излечить от всего этого может только женщина. Но женщина должна быть всегда рядом. Ты никогда меня об этом не просил. И сейчас мои слова уже ничего не изменят. Я вряд ли смогу тебе чем-то помочь.

Смерть торжествующе посмотрела из его глаз.

- Все совсем не так, как тебе кажется, детка. Все мои песни были посвящены тебе...

- Вот как?!

- Видишь ли, одиннадцать лет - это слишком большая разница. Ты всегда была и остаешься для меня чистой, непорочной девочкой, музой. Я никогда не хотел, чтобы ты играла в моей жизни роль жены. Секс, быт, семья - они убили бы тебя, лишили бы тебя того света, который ты излучаешь.

- Значит, я - муза.., - дыхание перехватило от подступивших слез. - Странная какая-то муза: мраморная и без рук, как Венера Милосская. Ни обнять тебя не могу, ни слова ласкового сказать.

Я оставила недокуренную сигарету в пепельнице и вышла в коридор.

- Дина, не уходи, - N вышел вслед за мной.

- Я не могу остаться. И, наверное, уже никогда не приду, - мне удалось справиться со слезами, но голос по-прежнему звучал как-то глухо, словно чужой. - Хотя... Я приду, чтобы помешать тебе умереть.

***

Дина позвонила вечером, что было вовсе не обязательно: я прекрасно помнил, что завтра двадцать первая годовщина их с Александром свадьбы. 21 - вообще число мистическое, что-то вроде знака совершенства. Конечно, Дина ничего подобного не имела в виду, приглашая меня на "сладкий" стол, но я все-таки зачем-то сообщил ей, что число 21 как-то связано с именем Бога.

- Эмиль, ты что увлекся кабалистикой? - спрашивает ее голос в телефонной трубке.

- Нет. Я сам только что придумал. А помнишь, у Гребенщикова была песня "Дорога 21"?

- И сейчас есть. Куда же она могла деться?

- Мое среднетехническое образование никогда не позволяло мне понять ее смысл. Объяснишь как-нибудь?

- Конечно. Завтра, - и мне кажется, будто говорит она из другого мира. Всегда так кажется, когда долго говоришь по телефону. Наверное, потому что пытаешься представить лицо, позу говорящего, комнату, в которой он находится, а поэтому и слова кажутся придуманными тобой.

- Ты из какого мира говоришь со мной? - спрашиваю я.

- Пока из этого, - она смеется. - Ты - ребенок XXI века - вечно придумаешь себе какую-нибудь виртуальную реальность.

- Издержки работы. А вообще-то, у меня всегда так, когда говорю по телефону или когда получаю электронную почту: как будто сам себе звоню и сам себе пишу письма. Просто раздвоение личности какое-то.

- Свои или чужие письма.

- Похоже на то. Ты, кстати, сказала: XXI век. Заметила?

- Ты сегодня невыносим. Матушке своей скажи - пусть тоже приходит.

- Если увижу.

- До завтра.

- Счастливо.

Знаешь.., знаешь, никакого праздника не будет, Хентиаменти. Сладких пирожных, орешков в сахаре, что ты там еще любишь? мороженого тоже не будет. Ничего не будет. Завтра не будет. И времени больше не будет, Хентиаменти. Хентиаменти...

Подъезжая к Васькиному дому, я попадаю под дождь из зеленых стодолларовых бумажек. Похоже, выбросили их с Васькиного балкона, но там уже никого нет, и, кажется, будто деньги падают с неба, медленно приближаются к земле в абсолютном безветрии. Благодать эта не остается незамеченной прохожими, и около десятка людей - взрослых и детей - бросаются набивать карманы зелеными бумажками, ползая по земле, а некоторые даже подпрыгивают то ли от радости, то ли от жадности за кружащимся в воздухе счастьем. Я выхожу из машины, довольно грубо меня отстраняет от моего же авто престарелый охотник за счастьем, одетый в линялую штормовку. Он с невиданным усердием выцарапывает купюру, застрявшую в щели капота. Достигнув желаемого результата, он поворачивается ко мне лицом:

- Моя! - злобно рычит и засовывает банкноту в карман, уже набитый до безобразия таким же мусором.

- Да ради Бога! Только потом не удивляйтесь, если в ваших карманах вместо долларов вдруг окажутся этикетки от "Нарзана".

- Не ругайся! - рявкает поклонник американских президентов.

Я пожимаю плечами и направляюсь к Васькиному дому, раздумывая над тем, что же с точки зрения нового русского языка является ругательством: бог? доллар? (вряд ли доллар!) "Нарзан"?

Едва я успеваю подняться к Васькиной квартире и протянуть руку к звонку, дверь открывается, и сам Васька, растрепанный и ничего не видящий от гнева, сметающий все на своем пути, выскакивает прямо на меня. Его левая щека ярко-красная как от хорошей затрещины, так что, если до нее дотронуться, думаю, можно обжечься, а сам он, похоже, чуть не плачет. Он, наверное, так и бежал бы дальше, но, увидев меня, останавливается.

- Никогда больше не вернусь сюда! - говорит он громко, но без злости, просто обиженно. И не понятно: то ли это предупреждение тем, кто остался за дверью, то ли это попытка объяснить свое поведение мне.

- Да ладно тебе! Конечно, папа у тебя не подарок, но зато мама - замечательная женщина, да и Петька еще не совсем потерянный.

- Просто они во всем отцу подчиняются, жопу ему лижут. А я не собираюсь!

- Ну, ясное дело, ты не собираешься: все-таки приятного мало, - я слегка подталкиваю его в сторону моего автомобиля, возле которого уже нет ни одного человека, ни единого доллара, и даже асфальт как будто стал чище.

- Поедем-ка лучше, как это ни пошло звучит, полижем сладости у Дины на празднике. Кстати, я в детстве любил облизывать блюда из-под шоколадной глазури, крема и даже из-под сладкого теста. Так еще вкуснее, чем в готовом виде.

Васька смотрит на меня как-то отстраненно, видимо совершенно не разделяя моей любви к сладкому, и продолжает о своем:

- Он привык, что его все боятся. Хочет, чтобы и мы его боялись.

- Твой папа - фашист, - без особых эмоций произношу я.

- В каком смысле? - удивляется Васька.

- Да в самом прямом! Учись понимать слова такими, какие они есть. Далеко не всегда за ними стоит какой-то переносный смысл.

Мы садимся в машину.

- Извини мне мое бестактное любопытство, но все-таки объясни мне происхождение странного атмосферного явления, свидетелем которого я сегодня был.

- А-а... Это деньги...

- Я догадался.

- ...за победу во вчерашнем турнире.

- Рыцарском?

- В самом деле, Эмиль, мне сейчас не до шуток, - этот теленок смотрит на меня глазами, полными грусти и прикладывает к пылающей щеке холодную рукоятку пистолета.

- А кто здесь шутит?

- Синяк будет, - жалуется теленок, разглядывая себя в зеркале.

- Еще какой! Но это никак не отразится на твоей популярности среди местных красавиц. Так что же произошло?

...Вчера Василий победил в первенстве страны по стрельбе из снайперской винтовки. Победил нечестно.

Это была самая обычная игра, когда не ясно, кто победит: гордость страны Василий или его талантливый соперник восемнадцатилетний мальчик, имени которого я так и не запомнил. И можно было делать ставки и спорить, кто из них окажется победителем, но все решил Васин отец, который, кстати, никогда не был силен в математике. Совершенно случайно перед финальной битвой Василий видел, как прихвостни отца подменили пули его сопернику. Нехитрый трюк: даже если подложить всего несколько пуль со смещенным центром тяжести, подстроиться под каждую ни за что не сможешь. И Василий промолчал... из малодушия или по глупости, но промолчал. Чувство вины пришло позже. А сначала не придал этому никакого значения, потом просто растворился в азарте игры, когда одна за другой пули входили в самый центр мишени, и только одна (только одна!) чуть отклонилась в сторону, на самую малость, меньше, чем на одно деление. А потом смотрел, смотрел, казалось, бесконечно долго, как стреляет мальчик-соперник, как все его пули попадают в молоко. И чувствовал, как падает куда-то вниз сердце, как подступают к горлу и застилают глаза слезы. Стыдно, черт возьми, за эти слезы и мерзко, мерзко оттого, что промолчал, когда от одного только слова зависел исход игры. Потом, снимая очки, на мгновение увидел глаза победителя, настоящего победителя, спокойные, смотрящие на него, на поверженного, с холодной сдержанной гордостью. И некуда было деться от этого взгляда. Василий хотел уйти, но на выходе со стрельбища - смертельные, удушающие объятья отца: "Ты победил, сынок!". Его как заводную куклу развернули назад и подтолкнули в сторону пьедестала. В полуобморочном состоянии он поднялся на самую высокую ступеньку. Все было похожим на казнь, после которой он подошел к сопернику, отдал ему кубок и свою медаль. В глазах недоумение: "Ты что?". А вместо ответа глупое оправдание: "Тебе подменили пули. Я тут не при чем".

В машине по дороге домой отец все время орал. Слова вылетали как пулеметные очереди, но цели не достигали. Вокруг словно образовался вакуум, в котором ничего, кроме вечного: зачемзачемзачем? Неужели отец не верил, что он способен победить в честной игре? К чему вся эта мерзость, вся эта грязьгрязьгрязь? Отец боялся проиграть. А теперь Василий - еще одна престижная вещь в отцовской коллекции: автомобильный парк, самолет, яхта, дома во всех уголках мира, сеть банков, первая ракетка мира сын Петр и теперь он - лучший снайпер страны.

Утром медаль и кубок вернули. Отец на завтрак преподнес чемоданчик с долларами - гонорар за победу - это чтобы нагляднее было, какой кусок отхватило его драгоценное дитя. Ну и что дальше? А дальше... разорвал бумажные полоски на пачках и выбросил весь этот мусор с балкона, за что и получил по морде...

- Видимо, не высокого мнения ты о своей морде, если позволяешь ее портить.

- А ты не позволяешь?

- Нет. Моя морда - это то немногое, что мне во мне нравится.

- Скромно.

- Знаешь, утешать особенно не умею, тем более, что мерзости и грязи впереди по самую макушку. Но завтра, если ты не забыл, берем банк твоего почтенного отца. Если хочешь, еще немного помусорим. Занятие, как я сегодня убедился, презабавное. Но сначала поедим сладкое у Дины.

Какое-то время едем молча. От жары и яркого солнечного света мне хочется спать - желание, с которым всегда трудно бороться, и я всегда сплю, где угодно и, когда хочется: стоя в общественном транспорте, в кинотеатрах, на концертах, раньше - на лекциях в техникуме, но за рулем автомобиля - никогда. Поэтому, когда звуки и голоса улицы становятся слишком резкими и громкими как в полусне, я спрашиваю у Васьки:

- Ты ничего не хочешь мне сказать?

Он удивленно смотрит на меня, и вдруг:

- Все рассказали о своей сказке, а я - нет. Хочешь, сейчас расскажу?

Разговор обещает вывести меня из состояния сна, а значит, мы все-таки побываем у Дины и поедим сладкого.

- Конечно!

Мне кажется, что теперь не только щека у Васьки красная, но и все лицо. Хочу пошутить по этому поводу, но вместе со мной просыпается моя совесть. В конце концов, человеку всегда стыдно говорить во время исповеди, признается ли он в преступлениях, мелких грешках или плачет о неразделенной любви.

- Вчерашнее тут ни при чем. Я уже давно решил бросить спорт и уйти из дома. Завтра возьмем банк, куплю себе квартиру на краю города. Знаешь, там, где бордель?

- Это больше похоже на сказку Карлоса, - я начинаю разочаровываться.

- Не в этом дело. Там лес такой сказочный...

- Сказочная тайга?

- Какая тайга?! У нас смешанные леса.

- Извини мне мою необразованность, - при Ваське бесполезно что-то цитировать: книжек он не читает, а музыка, хотя он и слушает ту же, что и я, видимо, звучит для него в каком-то другом измерении. Так что шутка оказывается бесполезной.

- Справа от дома - река, маленькая речка с заболоченными берегами, и ветви ив спускаются к самой воде. А слева от дома highway...

- У нас есть highway?

- Скоростное шоссе, - заботливо переводит Василий.

- Все в рытвинах и трещинах.

- Эмиль!

- Извини. Но надо как-то реагировать на твои слова. Если я буду молчать, то я засну.

Василий что-то говорит, но слова его тонут в раскатах грома. Небо, еще несколько минут назад ясное и безоблачное, закрывает грязно-фиолетовая туча. Она течет по небу как акварель по стеклу, неровно и быстро, оставляя просветы в одних местах и сгущаясь в других, и молния процарапывает на окне, залитом краской, ослепительные тонкие ломаные линии. Дождя еще нет. Воздух бредит... Ладно, своими словами: невыносимо душно, руль плавится под пальцами и раскаленный под солнцем автомобиль готов растечься как лужа, как озеро, как море, несущее смерть штормовое море. Я чувствую, что вновь проваливаюсь в сон. Летом в городе слишком жарко, знакомые улицы стали опасным местом, асфальт течет как река, а что дальше?.. Удивительно: течет не только небо, но и асфальт. Туча обгоняет нас и обрушивается дождем, в окно автомобиля врывается ветер, приносит с собой опьяняющую свежесть, терпкий запах донников, горячей от солнца травы и мокрой земли. Так пахнет смерть, Хентиаменти. Черт возьми, откуда во мне это слово? Летом в городе слишком жарко, летом в городе никто не знает, кто он... Хентиаменти... Хентиаменти... А ниже, навстречу туче плывут белые одиночные облака, легкие как дыхание, совсем прозрачные, в противоположную сторону, в то время как бескрайняя серая масса плывет навстречу тебе одному. И белые облака никогда не станут тучей. Совсем скоро мы просто потеряем их из виду, и все... Зря ты думаешь о смерти...

- Ты слышал?

- Нет, - я просыпаюсь от голоса Василия. Мы стоим в автомобильной пробке.

Я спал или смотрел на небо и не успел свернуть в один из переулков, и теперь мы стоим в пробке, зажатые с четырех сторон вопящими металлическими монстрами.

- Я буду художником, - совсем тихо говорит Васька, доставая сигареты.

- Вот здесь надо сказать: поднимите мне челюсть.

- Думаешь, не получится? - безо всякого вызова с надеждой в голосе спрашивает теленок.

- Я этого не говорил. Я как раз ничуть не сомневаюсь в твоих талантах. Просто я о них ничего не знаю. Поэтому как-то неожиданно слышать от тебя такое. И, кроме того, как ты себе это представляешь: днем ты грабишь банки, а вечером рисуешь картины, или наоборот? Рано или поздно бандит убьет в тебе художника. Не буду объяснять, почему. Так это и есть твоя сказка?

- Не совсем. Я уже год учусь на художника-иллюстратора в полиграфическом колледже.

- Год!? И ничего не говорил! Когда ты успеваешь?

- Я не часто туда хожу...

- Ну, а в чем сказка-то?

- Не знаю, как сказать... В общем, я влюбился в учительницу, которая ведет у нас эстетику.

- С ума сошел!? Какая-нибудь сорокалетняя старая дева читает тебе стихи Блока и восхищается музыкой Моцарта?

- Дурак ты, Эмиль! Она моя ровесница. И заметь: это не она в меня влюбилась, а я в нее. Поэтому это не она мне, а я ей читаю стихи Блока и восхищаюсь музыкой, правда, не Моцарта, а Бадаламенти!

- Успокойся. Я не вкладывал в свои слова какую-то отрицательную оценку ваших отношений. Все равно, сорок ей или двадцать один, между вами дистанция, которую не измерить всеми существующими единицами измерения: ученик и учительница. Я не собираюсь говорить тебе, что это пошло и аморально, потому что оба эти слова пошлые и аморальные. Но любовь эта не принесет ничего хорошего вам обоим. Как она-то к этому относится?

- Никак. Просто не говорит: "Убирайся отсюда", когда я остаюсь после уроков. Я вижу, что она занята или спешит, но не могу уйти, не поговорив с ней о живописи, о музыке, о кино. Она очень хорошо ко мне относится, и все. Ужасно скучаю сейчас по ней.

- А в любви-то ты ей когда-нибудь признаешься?

- Никогда! Неужели ты не понял, что в этом и есть сказка?

Чудовищно! Если бы я мог любить, не требуя любви от тебя... Вот я, например, тоже не могу и не смог бы. Получается любовь исподтишка: ходишь, вздыхаешь, боишься сказать, потом она выходит замуж за другого, ты не выдерживаешь, и если не прыгаешь с крыши, то признаешься ей в своих чувствах, она плачет, потому что всю жизнь тебя любила, но не знала, любишь ли ты ее, и быть с тобой она не может, потому что другому отдана и будет век ему верна. Как дурной, навязчивый сон, от которого отталкиваешься руками и ногами, но выбраться из него не можешь. Уж если не говорить, не петь, не кричать о своей любви к Женщине, то лучше вообще не любить, а так, трахаться со шлюхами Карлоса. Мне становится как-то нехорошо от этого разговора, будто кто-то ходит по моей могиле.

Васька молчит, смотрит куда-то в дождь и курит. Я не чувствую сигаретного дыма: все пространство вокруг автомобиля заполнено леденящим дождем и ветром. Впереди вдоль всей дороги прямо на автомобили падают, разрывая провода, высокие деревья. Осень... падают деревья... Но на улице лето. Деревья падают сквозь машины, тают прямо на глазах. И вновь падают, и вновь тают.

- Васька, - зову я. - Как ты думаешь, я сплю?

Он не отвечает, все так же смотрит в дождь. Когда я обращаюсь к нему еще раз и не получаю ответа, я понимаю, что уже давно сплю и жду кого-то, кто разбудит меня.

***

Незнакомая улица, и нельзя понять, какое сейчас время суток. Нет ветра и нет людей. Двери домов закрыты, и бесполезно стучать и просить убежища, чтобы хоть немного согреться и переночевать. Один среди этих мертвых зеркальных окон, в этом сером тумане, словно в мутной воде, под этим низким серым небом. Я не знаю, куда иду, или, если честно, - мне некуда идти. Словно кошмар - ночь, проведенная в промерзшем насквозь заброшенном доме без дверей и окон, где даже в самом дальнем углу было не спрятаться от ветра. А потом будто бы наступило утро, и надо было идти дальше. Но куда и зачем? От проклятья невозможно уйти, когда остается лишь страх, что я - это уже не я.

Чья-то извращенная фантазия вдруг превращала меня в Ганконера, и только в зеркалах я оставался прежним Келпи. В момент превращения мне становилось холодно, даже в самый жаркий день, и все магические силы моего брата переходили ко мне и делались неуправляемыми. Они несли только зло, смерть и разрушение, они убивали, убивали, убивали, и мне достаточно было лишь встретиться взглядом с какой-нибудь девушкой, как она тотчас умирала, умирала от любви ко мне, и это не метафора. Я стал носить черные очки и избегать общества, даже когда становился самим собой. Мы с Ганконером использовали все наши знания древней магии, я побывал у всех колдунов и ведьм: всё оказалось бесполезным, никто не смог снять с меня проклятье. Я ходил в церковь и просил исцеления у Бога, но он не стал говорить со мной и не подал мне знак. Сидя на ступенях храма, чувствуя, что не могу больше бороться со страхом и отчаянием, ощущая себя потерянным и забытым, я опустил голову на колени, чтобы никто не видел моих слез.

Тогда знакомый женский голос назвал меня по имени, и, подняв голову, я увидел перед собой Глэйстиг...

Я знал, что где-то живет моя фея, придуманная в детстве моим братом, что она обязательно должна прийти, как приходила в детстве, всегда невидимая, приносящая исцеление от болезней и избавление от дурных мыслей. Она все-таки придет, чтобы избавить меня и от этого проклятья, но уже не как бесплотный призрак, не как голос, говоривший когда-то со мной, не как ускользающий сон, а как девушка из плоти и крови. Но она не приходила...

Раньше я никогда не пытался найти ее в том мире, где родился и жил, никогда не оставлял свой город, чтобы отправиться искать ее в других городах. Мне казалось, что она всегда там, где я: невидимкой садится на мою кровать, дуновением ветра приходит через открытое окно, обнимает меня сладким запахом незнакомых духов и однажды материализуется из воздуха в моей комнате. Я ждал, но ожидание затягивалось. Я пытался увидеть ее в девочках, с которыми дружил в школе, в девушках, с которыми знакомился потом. И как только мне казалось, что я узнал ее, фея оказывалась самой обычной девушкой, ничего не знающей о магии и волшебных мирах, не умеющей творить чудеса. И чем больше я увлекался этими лишенными всякого смысла угадываниями, тем более далеким становился тот едва уловимый образ моей феи, который являлся мне во сне. И однажды она перестала мне сниться, я больше не слышал ее голос, не чувствовал запах ее духов и совсем уже другие ветры проникали в мою комнату через окно. Я уехал в другой город, но не для того, чтобы найти моею фею, а чтобы острее ощутить свое одиночество даже среди таких же колдунов и сказочников как я. Только со стороны мир волшебников может казаться таким единым, таким благополучным, на самом деле в нем каждый одинок, каждый сам по себе, не существует никаких кланов, нет никакого братства, и оттого так сложно в одиночку противостоять агрессивному вторжению реальности в наш хрупкий чудесный мир. И невозможно справиться с тоской по тому, что навсегда осталось в детстве, по сказочной фее, растаявшей вместе с последним сном о ней. Тогда приходит иллюзия, что путь назад существует - через алкоголь и наркотики, через временную смерть, но финал пути - лишь очередная депрессия, выбравшись из которой я окончательно потерял себя...

...Глэйстиг в длинном зеленом платье стояла на верхней ступени храмовой лестницы и смотрела на меня. С тех пор как мы виделись, прошло несколько лет, и за это время неприметный застенчивый ребенок, иногда появлявшийся у нас с Ганконером в сопровождении своей матери, превратился в красивую яркую девушку. Возможно, если бы наша встреча произошла где-то в другом месте, я никогда бы не подумал, что она и есть моя фея. Но здесь, у дверей, открытых во тьму храма, где мерцание свечей и скорбные лики, Глэйстиг стала для меня тем самым волшебством, которое является нам на короткое мгновение и которое так легко упустить навсегда. Едва улыбнувшись, она сказала: "Привет, Келпи!". Но именно эта почти незаметная улыбка подарила мне надежду, что рядом с Глэйстиг я снова смогу стать собой.

...В один из вечеров Глэйстиг вернулась домой необычайно счастливой.

- Мы с мамой заказали мне платье! - сообщила она мне с порога.

Я был поглощен работой: в тот момент я зашивал плюшевого волчонка, в котором только что установил музыкальный механизм - не какую-нибудь электронную пищалку, а механизм, играющий настоящую песню. Достаточно было слегка тронуть голову плюшевого зверька, установленную на специальной пружине, как тотчас музыкальный механизм приходил в движение, и начинала звучать музыка. У каждого зверька была своя песня. Вся сложность создания такой игрушки заключалась в том, чтобы синхронизировать движение пружины и работу музыкального механизма: песня должна была закончиться в тот самый момент, когда зверек перестанет качать головой.

Именно потому, что я был слишком увлечен своей работой, в ответ на радостное сообщение Глэйстиг я смог лишь рассеянно спросить:

- Какое платье?

- Свадебное, конечно же! Милый, ты что забыл, что у нас свадьба через месяц!? - она наклонилась ко мне, обвила мою шею руками и поцеловала со всей нежностью, какую только можно ожидать от любящей женщины.

И в этот момент я почувствовал боль, словно от укола, легкую, но пронзительную и внезапную, как предательство. Я не сразу понял, что всего лишь укололся иголкой, которую все это время держал в руках, но от этого укола словно какая-то колдовская пелена спала с моих глаз. Я не помнил ни того, что у нас с Глэйстиг свадьба через месяц, ни того, что мы вообще когда-то говорили с ней о свадьбе. Я смотрел, как падают на стол рубиновые капли: это не она, это не она... Я обернулся: Глэйстиг по-прежнему улыбалась. Я взял ее за руку, и, как это бывало прежде, мне явилось предчувствие: это не она. Я не смог увидеть ни нашего с ней будущего, ни ее прошлого, но предчувствие было слишком сильным, и опровергнуть его могло только одно.

- Я хочу спросить тебя..., - не отпуская ее руку, я достал из ящика стола разорванную железную цепочку - символ той связи, которая когда-то в легендарные времена существовала между моим кланом и кланом феи. - Нет ли у тебя медальона, который можно было бы носить на этой цепочке?

- Что это? - Глэйстиг наклонилась над моей ладонью. - Железка?! Ты же знаешь, что я ношу только золото.

Она выскользнула из моей руки и скрылась в спальне.

Теперь я точно знал: Глэйстиг не может быть феей из моего детства. Я собрал вещи, взял кофр с гитарой и ушел искать ту, которая сможет восстановить когда-то разорванную связь...

В ту ночь, которую я провел в заброшенном холодном доме, я видел странный сон, похожий на яркую вспышку, похожий на откровение. В этом сне была моя фея, и у нее впервые было имя... Почему-то во сне всех звали, как египетских богов: фею звали Исида, ее сестру, ту самую, которая в одном из снов Ганконера спасла его от смерти, - Нефтида, Ганконера звали Сет, и только меня почему-то называли Ангелом...

... В каком-то тихом полупровинциальном баре я жду Исиду. Лето. Только вчера закончились школьные приключения, где были волшебные загадки, и странные люди, и несколько страшных смертей, разыгранных словно в театре, и путешествие в город-призрак, и Князь в двух ролях одновременно: как хранитель школы и как алькальд, ведущий расследование, - и Борис Гребенщиков директор школы... А утром этот тихий бар, и холодное пиво, и память о том, что еще предстоит пережить кошмар провала на вступительных экзаменах, кажется мне обычным предчувствием или же предвидением будущего, которым больны те, кто привык жить не как все. И я - это только я. И нет этого чудовищного холода и превращений в Ганконера. И хотя меня называют Ангелом, я остаюсь собой, ведь и Келпи не было моим настоящим именем. Сет и Нефтида, наверное, где-нибудь слушают музыку или поют свои песни, или пьют ледяное саперави, или занимаются любовью, так или иначе, но они вместе и они счастливы. И только я опять не тот: не Осирис и, возможно, даже не Гор. Но я люблю ее и я должен сказать ей об этом. Я жду Исиду...

В баре пусто, даже бармен куда-то исчез. Откуда-то издалека и в то же время повсюду вокруг меня, как это обычно бывает во сне, звучит музыка. Я пытаюсь расслышать слова, почувствовать мелодию, но всякий раз они ускользают от меня, потому что во сне вообще очень сложно сосредоточиться.

Звенит колокольчик на двери, и она входит в бар со стопкой книг в руках светло, как это утро. И, хотя я не могу отчетливо видеть ее лицо, мне и не нужно этого. Я знаю, что сегодня она пришла тоже не просто так.

- Привет! Как твой выпускной? - она складывает книжки на краю стола. Я не могу прочитать их названия, потому что забыл где-то очки, слишком много выпил, и вообще во сне буквы редко складываются в слова и обретают какой-то смысл.

- Мне плохо, - отвечаю я. - У меня похмелье.

И это вместо того, чтобы сказать, что на мне проклятье, что мне нужна ее помощь, что я...

- У меня тоже так было, - говорит Исида. - Хочешь, отведу тебя домой?

- Я не хочу домой. Придется всем объяснять, почему у меня плохое настроение. Обязательно с кем-нибудь поссорюсь.

- Тогда пойдем со мной в библиотеку.

- Я же пьяный.

- Ну и что? С тобой мне будет не так страшно.

- Ты боишься идти в библиотеку?

- Не то, чтобы боюсь... Может быть, у меня просто разыгралась мания преследования. Но стоит мне прийти в читальный зал, как там появляется один и тот же парень, садится напротив меня и смотрит. Очень сложно не обращать на это внимание, но если взять себя в руки и углубиться в чтение, то он исчезает, будто призрак какой-то.

- Красивый?

- Да. В моем вкусе. Похож на Майкла Хатченса.

- Ты всегда ходишь в библиотеку в один и тот же день?

- Да.

- Тогда, ничего удивительного. Попробуй сменить день.

- Но это самый удобный для меня день.

- Тогда надо узнать его имя...

...буквы на одной из книг Исиды складываются в слово, и я читаю: Шелли....

- ...чтобы составить заклинание.

- Да, во сне всегда легко избавиться от какого-нибудь маньяка. А в реальности силы слова иногда недостаточно, - Исида поднимается и берет со стола книги, собираясь уходить. - Мой одинокий труп в библиотеке будет на твоей совести, Ангел. Позвони Сету, чтобы он отвез тебя домой. Один ты в таком состоянии не дойдешь.

Исида говорит это как старшая и смотрит серьезно. Неосторожным движением она зачем-то опять кладет книги на стол, они падают и рассыпаются по всему столу. Она садится рядом и обнимает меня. Я не вижу ее лицо, ее щека касается моей щеки, и она что-то шепчет мне, но слова тонут в урагане музыки, заполняющей пространство вокруг меня и дождем льющейся в мою душу, и пахнущие свежестью этого утра ее волосы едва касаются моих губ, и от сладкого аромата ее духов я почти теряю сознание. Только бы не заплакать от этого счастья, едва явившегося мне и тут же ускользающего их моих рук, только бы не заплакать от страха сказать ей о своей любви, и остаться в этом сне навсегда. Сквозь тонкую ткань ее платья я чувствую тепло ее тела, своим сердцем слышу стук ее сердца, и я говорю ей:

- Как мне найти тебя наяву?

Но она уходит, ничего не сказав. И я уже не могу сдержать слезы...

От тяжести этих слез я просыпаюсь на холодном полу полуразрушенного дома. Ветер стих к рассвету, и в пугающем безмолвии из разбитых окон серым туманом сочится утро. И в этом смертельном холоде мои руки еще ощущают тепло ее тела, и еще не развеялся запах ее духов. Я поднимаюсь, надеваю на плечо сумку и беру кофр с гитарой. Странный звук, похожий на стук копыт, заставляет меня обернуться: посреди этих развалин белая, почти прозрачная, словно сотканная из этого густого тумана, стоит передо мной лошадь, явившаяся из ночных кошмаров. Медленно, едва касаясь пола, она движется к выходу на лестницу, и мне странно слышать, как это бестелесное видение рождает такие громкие звуки, эхо которых хрустальным звоном дрожит в пустоте этого заброшенного дома. Я уже не вижу ее, и стук копыт стихает где-то высоко, где обрываются все лестницы, и остается только небо, такое бесконечно далекое и вечно манящее небо.

Я иду на лестницу: подняться выше нельзя, часть пролетов обвалилась, перила проржавели, и стоит до них лишь дотронуться, как они тут же обратятся в прах. Сквозь дыру в крыше видно небо, бледно серое, без солнца, без луны и звезд, пустое безмолвное небо. Раньше здесь была школа. Дотрагиваясь до стен, я слышу детские голоса и смех, перед глазами мелькают видения прошлого. И вдруг совершенно отчетливо:

- У меня есть Ангел-хранитель. Его зовут Алекс. Угадай, кто я? - чьи-то мягкие и прохладные руки закрывают мне глаза.

Не в силах произнести ни слова, я лишь пытаюсь хоть на мгновение задержать эти руки в своих руках, но они ускользают от меня. Я оборачиваюсь: никого нет, голоса и смех спрятались, видения прекратились. Какое-то странное тяжелое давящее чувство поднимается со дна моей души, словно я вдруг уловил биение чужого сердца, и оно стало моим и забилось рядом с моим сердцем, и вдвоем им стало тесно в моей груди. В страхе и оцепенении я опускаюсь на ступени лестницы. Мне хочется кричать, и я боюсь этого крика, который разрушит это безмолвие, и, стиснув зубы, сжав голову руками, я сижу без движений, потому что любое из них причиняет мне боль. И так же неожиданно, как почувствовал, в какой-то момент я перестаю ощущать биение второго сердца. И мне становится легче. Я чувствую в себе силы, чтобы подняться и идти искать ту, которую я люблю и которую иногда ненавижу, ненавижу оттого, что до сих пор фея, придуманная в детстве моим старшим братом, не нашла меня и не избавила от проклятья. И ненависть эта делает мою любовь к ней только сильнее и рождает во мне веру, что предсказанная встреча уже близка.

На полу среди развеянных сквозняком листов бумаги я замечаю пожелтевшую картинку "Исида и Гор в гнезде из папирусов", а рядом обгоревший клочок конверта, на котором сохранилась сделанная детской рукой надпись "от хозяйки белых животных". Взяв эти знаки с собой, я иду искать свою любимую.

...Чуть вдалеке яркий желтый свет расплывается масляным пятном в тумане. Единственное окно среди этого мертвого зеркального безмолвия манит путника своим теплом и светом. Когда я уже стою перед дверью в бар, тоскливый и пронзительный вой собаки заставляет меня обернуться: на перекрестке, который я только что прошел, стоит белая собака с красными ушами, точно красная кровь на белом снегу. Она пристально смотрит на меня и исчезает, как только где-то далеко начинает звонить церковный колокол.

Бар называется "У Майкла". Ниже вывески я читаю надпись: "Только для неудачников".

- Почти как у Гессе. И плата за вход - разум, - произношу я, кажется, вслух, потому что вышедший в этот момент из бара мрачноватый брюнет с таким знакомым лицом, задумчиво глядя вдаль, произносит:

- Ошибаетесь, молодой человек. Здесь плата за вход - удача или счастье. Что у вас есть?

- У меня нет ни того, ни другого.

- Тогда для вас - бесплатно, - он долго раскуривает сигарету в этом сыром воздухе и уходит вверх по улице, через мгновение его фигура исчезает в густом тумане.

Я вхожу в полутемный бар. Здесь почти по-домашнему тепло и уютно. Кое-где за столиками сидят люди, и помещение заполнено приглушенным шумом их голосов. Чуть слышно играет музыка, которая мне сегодня приснилась. Проходя к барной стойке, я вспоминаю, что вышедшего из бара человека зовут Князь, и что вообще-то я довольно давно и хорошо с ним знаком. Неужели я уже перестаю узнавать друзей?

Все стулья перед барной стойкой свободны, я сажусь на один из них, бросив свою сумку на пол и прислонив к стойке кофр с гитарой. Бармен, повернувшись спиной к посетителям, меняет диск в проигрывателе. Он делает это не спеша и, только наладив громкость и тембр, поворачивается ко мне лицом. Он чуть старше меня, довольно высокий, с темно-каштановыми волнистыми волосами почти до плеч. Черная шелковая рубашка на бармене расстегнута до пояса, все пальцы в перстнях, на шее темно-синяя, почти черная, линия, словно след от веревки, и карие глаза кажутся какими-то заледеневшими, словно это глаза мертвеца. Бармен двигается по-кошачьи грациозно, будто танцует. И если бы не взгляд мертвеца и эта странная линия на шее, я сказал бы, что такие парни нравятся женщинам: они знают себе цену и, уверенные в собственной красоте и силе, никогда не отказывают себе в знакомстве с понравившейся девушкой, ведь против их магического обаяния вряд ли кто-нибудь сможет устоять. Иногда я завидовал им, потому что сам никогда не был уверен в собственной неотразимости, ну, разве что, в последнее время, когда превращался в Ганконера, но в такие моменты эта сила становилась проклятьем.

Бармен, молча и бесстрастно, смотрит на меня. Я не спешу делать заказ и боюсь задать ему вопрос, приведший меня сюда: не страшно показаться смешным - страшно услышать и понять, что я ошибся, что все, чем я жил до этого вдруг окажется иллюзией, выдумкой, навязчивой идеей, что та, которую я люблю, никогда не жила, никогда не существовала на самом деле. И что тогда? Очередной танец на карнизе окажется вдруг последним...

- Скажите, не бывает ли среди посетителей бара девушки по имени Исида? - наконец спрашиваю я бармена.

- Нет, - он отвечает так, будто на самом деле говорит "да". - С чего бы египетской богине быть посетительницей нашего бара?

- А человек, который, возможно, называет себя Шелли, здесь тоже не появлялся?

- Английский поэт-романтик? Он давно уже умер. Кажется, утонул.

Нет никакого сомнения: бармен знает людей, которых я ищу, но, чтобы попасть в их мир, нужен особый пропуск, и бармен испытывает ко мне вполне обоснованное недоверие. Или это мне только кажется?

- Я не сомневаюсь в вашей начитанности, но если вы склонны верить знакам и снам, то прекрасно понимаете, что наш разговор не о литературе.

Вглядываясь в лицо бармена, я все больше убеждаюсь в странности его красоты, словно застывшей, не стареющей, вечной. Он не обычный человек, он кто-то другой, и именно это заставляет меня остаться и продолжить разговор.

- Однажды мне пришлось сыграть Шелли, - говорит бармен. - Но никто меня так не называет. А в сны я не верю, потому что забыл, когда в последний раз видел сон. Что будете пить?

- Водку. Всегда водку.

Только так можно было остановить внезапно накатывающую волну смертельного холода и боль, пронизывающую все тело, когда я становился Ганконером. Водка помогала оставаться собой, но тогда боль пробиралась в душу, и я терял сознание, засыпая пьяным сном, пробуждаясь в чужих мирах, за барными столиками, в мертвых городах, в домах незнакомых людей, в больницах еле живым с мечтой на губах и незаживающей раной в сердце.

В тот момент, когда бармен ставит стакан с водкой на стойку, и на мгновение мои пальцы нечаянно касаются его руки, огненная вспышка рождает в сознании видение: гостиничный номер, дверная ручка, веревка...

- Лучше бы ты умел видеть будущее, а не подглядывал в чужое прошлое, - голос бармена как удар по лицу возвращает меня в реальность, видение исчезает, водка выплескивается из стакана на зеркально-черную поверхность стойки.

- Я не могу видеть то, чего у тебя нет, и не может быть.

Бармен доливает водку в стакан и молча вытирает стойку. Затем протягивает мне руку и коротко представляется:

- Майкл Хатченс.

- ...Келпи, - я едва не называю свое настоящее имя.

Звенит колокольчик на двери, и она входит в бар, словно сновидение, сотканное из этого холода и мельчайших капелек тумана. Я почти не вижу ее, только длинное платье и распущенные по плечам волосы, отливающие медью в тусклом свете бара. Вместе с ней вновь возвращается ощущение, будто в моей груди бьются два сердца. И я понимаю: это она. Но я ничего не могу сказать ей и, когда она подходит к барной стойке, боюсь смотреть на нее. Я опускаю голову так, что из-за спадающих на лицо волос вижу только свои руки и руки бармена, но я чувствую ее рядом, и она тоже боится смотреть на меня.

Страстно желая исполнения мечты, мы ждем и боимся встречи с ней; доверяя знакам и снам, мы забываем о них в самый последний момент, принимая их за игру нашего воображения; мы боимся встречи взглядов, потому что боимся не прочитать в любимых глазах желаемого ответа; и мы боимся признаться даже самим себе, что мы, так долго искавшие друг друга, наконец-то встретились и дальше пойдем только вместе по одной и той же дороге, потому что с этого момента мы - одно целое; но, находясь так близко, мы ничего не делаем, чтобы стать еще ближе.

- Привет, Майкл! - слышу ее голос.

- Привет, детка! Замерзла? - я вижу ее руки в перстнях в руках бармена.

- Ужасно! На улице очень холодно. Вокруг меня холодно и внутри меня холодно. У тебя, наверное, тоже так бывает?

- Почему-то - нет. Наоборот, мне душно. Все время не хватает свежего воздуха.

- Прости. Это все, что я могла сделать для тебя.

- Что-то сегодня ты слишком грустно настроена.

- Грустно!? Попробовал бы ты научить гоблинов эстетике!

- Но это не главная причина?

- Не главная.

- Что собираешься делать?

- Пойду к себе, чтобы спрятаться в угол, затихнуть и умереть, - в ее руках мелькает маленький ключ, которым обычно закрывают дорожные чемоданы. Я чувствую, что она уходит, а я так ничего и не сказал ей.

- Это была Исида, - то ли спрашиваю бармена, то ли говорю это с полной уверенностью. Странно, что сны вдруг исполняются так неожиданно, когда уже ни во что не веришь и ни на что не надеешься. И не то, чтобы я совсем отчаялся: я по-прежнему читал знаки и шел по пути, который они указывали мне в абсолютной темноте, - но хорошие сны раньше никогда не сбывались. И вот все случилось: бар, музыка, девушка, Майкл Хатченс, колокольчик на двери, - и я не знаю, что мне делать дальше. Чудеса, которых так мало в этом мире и которые никогда не являются простым смертным, явились мне. И что сделал я, чтобы быть достойным этих чудес?

- Нет. Я же сказал, что здесь никогда не было девушки по имени Исида.

- А как зовут эту девушку?

- Я не имею привычки представлять человека за его спиной, - бармен говорит это с кошачьим дружелюбием, давая мне понять, что никто просто так не откроет мне ее имя, я должен узнать его сам.

- Вы сдаете комнаты постояльцам? - спрашиваю я.

- Да. Две комнаты из четырех пока свободны, - и раньше, чем бармен произносит эти слова, он протягивает мне маленький ключ, такой же, как был у девушки, словно он только и ждал моего вопроса. - Дверь на второй этаж справа от стойки.

- А для кого четвертый ключ?

- Может быть, для начала стоит узнать, у кого третий? - и, не дожидаясь ответа, бармен уходит, как актер со сцены, когда он произнес все слова своей роли.

Господи! если это она, то почему мне так плохо теперь? Почему не стало теплее? Почему лишь короткой обжигающей вспышкой ее сердце загорелось рядом с моим, а потом вдруг погасло, оставив во мне пустоту, словно выжгло всю душу? Почему вместе со смертельной болью заполнил эту пустоту холод, превращающий Келпи в Ганконера? А чего я ждал? чего я хотел? Чтобы она пришла, исцелила, избавила от проклятья и осталась навсегда со мной? Но что сделал для этого я? Даже смотреть на нее боялся, когда она была так близко! А теперь я опять один с этим ключом в руках, словно с ключом ко всем тайнам мира, таким ненужным и чужим, когда мне нужна всего лишь одна - тайна ее имени. Какое оно? Из каких звуков соткана его музыка, когда произносишь его вслух? И сейчас, когда я чувствую, как меняются черты моего лица, как черными волнами спадают на лицо и плечи длинные волосы, когда джинсовая ткань превращается в черную кожу - одежду грехопадения, когда в чехле лежит уже не гитара, а снайперская винтовка, когда в душе вдруг хищным зверем просыпается желание убивать, я не могу кричать и звать на помощь, потому что я не знаю, как мне ее называть...

Я выпиваю водку, чтобы загнать Ганконера на самое дно души и снова стать собой, забираю с собой целую бутылку, поднимаю с пола гитару и сумку и иду наверх, где на квадратной лестничной площадке четыре двери, и одна их этих дверей ее.

В моей комнате тихо и темно. Плотные шторы задернуты, и везде беспорядок. Здесь все так, словно я жил здесь всегда, словно отсюда спешил уйти несколько дней назад: дверцы шкафа открыты, одежда разбросана на кровати и стульях, на тумбочке лежат забытые мною очки, старинные часы Гофмана, как прежде, безмолвно стоят в самом дальнем углу. И только запаха ее духов, который мне приснился сегодня и которого я не почувствовал, когда она была рядом со мной сейчас, здесь никогда раньше не было.

Смахнув одежду на пол, я сажусь на кровать и раскуриваю сигарету. И хотя здесь можно быть кем угодно: Келпи, Ганконером, кем-то еще, - и это никому не причинит вреда и никого не убьет, я все-таки предпочитаю остаться собой, и я пью эту водку, уже не чувствуя ее вкуса, и одну за другой курю сигареты, пока пальцы не перестают слушаться, и я роняю зажигалку на пол, не добившись от нее огня. Тогда очертания предметов окончательно теряются в темноте и сигаретном дыму, и я засыпаю пьяным сном, чтобы когда-нибудь проснуться рядом с ней. Сквозь сон и сигаретный дым я продолжаю чувствовать запах ее духов и слышу тихий гитарный перебор и женский голос, поющий печальную песню, слов которой я уже не могу разобрать.

***

Хотя бы потому, что Гайавата застрял в автомобильной пробке, а Василий опаздывает на четверть часа, чего раньше никогда не происходило, я понимаю, что день будет неудачным. Понимаю - еще не значит, что верю, поскольку Мишка все-таки прав в своем убеждении, что с нами ничего не случится. К тому же, безвыходных ситуаций для меня с некоторых пор не существует. Поэтому я вношу некоторые изменения в план действий: без Гайаваты можно обойтись, поскольку он должен страховать нас только в крайних случаях, которых у нас никогда раньше не было, поэтому просто следует быть внимательнее, но без Василия обойтись будет сложно. Брать банк втроем нам еще не приходилось. Гайавате дан отбой, Карлос и Исайя должны подъехать к банку через двадцать минут, если, проезжая мимо библиотеки, они не увидят рядом со мной Василия, то все отменяется. И это мне совершенно не нравится.

Василий появляется за десять минут до проезда Карлоса и Исайи. Он идет со стороны автобусной остановки, а не от дома, останавливается рядом со мной, мы обмениваемся приветствиями. Я чувствую, что-то не так, что-то случилось с Василием за эту ночь: он ни разу не взглянул мне в глаза, вообще стоит ко мне вполоборота и смотрит куда-то сквозь дома, потом, раскуривая сигарету, поворачивается ко мне спиной. Такого свинства я никогда бы не простил, но выяснять отношения сейчас означает сорвать дело, поэтому я молча жду объяснений, пока еще позволяет время.

- Они убили его, - вдруг произносит Василий.

- Кого?

- Того парня, которому подменили пули на соревнованиях.

И все летит к чертям от Васькиных слов. Хладнокровие и осторожность - единственное, что нужно, когда идешь грабить банк. Васька сегодня никуда не годится, но отменять намеченное - значит расписаться в своей зависимости от чужих истерик.

- Нам пора, - напоминаю Василию, полностью погруженному в переживания этой ночи. Он выбрасывает окурок, и мы, не спеша, направляемся в сторону банка.

Я не хочу продолжать разговор, но надо как-то вывести Василия из состояния абсолютной прострации.

- Ты сам это видел?

- Да. Хотел вчера поговорить с ним, чтобы он добился пересмотра результатов, даже если придется подавать в суд. Хотел успокоить собственную совесть, чтобы выспаться перед сегодняшним...

- И все равно не спал.

- Не спал. Но, Эмиль, я не подведу тебя, сделаю все как надо.

"Не сделаешь, Васька. Все провалишь", - мысленно произношу я. Наверное, мы слишком спешим в этой жизни, и пора сделать остановку и хотя бы раз оглянуться назад, и вместо того, чтобы идти сейчас грабить банк, я должен остановиться и выслушать Василия, взять пистолет и пойти убить этих ублюдков, которые не стоят ни одной бессонной ночи моего лучшего друга. Но я не останавливаюсь, и думаю только о том, как сейчас будет в банке, а не о том, как плохо сейчас Василию.

- Они сделали так, будто это обычное уличное ограбление. Вечером, когда он возвращался домой, избили его в сквере, а потом... потом выстрелили ему в голову. Когда они уехали, я подошел к нему. Я не смог найти, где у него лицо. Все было черным от крови. А он был красивый. Я вызвал скорую, хотя она уже была не нужна ему..., просто, чтобы его увезли, чтобы он не лежал там, в сквере... Я ждал врачей рядом с трупом, чтобы к нему не подходили собаки.

Господи! Васька, зачем ты все это мне рассказываешь!? Зачем!? Я чувствую, как впервые у меня начинают сдавать нервы: не от ужаса, рассказанного Василием, а от ужаса, поселившегося в его душе. Он видит сейчас перед собой не меня, не раскаленную зноем улицу, не возвышающуюся над домами Башню Колдуна - так мы с Мишкой в детстве называли студию Александра, - а убитого красивого мальчика без лица и лужу крови, к которой подбираются бродячие собаки.

- Отец тоже там был. Я видел его в машине. Вчера, когда мы поссорились с ним, я сказал, что все расскажу тому парню, что отца вызовут в суд, и тогда раскроется не только подмена, но и все, все, все остальное. Если бы я не орал об этом, он был бы жив. Эмиль, получается, что я убил его?

- Нет! - я почти срываюсь на крик, не потому, что хочу переорать шум проезжающего мимо бульдозера, а потому что ненавижу эту преданность в Васькином голосе, в его глазах: как будто что-то зависит от моего ответа.

- Теперь не будет никакого суда. Я должен буду представлять страну на международных соревнованиях. Но я не сделаю этого, потому что сейчас мне плевать на всю страну.

Прекрати! Черт возьми, просто заткнись сейчас! Через полчаса я скажу, что тебе делать, но сейчас заткнись! Ничего этого я не говорю Василию...

Мы подходим к банку, у которого среди прочих машин уже стоит мерседес Карлоса. Я и Василий, молча поднимаемся к дверям банка, входим внутрь. Василий идет чуть впереди, он должен будет достать пистолет. Я знаю, что Карлос и Исайя входят за нами следом: один из них будет наблюдать за посетителями, другой - за входной дверью.

Мы проходим в другой конец зала, и Василий сейчас достанет пистолет и направит его на улыбающегося нам рисованной улыбкой менеджера, а я поздороваюсь, представлюсь и вежливо попрошу кассиров положить все деньги в полиэтиленовые пакеты.

Не знаю, что там происходит, но я вижу, как падает пистолет Василия, и от удара стали о мрамор все находящиеся в зале замолкают, поворачиваются в нашу сторону и застывают каждый в своей позе, словно выстроились перед фотографом или кто-то нажал на pause, и картинка остановилась. Почти сразу в этой абсолютной тишине раздаются два выстрела. Стреляет охранник. Василий наклоняется за пистолетом, я отталкиваю его, потому что знаю, что он сделает, и я не хочу этого. Еще один выстрел. Пистолет у меня в руках. Мы бежим чрез весь зал к выходу. Еще три выстрела перед тем, как мы выбегаем на улицу.

Первое, что я вижу - отъезжающий автомобиль Карлоса, не остановившийся ни на секунду, чтобы я и Василий успели в него сесть, и скрывшийся за поворотом к проспекту. На мгновение мир теряет краски, становится черно-белым, и все это солнце, весь этот ослепительный зной и ядовитые летние краски - всего лишь плохая декорация к старому телеспектаклю. Потом Василий, тоже черно-белый: "Эмиль у тебя кровь". Мы стоим среди развалин какого-то дома, и Васька растерянно смотрит на мою рубашку, потемневшую и мокрую от крови. Иногда краски возвращаются, иногда я опять вижу мир черно-белым. Вместе с ощущением цвета приходит чувство боли. Я вижу все короткими вспышками, и от этого начинается головокружение, предметы вокруг теряют свои границы, становятся неустойчивыми, зыбкими, готовыми рассыпаться. Я прислоняюсь спиной к полуразрушенной стене и смотрю, как на землю падают капли крови. Я-то думал: все будет иначе, я смогу выдержать, что угодно, я не буду, как киногерои, падать в обморок, потому что потом мне будет стыдно за эту слабость, но что-то не подчиняющееся моему разуму, что-то внутри меня не позволяет мне нормально двигаться, я делаю шаг, но все еще стою на месте. И сила воли здесь не при чем.

Вдалеке я слышу вой сирен.

- Что теперь? - спрашивает Василий.

- Надо уйти подальше. Только по одному.

- Почему?

- Потому что не думаю, что смогу уйти далеко. Ты пойдешь за Гонзой. Один ты до него быстрее доберешься. Я буду ждать вас в парке.

- Я дойду с тобой до парка, а потом пойду за Гонзой.

- Васька, какого черта ты еще споришь? Дай мне свой пиджак и делай, что я сказал!

Василий снимает пиджак и отдает его мне. Нельзя сказать, что он очень подходит к моей одежде, но сейчас неподходящий момент для привлечения внимания любопытных прохожих к моей персоне.

- Как видишь, все не так страшно, как тебе казалось, - я застегиваю пиджак. - А теперь исчезни. И если я обернусь и увижу тебя, пристрелю, и все. И никакой Гонза тебе не поможет.

Не думал, что будет так, что в этом городе, где я с детства привык ничего и никого не бояться, мне придется пробираться безлюдными, заваленными всяким хламом грязными дворами. На Желябова, 13 тишина...

Я прижимаю руку к животу, чувствуя, как горячая кровь течет из раны сквозь пальцы. Мир теряет краски, заволакивается густым туманом. Я почти ничего не вижу, но иду дальше. Медленно: каждый шаг - целая вечность. Наконец, понимая, что больше не могу идти, я поднимаюсь по ступеням храма всех скорбящих радости. Храмовые двери закрыты, я стучу, но они остаются закрытыми. Кажется, потом я спускаюсь вниз и иду к парку. Кажется, именно так и есть, ведь иначе, как я смог оказаться в трамвае? Я сажусь на свободное одиночное сиденье и проваливаюсь во тьму, чувствуя, как по капле уходит из меня жизнь.

Едва ли я прихожу в себя от громких криков, вошедших на одной из остановок людей: я по-прежнему почти ничего не вижу, только тени скользят передо мной, закрывая еле уловимый свет, и голоса разрывают потустороннюю тишину.

- Молодой человек, уступи место! - слышу я грубый женский голос, и чья-то рука трясет меня за плечо.

- Расселся! Делает вид, что спит! - говорит другой голос.

- Да он пьяный или наркоман! Ну и молодежь нынче пошла! - возмущается третий.

- Оставьте его! - прерывает возмущенные голоса приятный голос пожилой женщины. - Не видите что ли: он ранен? Вся одежда в крови.

Я опять проваливаюсь в бездонную черноту. И уже потом сквозь ресницы: белый потолок и белый день, и силуэт девушки, появившийся в проеме неожиданно распахнувшейся двери.

- Кто ты? - кажется, спрашиваю я.

- Я же говорила, что когда мы встретимся вновь, ты меня не узнаешь.

Так случилось, что, учась в техникуме, я не завел друзей. Я всегда держался несколько в стороне отчасти потому, что не хотел излишнего внимания к своей персоне, вокруг которой во многом благодаря журналистам уже тогда начинал складываться миф, отчасти потому, что мне вполне хватало общения с теми людьми, дружба которых была проверена детством и школой. Тем не менее, однокурсники часто обращались ко мне за помощью в написании курсовых и прочих работ как к одному из самых успешных студентов курса, а ребята из местной рок-группы неоднократно приглашали меня стать их клавишником, однако дружбу свою никто не навязывал. Новенький появился в нашей группе в самом начале выпускного курса и сразу вызвал у всех стойкую неприязнь, у всех, кроме меня, поскольку я относился к нему также ровно, если не сказать равнодушно, как и ко всем остальным.

Наблюдая со стороны за теми событиями, которые начали происходить в нашей группе с его появлением, было несложно составить представление о нем как о довольно-таки редком, я бы сказал: литературном, типе мерзких людей, само существование которых должно было бы считаться ошибкой природы. И хотя всем уже давно известно, что подлость - одно из тех качеств, благодаря которым человек занял особое место в животном мире, подлость новенького была просто безграничной, гипертрофированной. Наверное, сейчас, попадись на моем пути такой человек, я не постеснялся бы перешагнуть собственные моральные принципы и застрелил бы его исключительно из гуманистической цели: избавить мир хотя бы от одной мерзкой и подлой твари. Но я наблюдал.

Заняв удобную позицию молчаливого и безучастного созерцателя, я наблюдал, как новенький навсегда поссорил единственную девочку нашей группы и ее жениха, который был нашим старостой. Навсегда, потому что после случившегося девочка покончила с собой, шагнув из окна десятого этажа во время одной из наших вечеринок в квартире ее в тот момент уже бывшего бой-френда. Любимый ее, хоть и не простил ее за ошибку, которой она никогда не совершала, поспешил за ней, избрав для этого иной путь: пока мы суетились, вызывая скорую помощь и пытаясь помочь нашей еще живой подруге, он закрылся в ванной и вскрыл себе вены. Не думаю, что новенький влюбился в нашу подругу и, поссорив ее с любимым, пытался добиться от нее взаимности. Просто он видел счастье, и это счастье ему не принадлежало и никогда не могло принадлежать, и он убил это счастье.

Я наблюдал, как в тот самый момент, когда на экзамене у самого лучшего и принципиального нашего преподавателя новенький протянул ему зачетку, в аудиторию вошли те самые сотрудники в штатском, как разлетелись от ветра, распахнувшего окно, зеленые купюры из открытой преподавателем зачетки. Я наблюдал, как с торжествующим видом он сдает дипломную работу преподавателю, и как тот же преподаватель спокойно и строго объясняет действительно писавшему эту работу парню, что его диплом списан с диплома другого студента, и поэтому он не может защищаться в установленные сроки. Я наблюдал за всем этим в лучших традициях буддийского принципа невмешательства в чужую карму. Я наблюдал.

Однажды, впервые за все время пребывания в нашей группе, новенький подошел ко мне и сказал:

- Я знаю, что ты тот самый Эмиль, о котором пишут газеты.

Я ничего не ответил, просто пожал плечами и продолжил рисовать в блокноте мчащийся по волнам легкий барк с белоснежными парусами, наполненными свежим морским ветром. Я знал, что не просто рисую, что где-то в этот самый момент мой барк, появляющийся из ничего, рассекает волны далекого моря, и нет никого, по крайней мере, нет никого мерзкого, только где-то высоко в небе стонут чайки. Но он не уходил, ожидая ответа, и его тень погружала мой прекрасный корабль во тьму.

- Я никому не скажу, но ты будешь мне должен, - наконец, произнес он.

Это была просто классика! Единственный способ получить власть для подобных людей - найти слабое место у того, кто сильнее их. В эту ловушку мог попасть кто угодно, но только не я: я любил и умел рисковать. Я не боялся быть разоблаченным, потому что знал: что бы ни случилось, какая-то неведомая мне сила поможет мне выбраться из любой переделки, из любой неприятной ситуации, оставив только ни с чем не сравнимое чувство, лишь отдаленно напоминающее те ощущения, которые испытываешь на американских горках, преодолевая очередной вираж. Так было всегда, но не теперь. Что-то произошло в банке, что-то в механизме моего везения дало сбой, что-то перепуталось в волшебных словах и четко выверенных действиях.

- Похоже: ты не очень-то веришь в то, что я тот самый Эмиль, - спокойно произнес я.

- Почему это? - удивился новенький.

- Если бы ты действительно верил в это, то вряд ли говорил бы со мной в таком тоне.

На этом наш разговор закончился: кто-то из парней, отодвинув новенького как мебель, подошел ко мне и попросил найти ошибку в составленной им программе, и мы ушли в компьютерный класс.

Однажды, спускаясь на первый этаж, как раз в день того самого экзамена, когда новенький совершил свою очередную подлость, я увидел, как ребята из нашей группы окружили его под лестницей. Они явно не собирались читать ему лекцию о морали, и новенький прекрасно понимал это. Он представлял собой весьма жалкую картину: забившись в угол и застыв от страха, он с ужасом ожидал, когда парни из Братства справедливости решат его участь.

- Я так не думаю, - окликнул я парней, хотя мне не было никакого дела ни до них, ни до новенького.

- Эмиль! Он же сволочь! - возмутился один из обернувшихся на мой голос парней.

- Я знаю. Но вряд ли вы как-то можете это изменить.

- И что ты предлагаешь? Дальше терпеть его выходки?

- А ты предлагаешь убить его и тем самым покончить с его выходками?

- Думаю: я бы запросто убил его. Даже получил бы от этого удовольствие, - сказал другой парень.

- Может быть, это правильно: лишить его жизни, но стоит ли при этот портить свою?

Не знаю: действительно ли Братство справедливости убедили мои слова, но парни разошлись, даже не тронув новенького. После этого случая он неотступно следовал за мной, преданно заглядывая мне в глаза и вызывая у меня всем своим видом приступ тошноты.

В один из последних дней нашего пребывания в техникуме новенький обратился ко мне со странной, дурацкой просьбой:

- Эмиль, ты не мог бы сегодня проводить меня до дома?

- Ты что - девушка, что ли, чтобы я тебя провожал? - усмехнулся я.

- Я занял деньги у знакомых ребят отцу на операцию. Сумма большая - я накопить не смог. А ребята требуют деньги сейчас, угрожают мне, - он говорил вполне серьезно и впервые не вызывал отвращение.

- Сообщи в милицию, - посоветовал я.

- Кто там будет мной заниматься? - в его голосе прозвучала какая-то обреченность.

Но я согласился пойти с ним вовсе не из сострадания к ближнему, а только потому, что именно в тот день собирался заглянуть к Александру в студию, путь куда пролегал как раз мимо дома новенького.

Они вышли из арки, как только мы с новеньким перешли дорогу от военной академии к его дому: обычные дворовые гопники, ребята нашего возраста, которые больше болтают, чем делают.

- Ну что, когда должок возвращать будем? - спросил один из парней, видимо, главный. У него был комически надменный вид из-за того, что смотрел он, прищурившись, слегка запрокинув голову назад и склонив ее набок, активно жуя при этом жевательную резинку. - Ребята, я же говорил, что верну, но сейчас у меня нет, - испуганно промямлил новенький.

- Наши денежки нам сейчас нужны. Так что придется отдавать! - настаивал главный.

Я услышал, как что-то щелкнуло, и заметил в руке главного нож. Ситуация оказалась серьезнее, чем я себе представлял.

- Он же сказал, что вернет. А оттого, что вы ему угрожаете, деньги сами собой из ничего не появятся.

- Слушай, парень, мы тебя не знаем, - сказал главный. - Иди своей дорогой. А мы уж как-нибудь сами разберемся.

- Я так не думаю, - отозвался я.

Все, что произошло дальше, длилось какие-то несколько мгновений. Когда главный сделал шаг вперед, я, предугадав его намерение, отступил в бок так, чтобы новенький оказался за моей спиной. Кто-то из парней крикнул: "Стой, сволочь!", и я увидел, как новенький со всех ног бежит под арку и скрывается в одном из подъездов. Долю секунды позы парней, словно они были спринтерами перед стартом, выражали абсолютную готовность бежать за ним, и вдруг они словно окаменели. Я увидел ужас, настоящий неподдельный ужас, застывший в глазах главного, и только тогда я почувствовал острую боль. Я опустил голову и увидел в ругах главного окровавленный нож и расплывающееся у меня на рубашке пятно крови. Неожиданно завыла автомобильная сигнализация, и парни, как по команде, бросились врассыпную. Я остался один на пустынной улице, залитой слепящим солнечным светом.

Боль была настолько сильной, что первым желанием стало упасть на колени, как это делают герои кинофильмов, когда с ними происходит нечто подобное. Но я подумал, что глупо будет стоять на коленях по середине улицы, и я сделал шаг, потом другой. Медленно, стараясь не думать о боли и сохранять равновесие, я стал спускаться вниз по улице в сторону парка.

...Я долго стою, прислонившись к стене какого-то здания, выжидая, когда на улице, ведущей к парку, станет меньше прохожих. Наверное, в этом и заключается психология преследуемого: кажется, будто все знают о совершенном тобой преступлении и смотрят тебе вслед, и какой-нибудь добропорядочный гражданин обязательно поспешит позвонить в милицию или сообщит о тебе постовому. И хотя на мне надет Васькин пиджак, и кровь на ботинках уже успела покрыться дорожной пылью, темные пятна на джинсах и медленная нетвердая походка, как мне кажется, могут привлечь ненужное внимание. Но когда я выхожу на улицу, те редкие прохожие, которые попадаются мне навстречу, даже не смотрят в мою сторону. На самом деле это только кажется, что кто-то следит за тобой. Здесь или где-то еще можно лечь посередине дороги или у обочины и тихо умереть: никто тебя не заметит. И ничего личного, потому что каждый имеет право на заботы более важные, чем твое мертвое тело.

И в этом солнечном безмолвии улицы вдруг раздается школьный звонок, резкий и пронзительный, похожий на звук старого механического будильника, который стоит на прикроватной тумбочке в моей комнате. И я знаю, что еще немного и завод будильника закончится, но я никак не могу проснуться. Я оборачиваюсь на этот звук: на церкви всех скорбящих радости звонит колокол, но я слышу только звонок будильника, постепенно затихающий где-то вдалеке и уносящий с собой надежду на то, что я когда-нибудь проснусь. Из дверей церкви выбегают несколько подростков, одетых в школьную форму прошлого века: девочки в коричневых коротких платьях с белыми манжетами и воротничками, в черных фартучках и мальчики в темно-синих брюках и курточках с серебристыми пуговицами и нашивкой на рукаве, где на красном фоне восходит желтое солнышко над пустыми страницами раскрытой книги. И самое смешное: на детях пионерские галстуки. Дети рассыпаются в стороны: одни бегут вверх по улице к реке, другие исчезают во дворах. Двое подростков - мальчик с кудрявыми волосами и девочка с двумя коричневыми бантами на голове - подходят ко мне. Мальчик держит в руках стопку тонких книг в черных коленкоровых обложках, на которых золотыми буквами написано Новый Завет и нарисован золотой крестик: такие раздавали "Новые Гедеоны" в моей школе.

- Молодой человек, - обращается ко мне мальчик. - Купите книгу. Деньги пойдут на очистку города от всякого мусора.

И хотя сейчас меня не интересует очистка города, в которую я верю еще меньше, чем в Новый Завет, я все-таки спрашиваю:

- Сколько стоит книга?

- Дайте любую монетку или колокольчик.

У меня нет с собой ни того, ни другого, и я протягиваю мальчику десятидолларовую банкноту, которую нашел в кармане Васькиного пиджака.

- Такая пойдет?

- Не-ет. Возьмите тогда просто так, - мальчик протягивает мне одну из книг.

Отличная конспирация: сяду в парке под яблоней и буду читать Новый Завет. Кто подумает, что я только что пытался ограбить банк? Для убедительности не хватает рясы.

- Дети, а у вас случайно нет рясы?

- У нас нет, - отвечает девочка. - Спросите там, - она показывает в сторону церкви, откуда выбегают еще пять подростков с книжками в руках.

- Дети, а вообще-то, кто вы такие? - интересуюсь я.

- Мы - потерянные кластеры, - говорит девочка и, попрощавшись со мной, убегает вместе со своим другом в переулок к свадебному салону. Я вижу, как они останавливают двоих мужчин в серых костюмах, возможно, моих преследователей, и начинают предлагать им свои книги.

Я спускаюсь в парк по пыльной дороге мимо болота и пронзающей небо ветвями мертвой березы. Здесь в тени яблонь и молодых березок я сажусь на горячую от солнца траву. В парке никого нет. Тихо. Пахнет вереском: горьковатый пьянящий запах меда. Хотя, откуда здесь вереск? И совсем низко, касаясь земли, кружатся над парком маленькие черные птицы, то ли стрижи, то ли ласточки, и кричат: Salve! Salve! Не обо мне...

Жара поднимается от земли, и воздух дрожит, ломает очертания предметов, и все эти скамейки, фонари, крыша фабрики, завод на берегу болота стекают по асфальтовым дорожкам и впитываются в землю. И только трава, только земля, только вода, отражающаяся в небе, только эти облака и ивы, только эти яблони и березки, и кусты боярышника из страшной сказки остаются здесь навсегда. По трещинам дорожки, по разбросанной среди них скошенной траве идет Гавриил, идет никуда.

- Привет! - говорю ему я. - Надеюсь, ты пришел не для того, чтобы сообщить мне о смерти.

- О смерти, - эхом отвечает он и исчезает за поворотом.

Дина и Александр останавливаются невдалеке. Дина из прошлого века: в длинном платье, со стрижкой Маргариты. Она улыбается мне и говорит что-то вроде: "Здравствуй, Эмиль!" или "Прощай, Эмиль!". Александра уже не видно. Уходит и Дина. Из-за боярышника и высокой травы слышна музыка. Играют на маленькой эстраде, которой уже пол века как нет. Музыка льется как вода из рук любимой: сначала мертвая, а потом живая вода. И гитара, как капли дождя по крыше, и флейта, как молния во все небо, и барабаны, как близкие раскаты грома, и скрипка, как рвущийся ветер... И в этом урагане музыки - голос Бориса, как голос шамана:

Ветер, поднявшийся из земли, относит музыку, и я уже почти не слышу ее. И только теперь я замечаю на берегу болота девушку, хотя все это время я ощущал ее присутствие и чувствовал, что она смотрит на меня и знает, кто я такой. И мне кажется, что я видел ее раньше, что я был знаком с ней, но я никак не могу вспомнить ее имя, не могу вспомнить, где мы встречались. Возможно, она принадлежит к тем людям, чьи лица кажутся знакомыми с момента первой встречи и чьи имена, как правило, почему-то ничего не значат и ни с кем не ассоциируются. И встречая такого человека, ты начинаешь мучительно вспоминать, где вы могли видеться раньше, ты вспоминаешь все яркие моменты своей жизни, тусовки, учебные заведения, учреждения, где пришлось задержаться более чем на пятнадцать минут, но все это совсем не то. А потом вдруг начинают всплывать в памяти какие-то неясные образы, сиюминутные видения, обрывки фраз, и ты понимаешь, что вы встречались где-то во снах, других мирах и реальностях, поэтому и имена звучали тогда иначе и были наполнены иным смыслом. Вот и сейчас, словно одни кадр накладывается на другой, я вижу, как широкая и спокойная река течет поверх дорожки парка, а над водой выступают обломки старого деревянного моста, поросшего зеленым мхом и зияющего множеством маленьких дыр в прогнивших досках, будто это сказочное чудовище, совсем уже не страшное, умирая и прощаясь с этим миром, печально смотрит на него десятками голубых глаз. И там, где мост обрывается, я едва могу разглядеть крошечную фигурку девочки, словно сотканную из мельчайших капелек воды и воздуха. Лица я не вижу, но я знаю, что это она, и я слышу, как она говорит: "Идем на ту сторону!". Когда-то она была моим сном, теперь она вся превратилась в этот ветер, приносящий дождь. В белом платье, стилизованном под платье египтянки, хотя, может быть, просто в белом платье, она стоит перед раскрытым этюдником и рисует березу, мимо которой я шел в парк. Она не может ее видеть, потому что стоит к ней спиной, и я не могу видеть со своего места, что именно она рисует, но я знаю, что на ее холсте белые мертвые ветви березы молниями рассекают мокрый асфальт неба.

И когда новый порыв ветра растрепал ей волосы, и с земли поднялась пыль и сухая трава, девушка в египетском платье стала закрывать краски. Она собиралась уходить. Я знал, что должен сделать первый шаг и подойти к ней, и сказать: "Здравствуй, я так давно не был рядом с тобой". Но я не знал, что это будет так трудно, почти невозможно.

Я делаю движение, чтобы встать и идти ей навстречу, но едва заметная перемена в ней заставляет меня остаться на месте. Собственно, я не знаю, что в ней изменилось. Она не подавала мне тайный знак, не произносила ни единого слова, а если бы и произнесла, едва ли я услышал бы что-то в этом ветре и приближающихся раскатах грома, она даже не смотрела в мою сторону.

Хентиаменти, они уже здесь... они уже здесь, они ищут тебя. Хентиаменти...

Двое мужчин в серых костюмах подходят к девушке в египетском платье. Они что-то говорят ей или спрашивают: я не могу слышать их разговор. Они не могут видеть меня из-за деревьев, и лишь девушка в египетском платье несколько раз смотрит в мою сторону и, едва улыбнувшись серым господам, делает жест рукой, указывая на дорожку парка, ведущую к площади. Похоже, они удовлетворены и, немного потоптавшись на месте, словно не решаясь пригласить ее на танец, медленно идут к площади и совершенно исчезают из виду. Девушка складывает этюдник и идет в мою сторону, но приближающиеся из глубины парка голоса останавливают ее на полпути, и она сворачивает на одну из бесчисленных расходящихся тропок этого лабиринта.

Голоса приближаются, выходят из-за деревьев и становятся Васькой и Гонзой.

- Какого черта? - спрашиваю их. - Я чуть было не познакомился с девушкой, а вы все испортили.

- С какой еще девушкой? Во всем парке ни души. Мы и тебя-то уже не надеялись найти, - Василий выбрасывает окурок в траву.

Я хочу спросить у них, как они могли не заметить Мишку и Бориса, чьи голоса и музыку время от времени приносит ветер, но не делаю этого, не желая вызвать у Васьки и Гонзы подозрение, что у меня начался самый обычный бред. Пусть музыка и голоса поют только для меня.

Гонза садится на траву рядом со мной и открывает свой волшебный чемоданчик. Он расстегивает на мне пиджак и рубашку и сообщает откровенную глупость, что обе пули прошли на вылет. Можно подумать, что я сам этого не знаю. Я вдруг вспоминаю сцену в банке, будто вижу ее со стороны. И все это выглядит по-идиотски: дети забрались в сад за яблоками, а хозяин взял да и пальнул в воздух из дробовика, и геройства как не бывало, все бросились врассыпную, лишь бы не поймал хозяин. Глупо и смешно. Мы же взрослые люди. Я пытаюсь сдержать смех, но у меня не получается, и я начинаю хохотать.

- С ума сошел!? - возмущается Васька. - Ты что железный? Ничего не чувствуешь?

- Ни черта! - сквозь смех отвечаю ему.

Они с Гонзой переглядываются.

- У него болевой шок, - произносит Гонза. Он достает шприц, наполняет его какой-то жидкостью. Василий закатывает рукав моего пиджака, потом - рубашки.

- Это еще зачем? - спрашиваю я и пытаюсь отстранить руку Гонзы, в которой он держит шприц, но Васька оказывается сильнее меня. Легкий укол, и в меня вливается нечто враждебное, и оно подчиняет меня себе. И я уже не я.

- Что за дрянь? - равнодушно спрашивает мой голос.

- Тебе будет лучше, - заботливо говорит Васька.

Я смотрю в его красивые карие глаза, глаза глупого теленка, и вижу в них конец мира, вижу в них смерть, вижу, как на счет четыре падает на мраморный пол охранник, как в истерике, закрыв лицо руками, кричит какая-то женщина. Но я же помню, что Васька выронил пистолет, что он не мог стрелять из него, потому что пистолет подобрал я. Правда, теперь его у меня нет, нет его и рядом в траве.

- Васька, твой пистолет где?

- У меня, - Васька помогает мне подняться. - Где же ему еще быть?

И любые вопросы отпадают. Страшно услышать, что увиденное мною в его глазах было на самом деле. Но отчего же я этого не помню?

Мы идем по дорожке парка к проспекту. Гонза чуть впереди, Васька рядом со мной, готовый в любой момент поддержать меня.

Хентиаменти... Хентиаменти...

Что-то заставляет меня обернуться, и я вижу себя все в той же позе "Раненого" Курбе и оставленную мной книгу, подаренную мне кластерами.

- Кажется, мы забыли меня и книгу, - произносит мой голос.

- Идем, - говорит Василий. - У тебя что книжек дома мало?

Мы продолжаем путь в абсолютной темноте, словно во сне. Теперь слева я отчетливо слышу Мишкин голос и знаю, что там находится старая эстрада:

Музыка остается позади, и вместе с раскатами грома на землю обрушиваются потоки воды, но мы уже сидим в машине. Я вижу перед собой улицу и несущиеся по ней мутные реки, смывающие с дороги грязь и мусор. О чьей смерти приходил сообщить Гавриил? Хентиаменти... Хентиаменти... Дождь заливает лобовое стекло автомобиля, и город тонет в мутной воде. Я пытаюсь не засыпать, пытаюсь еще немного оставаться живым, но влившаяся в мою кровь враждебная сила навсегда затягивает меня в эту серую воду.

- Зачем вы это сделали? - успеваю спросить я.

***

Она была со мной всегда, с самого детства, маленькая фея в зеленом платье...

Не помню, сколько лет мне было тогда, но, кажется, в школу я еще не ходил. Был зимний вечер, и в окно нашей с Ганконером комнаты, закрытое плотными шторами, стучали снежные вихри - холодные руки Снежной Королевы. Я лежал в постели с высокой температурой, и мне было страшно. Родителей почему-то не было дома, со мной остался Ганконер. Старший брат всегда напоминал мне Юнатана, в то время как я, конечно же, до отвращения напоминал себе Карла. Ганконер постоянно был в окружении друзей и девчонок, многие учителя считали его не просто способным, а талантливым и даже одаренным учеником, он всегда все успевал, знал английский язык, писал стихи и музыку, учился в музыкальной школе, пел в школьном хоре. Как старший он всегда помогал маме заботиться обо мне: отводил в детский сад, помогал мне одеться и завязать шнурки, запрещал бегать по лужам, ходить по колодцам и трогать чужих кошек. И вот он остался со мной в тот вечер...

Ганконер подошел к моей кровати и потрогал мой лоб.

- Кажется, температура снизилась, - заметил он.

- Наверное, - отозвался я.

- Тебе получше?

- Немного.

Он принес мне теплый клюквенный морс и поправил мое одеяло.

- Я бы почитал тебе что-нибудь, но ты же все сказки уже наизусть знаешь. И потом у меня завтра физика, и мне нужно сделать один приборчик, - сказал Ганконер. - Постарайся заснуть.

- Я не могу. Я боюсь ветра за окном.

- Подумаешь, какая-то Снежная Королева! - абсолютно серьезным тоном произнес Ганконер. - Мы не должны ее бояться. Я знаю одну маленькую фею, которая сильнее всех злых ведьм на свете. Ей достаточно сказать слово, и ветер стихнет.

Как только Ганконер договорил, ветер за окном успокоился, и наступили тишина. Брат удивленно посмотрел на окно, а потом, как ни в чем не бывало, произнес:

- Значит, она уже здесь. Она всегда приходит через окно. Она говорит тебе: "Здравствуй!".

- Почему я не слышу и не вижу ее?

- Просто ты еще не умеешь.

- А я научусь?

- Конечно. Она сказала, что будет часто приходить к тебе. А сейчас спи, и пусть она тебе приснится.

Она не приснилась мне в ту ночь, но я постоянно думал о маленькой фее и приставал с расспросами к Ганконеру. Он передавал мне ее слова, но сам я так и не мог услышать или увидеть ее.

Она приснилась мне лишь несколько лет спустя. Тогда я опять болел каким-то чудовищным гриппом. Мне было настолько плохо, что я потерял всякую надежду на выздоровление. В полубреду-полусне я увидел эту девочку. Мы стояли в каком-то темном дворе рядом с забором, выкрашенным в малиновый цвет. Прямо в заборе была открыта дверь, а за ней была моя комната, залитая электрическим светом, и я видел себя лежащим в постели с закрытыми глазами и сидящую рядом со мной маму. Она вдруг обернулась в сторону открытой двери и сказала:

- Наконец-то ты пришла.

Тогда девочка-фея взяла мои руки в свои, и я почувствовал ее тепло, почувствовал настолько сильно и отчетливо, что понял: это не просто сон, это путешествие, и она стоит передо мной настоящая, живая девочка, и даже если я, как это обычно бывает, не запомню ее лица, прикосновение ее рук я запомню навсегда, я узнаю ее по этом прикосновению.

- Алекс, не уходи. Ты нужен мне, - произнесла девочка. И в этот момент я увидел, как закрывается дверь, и проснулся от холода. Видимо, температура резко снизилась: я чувствовал себя слабым, но впервые за несколько дней мне хотелось есть. Я позвал маму и Ганконера и сообщил им о своем желании.

- Слава Богу, милый, - сказала мама, - ты поправляешься.

Не знаю, почему маленькая фея назвала меня Алексом. Может быть, потому что ей надо было как-то меня называть, а настоящего моего имени она не знала, ведь и я не знал, как ее зовут. Я искал ее имя в книгах по магии и мифологии, нашел больше десятка имен, которые ей подходили, но так и не решил, как мне ее называть.

Не знаю, кто для кого был ангелом хранителем. Кажется, мне никогда ничего не было нужно, по крайней мере, такого, что я не смог бы сделать сам. Я никогда ее ни о чем не просил, мне было достаточно знать, что она где-то рядом, и слышать ее голос внутри себя. Единственное мое желание, которое я не мог исполнить сам, - найти ее в том мире, в котором я родился и в котором пока еще проводил большую часть своего времени, чтобы взять ее руки в свои, чтобы почувствовать их тепло или холод - неважно - и знать, что она никогда не исчезнет и никуда не уйдет. Ее просьбы и желания казались мне милыми и смешными. Посреди какого-нибудь урока, когда я почти засыпал под монотонный голос учительницы, фея вдруг звала меня:

- Алекс, Алекс! Милый Алекс! Мы опаздываем. Сделай, пожалуйста, так, чтобы наш трамвай пришел прямо сейчас.

Я улыбался ее просьбе, представлял какую-нибудь солнечную улицу, мою фею в смешном детском платье, подходящей к остановке трамвай и мысленно произносил:

- Желание исполнено, моя принцесса!

Она отвечала:

- Спасибо, Алекс. Я люблю тебя, Алекс.

И я тоже говорил, что люблю ее.

Зачем-то я убедил себя, что встреча с феей обязательно произойдет в то лето, когда я закончу школу. Я чувствовал, что окончание школы - это всего лишь черта, за которой меня ждет какая-то совершенно иная, неведомая мне пока, жизнь, и что этой жизни просто не может быть без моей феи. Все было неопределенно и странно. В отличие от многих моих друзей даже на выпускном вечере я не знал, что я буду делать после школы, я не успел хотя бы мысленно соорудить модель своего карьерного роста, расставить по местам учебу в вузе, получение престижной работы, свадьбу, рождение первенца, строительство дома и что там еще бывает. Мне было так странно обо всем этом думать. Я хотел заниматься музыкой и сочинять сказки, но мама, несмотря на свою принадлежность к древнейшему магическому клану, хотела для меня совсем не магического будущего, она считала сказки и музыку несерьезным занятием и мечтала, чтобы я, как и все нормальные дети, поступил в какой-нибудь вуз.

На вступительный экзамен по истории я шел с полным отсутствием знания предмета и полной уверенностью, что встречу мою фею. Как обычно, я взял с собой наш с Ганконером талисман - разорванную цепочку из белого металла, символ мистической связи с феей. Ни я, ни Ганконер не помнили, как эта цепочка появилась у нас, но мы твердо знали, что у феи должен быть медальон со звездой долины верности, который когда-то носили на этой цепочке. Это был знак, по которому мы с феей должны были узнать друг друга.

Я вытащил билет, сел на место, положил цепочку на парту и осмотрелся вокруг: девчонок было мало, и ни у одной из них на парте не лежал медальон. Сердце стучало быстрее от странной уверенности, что фея вот-вот войдет в аудиторию. Но она не приходила. Я смотрел в окно на низкое серое небо, которое никак не могло пролиться дождем, и понимал, что она уже не придет. Я встал, положил билет на стол экзаменаторов и ушел.

Дома я отдал цепочку Ганконеру:

- Она не нужна мне больше.

- Почему?

- Она больше не помогает. Все, что нужно, я смогу сделать сам.

- Ты думаешь, что мы ее просто придумали, что на самом деле ее нет?

- Она есть! Я видел ее во сне, в одном из миров, я говорил с ней. Но сегодня я смотрел на серое небо, и ее не было рядом со мной. Мы должны что-то сделать сами, чтобы наша сказка не кончилась вместе с детством, а не сидеть и не ждать, когда все случится само собой. Ничего само по себе не произойдет.

...Однажды я сумел подойти к ней так близко, что она едва не стала реальностью. Я представил комнату, ливень за окном и в голубом сиянии молний спящую девочку. Почему-то мне всегда казалось, что она чуть старше меня или моя ровесница, а она оказалась девочкой лет тринадцати-четырнадцати, значит, моя защита ей действительно нужна, и нужно исполнение ее желаний и вера в то, что я всегда рядом. Я хотел поцеловать ее, чтобы как в сказке этот поцелуй навсегда соединил нас, но как только я наклонился над ней, она открыла глаза, и видение исчезло.

Еще один раз я сумел вызвать это видение, в котором все ярко и почти физически ощутимо. Я сидел на краю ее кровати, чувствуя, как постепенно вера в силу сказочного поцелуя угасает от ощущения собственной обреченности, что все только иллюзия, которая растает от поцелуя, от прикосновения. И она опять откроет глаза, чтобы убедиться, что я ей не приснился, что я на самом деле рядом, и опять исчезнет, останется одна только реальность, где нет места сказке. И я опять не успею запомнить ее лицо.

...Со временем яркие краски детства тускнели, и казалось: их навсегда заменил серый цвет реальности. Ощущения детства, четкость линий и яркость красок мне вернули наркотики. Слишком поздно я понял, что не стал ближе к моей фее, а оказался в плену очередной иллюзии. Все разговоры, все метафизические встречи с юной феей в зеленом платье были придуманы тогда мною самим, настоящая фея уже давно не говорила со мной...

...Один из моих волшебно-ярких наркотических снов неожиданно закончился серым июльским днем. Я проснулся от ощущения чудовищного смертельного страха. Никогда раньше я не чувствовал ничего подобного. Вокруг было тихо и спокойно: дом стоял на месте, пожара не было, и никто не собирался меня убить, - но я ощущал себя животным, незнающим как выбраться из своей тюрьмы и готовым в исступлении бросаться на стены от охвативших его страха, отчаяния и ярости. И вдруг совершенно отчетливо, как если бы она была где-то рядом, я услышал голос моей феи:

- Как же так, Алекс?

И мне показалось, что она плачет. Я осмотрелся вокруг: ее не было рядом, - выбежал из комнаты, но и в других помещениях ее тоже не было. Но я слышал, как она плачет, и я сходил с ума оттого, что ничем не могу помочь ей, оттого, что уже не помог ей, когда она просила меня о чем-то, а я спал под воздействием наркотиков. И тогда все покатилось в какую-то бесконечную пустоту, словно бы мы с ней стояли на краю пропасти и держались за руки, и вдруг она отпустила мою руку, и камни под моими ногами обрушились в бездонную тьму. Я плакал и просил прощения, но она не отвечала мне. Я больше не слышал ее, не чувствовал ее, я больше не был нужен ей. Я не знал, как мне вернуть ее, и мне казалось, что я потерял ее навсегда. Среди бесконечных пьянок, заменивших наркотики, затяжных депрессий, постоянных переездов, беспросветного творческого кризиса, болезненных превращений, вызванных чьим-то проклятьем, я пытался сохранить в себе способность смотреть на мир глазами ребенка. И тогда мне казалось, что я вновь вижу ее, что она смотрит на меня глазами других женщин: глазами моей бывшей жены, глазами Глэйстиг, глазами всех этих красавиц принцесс, с обожанием и восторгом смотрящих на меня из зала, - что ее фигура в зеленом платье вдруг мелькнет среди толпы и исчезнет, что, казалось бы, в последнюю минуту моей жизни она говорит со мной устами соседской девочки, удерживая меня от смертельного прыжка на самом краю карниза. Как бы ни сердилась она на меня, как бы ни была сильна моя обида на то, что она бросила меня, но то, что связывало меня с ней, было сильнее нас, и ни я, ни она, ни кто-то другой не смог бы просто так разорвать эту нить. Мы лишь на время стали дальше, потеряв способность слышать друг друга, но мы по-прежнему чувствовали друг друга, хотя обида и всепоглощающая реальность не давали нам признаться в этом самим себе. Я чувствовал все, что чувствовала она, и я знал, что она чувствует все, что чувствую я, моя боль становилась ее болью, и ее боль становилась моей. Мне было страшно от этого, и я знал, что она тоже боится. Я знал, что даже если мы никогда не встретимся с ней, она умрет, только если умру я, и, что если вдруг она почувствует, что больше не в силах жить, то не смогу жить и я. Наша смерть будет неожиданной, внезапной, необъяснимой для наших близких и друзей. И только Ганконер и та, что его бережет, будут знать причину нашей смерти, потому что и они чувствуют то же самое. И в этой страшной и жестокой божественной игре у нас четверых завязаны глаза и связаны руки, и надо идти друг другу навстречу в абсолютной темноте, жертвовать и выбирать, и верить только сердцу, потому что глаза слепы, а слова обманчивы, потому что все равно больше нечему верить...

***

Я вошел в кафе. Здесь было прохладно и полутемно. Его я увидел в глубине зала на маленькой сцене. Он был одет в стильный белый костюм и напоминал мне снявшего свои крылышки и слегка повзрослевшего ангела Фальконе. Музыка Ангела была компьютерной, и я не любил такой звук, но в ней было нечто особенное: его музыка проникала в душу, сметая все преграды и открывая закрытые навечно двери, она разрывала сердце и вновь дарило ему жизнь, она сковывала движения, и нельзя было сделать и шаг, но она дарила крылья размахом во все небо. И я стоял и слушал, как раненым зверем плачет его голос:

Я слышал эту песню раньше, запись была просто ужасной, сделанной в домашних условиях, но уже тогда я понял, что группе "Цитадель Ц" не хватает именно Ангела - человека, который смог сделать песню из этого текста, пригодного разве что только для чтения.

Ангел закончил петь, поставил какую-то музыку в проигрыватель и жестом пригласил меня за столик между окном и сценой.

- Извини за дурацкий вопрос, но для кого ты пел? - спросил я Ангела.

- Для себя, - он улыбнулся. - Ты вот послушал. Может еще кого зацепило. Это же так - перевалочный пункт. Деньги на альбом и студию зарабатываю.

- И много платят?

- На пиво и сигареты хватает.

- Грустно. Я хотел пригласить тебя к себе в группу. Согласен?

Ангел задумался: то ли действительно не знал, что ответить, то ли просто ждал, когда девушка-официантка, которая принесла нам холодное пиво, отойдет от нашего столика.

- Можно, конечно, - Ангел раскурил сигарету. - Но, видишь ли, у нас был проект, на который нам просто не хватило денег. И я хочу, чтобы этот проект был реализован. И не только я этого хочу: девочки тоже и Сет. Очень хочется, чтобы мои песни, наши песни, звучали не только в этом чудовищном кабаке.

- Я помогу вам бесплатно записать альбом.

- Как это? - удивился Ангел.

- У моего отца частная студия звукозаписи.

- Видимо, что-то из твоей биографии от меня ускользнуло. Твой отец...

- ...Александр Юрьевич, - подсказал я.

- Не может быть! - с детским восторгом в глазах воскликнул Ангел. - Девчонки хотели ему наш диск отнести, хотели, чтобы он нашим продюсером был.

- Почему же не принесли?

- Страшно. Вдруг ему не понравилось бы. Тем более, что до этого я уже относил наш диск на радио.

- И что?

- Может быть, и получилось бы. Но совершенно случайно там оказался наш министр культуры. Принял так хорошо, чуть ли не с распростертыми объятиями. Как же: сам ведь рок-музыкант! Потом поставил наш диск и сразу же выключил. Посоветовал книжки почитать. А я столько книг прочитал, сколько ему до конца жизни не прочитать. И еще в пропаганде фашизма почему-то обвинил. Я так и не понял, почему. Мне обидно стало, я даже ничего не смог ему возразить, чтобы хоть как-то нас защитить. В общем, я ушел...

Ангел встретил меня таким веселым чертиком, теперь же он смотрел как будто сквозь меня печальными, словно потухшими, глазами и, не переставая, курил. Мне было слишком хорошо известно, что после общения с нашим министром культуры ни один нормальный человек не может испытывать положительные эмоции.

- Не подумай, что я предлагаю тебе сделку. Мне действительно нужно твое новое звучание. Нам никогда не хватало твоей эмоциональности, твоей экспрессии. Наша музыка слишком холодная, ледяная какая-то.

- Замечательная у вас музыка, - грустно произнес Ангел.

- Но я хочу, чтобы она была еще замечательнее, и хочу вам помочь. А на министра культуры наплевать! Нас ведь тоже не так часто можно на радио услышать, и даже концерты иногда запрещают, а с последним фестом вообще прокатили, потому что министру наши новые песни не понравились. Но нас знают, любят и понимают. Мы стадионы собираем, и хотя бы несколько человек там думают так же как мы. И у вас так же будет.

- Хотелось бы, - все так же грустно улыбнулся Ангел.

- Придешь в субботу часов в семь? Мы в старой подлодке репетируем.

- Приду. Все-таки надоел этот кабак, - но сказал он это как-то равнодушно, словно просто хотел отделаться, и вдруг совершенно неожиданно улыбнулся кому-то за моей спиной. Я обернулся: к нам шла девушка в длинном белом полупрозрачном платье.

- Привет, Исида! - громко сказал Ангел.

- Здравствуй, сын-Звезда! - ответила девушка.

Похоже, для этих двоих кафе было совершенно пусто. Они видели только друг друга, и теперь я готов был поверить, что Ангел пел для себя, но никак не для посетителей кафе: он просто вычеркнул их из своего мира.

Девушка села за столик рядом с Ангелом и поставила возле стены этюдник, который принесла с собой.

- Здравствуйте, - заметила меня, но даже не удивилась.

- Здравствуйте, - ответил я.

- Это Исида, - Ангел представил мне девушку, и я подумал, что они - скорее друзья, нежели влюбленные. - А это Михаил из группы...

- ... "Цитадель Ц", - закончила Исида. - Я догадалась. Очень приятно.

Я не замедлил сообщить ей о своей взаимной симпатии и расположении. Она в ответ улыбнулась и слегка поежилась, словно от холода или неловкости.

- Я, кажется, опять перепутал, кого следует представлять первым, - произнес Ангел, и на его щеках появился легкий румянец. Я почувствовал себя неловко оттого, что Исиду и Ангела стесняло мое присутствие.

- Неважно, - отозвалась Исида на слова Ангела.

- Я принесу тебе кофе, - Ангел встал из-за стола и пошел к барной стойке.

Я остался наедине с Исидой и совершенно не знал о чем говорить. Но молчание было гораздо хуже, чем глупый вопрос вроде:

- Вы художница?

- Я!? - Исида усмехнулась. - Можно и так назвать.

- А как еще можно назвать?

- Да как хотите, - Исида пожала плечами и посмотрела в сторону: Ангел отошел от стойки с чашкой кофе в руках и поставил ее перед девушкой. - Спасибо, Ангел.

- А Исида замечательные картины пишет, - словно отвечая на мой вопрос, сказал Ангел. - Покажи, пожалуйста, что у тебя в этюднике.

- Что у него в кармашках, моя прелесть? - смешно изменив голос, произнесла Исида.

- Не вредничай! - засмеялся Ангел.

- Она еще не дорисована. И ты прекрасно знаешь, что я не люблю, чтобы кто-то видел мои незавершенные картины.

- Вот хотел похвастаться перед человеком, какая ты замечательная!

- Черт из табакерки, ты слишком много болтаешь! Надеюсь, ты не начнешь декламировать мои стихи?

Они словно играли в какую-то словесную игру, смысл которой был известен только посвященным. Но не будь я здесь, эти двое вели бы себя точно так же. Я чувствовал себя так, будто для меня в этом спектакле просто забыли написать роль, но я не хотел быть обычным зрителем и не хотел уходить: их болтовня вводила меня в состояние мистического транса. Возможно, так слушают, так смотрят на нас Борисом поклонники, пришедшие в нашу гримерку после концерта. Но теперь по законам карнавала все было наоборот.

- Мне сон приснился, - Ангел сказал это, обращаясь только к Исиде. - Смешной очень.

- Расскажи, - попросила она.

- Представь: днем приснился. Я раньше на работу пришел. И заснул. Совершенно неожиданно. Такая ерунда приснилась! Как будто я учусь еще в школе. На мне форма такая смешная, темно-синяя, на пиджаке серебристые пуговицы, на рукаве нашивка: солнышко восходит над ненаписанной книгой. В городе черт знает что творится: улицы пустые, залиты таким неестественным ослепительным светом, и сирены воют. Не знаю, какие сирены и где, но звук такой раздражающий. А вдалеке выстрелы. Только я не слышу их, а ощущаю. Я и еще несколько школьников идем от церкви скорбящих радости. У нас в руках книжки - Новый Завет в черных коленкоровых обложках с золотыми буквами и крестиком. Мы должны продавать эти книги. Каждая стоит монетку или колокольчик. Если мы их не продадим, то кто-то умрет. И никто не знает, кто именно. Все как идиоты улыбаются на мой вопрос. И я не хочу идти с этими ребятами, которых не знаю, но иду, потому что думаю, а вдруг от этого зависит твоя жизнь или Нефтиды, или Сета, или мамы. Мы идем по улице и не видим ни одного человека. Книги продавать некому! Так отвратительной! И никак не проснуться. И тут, знаешь, просто удивительно: я вдруг ощущаю твое присутствие. Я не вижу тебя и даже не знаю, где ты можешь быть, но ты есть. И это так здорово! И как раз в этот момент, когда я ощущаю, что ты рядом, к нам подходит парень. Я видел его раньше. Определенно! В твоем сне про школу. Его еще так необычно звали. Мы предлагаем ему книжку, но у него нет ни монетки, ни колокольчика. И мы отдаем ему книгу просто так. И тут я понимаю, что уже никто не умрет. Никто! Потому что книжки надо было не продавать за деньги, а отдавать просто так! Потом мы встречаем двух господ в сером, вроде твоих старичков, только не в котелках и не старичков. Но они книжки не берут. И мне наплевать на это, потому что никто уже не умрет. И на этом я просыпаюсь. Светло так просыпаюсь.

- Как ты объясняешь этот сон для себя? - с серьезным видом, будто она спрашивает не про сон, а про какую-то важную научную проблему, спросила Исида.

- Пока не успел объяснить. Но одно я знаю точно: откуда у меня во сне эта книжка. У тебя дома такая есть, и я иногда по ней гадаю.

- Так вот почему у нее обложка уже отрывается!

Ангел засмеялся в ответ. И я подумал, что он и Исида были бы отличной парой. Я нисколько не удивился бы, если бы узнал, что они умеют читать мысли друг друга. Но Ангел еще совсем ребенок - насколько я знаю: он только что закончил школу, - а Исида кажется старше.

- Интересно, что означает колокольчик? Помнишь, мне тоже приснилось? - спрашивает Исида.

- А пусть остается загадкой. Так лучше.

- Сегодня я рисовала в парке недалеко от того места, где ты был во сне. Я не дорисовала, потому что начинался дождь. И знаешь, когда я уже собралась уходить, ко мне подошли два твоих господина в сером и спросили меня: не видела ли я в парке какого-нибудь подозрительного молодого человека. Они искали того, кто только что ограбил банк. Представляешь, Ангел, в наше время кто-то грабит банки. Не вскрывает банковские компьютерные системы, а использует давно забытый метод Джона Диллинджера! Романтика! Так вот, я видела того, кого они искали. И не только в парке. Я видела его еще раньше. И я отправила серых господ в другую сторону. Герои должны оставаться живыми.

- А, может быть, это и был Эмиль из наших с тобой снов? - задумчиво спросил Ангел.

Или это мне просто показалось, но меня буквально выбросило из только что испытанного мною состояния мистического транса в реальность, где Эмиль и его мало интеллектуальные друзья, очередной, очищенный ими от денег, банк, серые господа, вечно идущие по следу Эмиля, но не находящие его. Но ведь когда-нибудь они найдут его. А вой сирен я сегодня действительно слышал со стороны студии моего отца, и слышал их Ангел, когда спал. И ему снилось то, что Исида видела наяву. Но откуда им знать Эмиля? Словно они были знакомы с ним когда-то, во сне, как сказал Ангел. И оттого, что я плохо верил подобным вещам, мне казалось, что это Ангел и Исида мне снятся, и снится их разговор о снах, и сон этот, в котором я всего лишь наблюдатель, слишком затянулся, и уже пора как-то выбираться из него. И я не придумал ничего лучше, чем уйти из кафе. Я поднялся из-за столика и попрощался с Ангелом и Исидой.

- Значит, в субботу часов в семь? - уточнил Ангел.

- Да. Инструмент у нас есть. Так что приходи налегке.

Когда я вышел в фойе, с улицы в кафе вошли двое: молодой человек, чем-то похожий на Ангела, но больше - на цыгана, и девушка в длинном красном платье, не похожая на Исиду. Молодой человек закрыл перед входом в помещение большой черный зонт. На секунду из-за закрывающейся двери я услышал шум дождя. Девушка достала из сумочки расческу, отдала сумочку молодому человеку и подошла к зеркалу.

- Вид у меня, мягко говоря, панковский, - произнесла девушка, рассматривая себя в зеркале.

Судя по всему, дождь на улице был сильный, и ее платье внизу стало темным от воды.

- Сейчас бы в горячую ванну!

- Давай вызовем такси, - предложил молодой человек.

Его одежда была почти вся мокрая от дождя: наверное, он старался держать зонт так, чтобы его спутница как можно меньше промокла под этим ливнем, от которого даже зонт - не спасенье. Наверняка им пришлось идти по лужам, переходить бурные реки мутной воды, несущиеся во время дождей по улицам, и теперь они оставляют мокрые следы на выцветшей зеленоватой дорожке, которой покрыт пол в фойе.

- Ну уж нет! - ответила девушка. - Мы так долго сюда шли. Дождемся Князя. Он отвезет нас домой.

Они заметили меня, обменялись взглядами, ничего не значащими для меня, но для них имеющими больший смысл, чем любые слова, и я понял, что они узнали меня. И мы прошли молча: приветствия здесь ни к чему. Они будут уместны, когда между нами сотрется такая ненужная этим четверым грань между звездой и поклонниками, и их сказочные имена: Ангел и Исида, Нефтида и Сет - будут звучать чаще, чем мое имя, чаще, чем имя Бориса. Когда-нибудь мир ляжет к их ногам, даже если они этого не хотят. Теперь я понял, что им не нужна моя помощь и бесплатная запись альбома. И я уже не был так уверен, что Ангел придет на репетицию группы "Цитадель Ц". И, наверное, будет лучше, если он все-таки не придет, потому что сегодня наши миры не совпали ни во времени, ни в пространстве, и не совпадут уже никогда. Они просто будут растить свой сад, а я - свой, каждый в своем мире, и вопрос не в том, у кого получится лучше. Я открыл дверь и вышел на улицу.

Жаркий июльский ветер гнал по улице серую пыль и песок. Город умирал от солнца, он истекал знойным воздухом и мечтал о дожде, о тяжелых прохладных каплях, прибивающих пыль к земле, о ледяном потоке, льющемся по улице и превращающим грязный асфальт в прозрачное зеркало. Улицы были фантастически пусты. Редкие прохожие спешили спрятаться в магазинах и полутемных кафе, где на пределе сил работали кондиционеры и вентиляторы, и можно было купить прохладительные напитки. Площадка перед банком была пуста. Только парочка валютных менял мужественно ожидала клиентов. Несколько машин были припаркованы на стоянке возле банка и торгового центра, где находилась студия моего отца.

Я спустился к парку по пыльной дороге. Земля здесь стала каменной и растрескалась от засухи. От этого шаги мои звучали гулко, словно под ссохшейся коркой земли была пустота. Листва деревьев блестела от выступающего на поверхность сока. Деревья плакали от зноя, и асфальтовые дорожки под ними были мокрыми от их слез. Водоем высох почти на четверть, обнажив тинистое дно. Клочья сухой травы скользили по изрытым глубокими трещинами дорожкам, напоминая стаи странных животных, ищущих воду, добычу или бога. Так ли это важно, что они ищут?

Я дошел до последнего поворота, ведущего к центру парка. Здесь под деревьями трава была слегка примята, словно там кто-то недавно сидел. Я заметил в траве у самого края дорожки черный предмет: небольшую книжку или блокнот, - и наклонился, чтобы поднять его. На влажной коленкоровой обложке был нарисован золотой крестик и написано: "Новый Завет". Позолота стиралась от малейшего прикосновения пальцев, делая их золотыми. Листать книгу было невозможно: тонкие страницы размокли и слиплись, они даже не рвались, а расползались под пальцами, словно таяли. Текст последующих страниц просвечивал через верхнюю, сливался с ее текстом, получалась ерунда. Я отбросил книгу подальше, туда, где раньше была старая эстрада, от которой сейчас остались только никому не нужные воспоминания и деревянные столбики скамеек.

***

На самом деле, как бы ни пытались афиши убедить посетителей, это была не моя выставка, а концерт N. Моя выставка была лишь фоном для него. И, конечно же, я потерялась, в прямом и переносном смысле, среди знатоков станковой живописи и поклонников N. Если помнишь, ты остался тогда дома: после пикника накануне и купания в вечно холодном озере у тебя с утра поднялась температура под сорок, и вообще чувствовал ты себя тогда отвратительно, как настоящий панк. Наташка уехала с Эмилем домой после того, как малыш расстрелял из водяного пистолета очень известного доктора искусствоведения. Араун в очередной раз продемонстрировал свое высокомерное свинство и просто не явился на выставку, хотя и обещал, и даже трубку не взял, когда я позвонила ему перед самым открытием. N, пока не начался его концерт, был окружен влюбленными в него поклонницами и, не переставая, пил какую-то дрянь, смешанную с колой. Ему явно было не до меня, как, впрочем, и всем остальным. Я была совершенно одна, и мне это почему-то тогда не нравилось.

За день до выставки N, Араун и ты каждую минуту говорили мне о том, как это круто, что наконец-то будет моя персональная выставка, что наконец-то мир узнает о моем таланте. Араун сказал, что уже готовы буклеты с репродукциями моих картин. N совершенно неожиданно предложил дать небольшой акустический концерт перед закрытием первого выставочного дня. Ты, как главный организатор выставки, из скромности, конечно же, сообщил, что это самый первый и самый маленький из подарков, приготовленных тобой для меня ко дню нашей свадьбы. После такого заявления будущего супруга я могла дать волю фантазии и представить, какими же будут остальные подарки.

От нечего делать я ходила по выставке из угла в угол. Было просто обидно, что меня никто не замечает, и вопреки всем вашим заверениям, мир не вертится вокруг меня. Проходя мимо N, окруженного поклонницами, я услышала:

- А вы познакомите нас с художником? Очень интересно узнать, где он берет сюжеты для своих картин.

- Не он, а она, - поправил N. - Художницу зовут Дина. Я обязательно познакомлю вас.

Они даже не знали, куда пришли! То есть знали, конечно же, - на концерт N. Сюжеты моих картин их вряд ли интересовали. Мои картины всегда носили имена героев или названия мифов, которым они посвящены. Чтобы это узнать, достаточно подойти поближе к картинам и прочитать надписи под ними.

Неподалеку митьки совершенно искренне и по-доброму обсмеивали на своем чудесном языке мои застрявшие в прошлом картины. Я изо всех сил старалась не обижаться на них.

Другой подслушанный мною разговор состоялся между доктором искусствоведения, расстрелянным моим крестником, и молодой барышней, статус которой с первого взгляда не определялся: она могла быть как просто студенткой, так и любовницей прославленного доктора, или совмещать оба статуса.

- Что она заканчивала? - спросила барышня.

- Ничего. Это же очевидно. Она совершенно не владеет техникой.

Дальше я слушать не стала. Писать картины, как мне казалось, было единственным, что я делала действительно хорошо. Теперь же моя оскорбленная гордость должна была довольствоваться тем, что доктора наук убил Эмиль.

Я ушла с этого праздника жизни в комнату, которую администрация выставки приготовила для банкета. Я взяла со стола бутылку вина и устроилась в огромном плюшевом кресле у окна. Вино оказалось дрянным, но мне всегда раньше так казалось, поэтому было все равно чем, как и где, но лишь бы напиться прямо сейчас, чтобы не осталось и следа от обиды, а если вино действительно плохое, то и от меня - тоже. Под воздействием спиртного я мрачно планировала устроить торжественное сожжение своих картин после закрытия выставки.

Слезы, как и вино, не кончались, их даже становилось больше с каждой секундой, с каждым глотком вина. Успокоиться я не могла, да и не хотела. Когда открылась дверь и в комнату вошел высокий незнакомый мне блондин, я даже не успела поглубже вздохнуть и вытереть слезы. Поэтому я могла надеяться только на то, что в вечернем полумраке незнакомец не сможет как следует разглядеть мое заплаканное лицо.

- Какого черта? - как хорошо воспитанный человек спросила я.

- Никакого черта здесь нет, - ответил незваный гость и сел в кресло напротив, явно не собираясь уходить.

- Вас я тоже сюда не приглашала.

- Две тысячи лет назад люди были гораздо вежливее, - заметил незнакомец.

- Не знаю. Меня тогда не было. И, кроме того, сегодня я посетителей не принимаю.

- Я все равно не уйду: работа есть работа. Поэтому представлюсь - Гавриил, - излишне дружелюбно произнес гость.

- Не буду представляться. Если пришли на вы ставку, должны знать, чья она.

- Тем более что я сам все это действо организовал.

- В каком смысле?

- Я - хозяин галереи.

- Тогда можете оставить себе мои картины, - как можно более равнодушно предложила я, хотя вовсе не собиралась делать кому-либо подобные подарки: все-таки, как и любой художник, я была немножко влюблена в свое творчество, и никакая, даже самая обидная и злая критика не могла эту влюбленность уничтожить окончательно.

- Благодарю. Но боюсь, что вы будете потом жалеть о таком подарке.

- Никогда! - с особой патетикой в голосе выкрикнула я. - Хотя, если они вам не нравятся, лучше верните их мне.

- Ну, вот! - засмеялся Гавриил, видимо, прекрасно понимая, что я всего лишь играю. - Я же говорил: откажетесь от своих слов. Только что подарили и уже назад требуете. Я ведь и пришел-то, чтобы просить вас продать мне "Благовещенье".

- Я не продаю картины, - абсолютно серьезно ответила я. - Я их дарю, но очень редко. Сейчас как раз такой редкий случай. Могу даже подписать вам как единственному поклоннику дарственную на всю коллекцию.

- Не стоит. Договоримся, что в любой момент вы сможете забрать свои картины.

- Мне все равно.

Весь этот дружелюбный тон Гавриила с одной стороны весьма располагал к нему, хотелось верить ему, хотелось слушать его. Но, с другой стороны, что-то настораживало и даже пугало в этом спокойном, неизвестно откуда взявшемся человеке. Мне хотелось, чтобы ты был рядом, чтобы в тот момент меня утешал не этот странный незнакомец, а ты. Но тебя рядом не было.

- Равнодушие - плохое чувство. Хуже любви и даже хуже ненависти. Но вас можно понять: вы расстроены, выпили слишком много, волнуетесь перед свадьбой. Не знаю, утешит ли вас то, что я хочу вам сказать?

Его гипнотический голос завораживал, подчинял себе, и мне стоило большого труда после такого количества выпитого вина, сохранять трезвость мышления и не поддаваться его чарам.

- Скажите. Там видно будет.

- У вас будет ребенок. Мальчик. Но этот ребенок не будет сыном вашего мужа.

- Чей же это будет ребенок? - пытаясь не показать Гавриилу своей заинтересованности, абсолютно равнодушно спросила я.

- Вы все равно не поверите.

И мой гость растворился то ли в вечернем сумраке, то ли в пьяном тумане. Только на столе, там, где во время нашего разговора он чертил рукой тайные знаки, остался глиняный горшочек с белыми лилиями.

Чего уж теперь скрывать: видимо, я действительно напилась в тот вечер. Напилась так, что до сих пор не могу вспомнить ничего, что было после моего разговора с Гавриилом. Проснулась я утром... в постели N. Долго не могла понять, где я и что произошло. Только потом с ужасом поняла, что ночь я провела именно в этой постели. Быстро вскочила, стала одеваться, не прекращая думать о том, что не помню эту ночь, но что очень даже могу предположить, что в эту ночь происходило. В комнату вошел N. Он остановился в дверях, словно наткнулся на преграду - на ужас в моих глазах.

- Что я делала в твоей постели? - быстро спросила я.

- Спала, - с явным недоумением в голосе ответил N.

- Почему меня не отвезли домой? - я чувствовала, что срываюсь на истерику, ожидая его ответ: "Ты сама не захотела поехать домой" и тому подобное.

- До твоего дома было не добраться: мосты развели.

- Какие мосты? А где Наталья?

- Мосты разводные, а Наталья уже неделю живет в нашей новой квартире.

- Что за новая квартира?

- Да что с тобой, детка? Ты же сама придумывала дизайн для нашей с Наташкой квартиры! Ты, по-моему, еще не проснулась, - кажется, N действительно не понимал, что со мной происходит.

- А ты где спал?

- У Ильи на диване. А что? - и тут он понял "а что". - Если ты думаешь, что я... Ничего не было, детка! Ты была пьяная. И ты думаешь, что я мог с тобой так поступить?

- Ничего я не думаю!

Может быть, и правда ничего не было: все-таки, когда я проснулась, на мне было нижнее белье.

- Извини, что вчера так получилось, - немного успокоилась я. - Поеду домой объяснять Сашке свое отсутствие.

- Я вызову такси. У тебя же свадьба через час.

- Свадьба!? - я действительно удивилась, но не тому, что у меня свадьба, а тому, что я могла забыть, что у меня свадьба.

Не понимаю, Сашка, почему ты смеешься?..

***

Дождь кончился также внезапно, как и начался. Последние реки мутной воды стремительно несутся к стокам и с шумом настоящих водопадов исчезают в этих черных безднах. В который раз, приняв это бесполезное очищение, город медленно засыпает. Голоса детей, лай собак, перестук колес метафизических поездов, музыка сновидений из чьих-то окон звенят в стерилизованном воздухе как в хрустальном бокале, порождая ощущение пустоты, чистой смертельной пустоты. Ты кого-то ищешь, Хентиаменти? Тебе кого-то не хватает, Хентиаменти... Хентиаменти...

Я выхожу из машины. Небо, залитое розовой кровью заката, покрытое прозрачными серебристо сиреневыми облаками, расходится кругами, когда наступаешь на него. И рыжие ботинки темнеют от небесной влаги. К дому Дины можно пройти только по небу: его не обойти. Когда я встаю на крыльцо подъезда и ощущаю его прочность, небо остается за спиной, растревоженное моими шагами. Я не оборачиваюсь, поднимаюсь по лестнице к квартире Дины. Через открытые окна подъезда льется душный влажный летний воздух и растекается по ступеням, прилипает к серым крашеным стенам, остается на руках и лице, но мне холодно в этой жаре, холодно как мертвецу в этом мире. Ты, кажется, опоздал, Хентиаменти. Опоздал на целую жизнь, на целую вечность.

Дверь в квартиру Дины открыта, не распахнута, просто я вижу, что она не заперта на замок. Я стою на пороге. Чего я жду? Чего я боюсь? Я не знаю того, что я увижу за дверью, но ощущаю холод вокруг и внутри себя, и я открываю дверь и бесшумно вхожу. Пространство квартиры, утонувшей в вечернем сумраке, стремительно кружится перед глазами, как в фильме Браннаха, а потом взгляд останавливается на полоске электрического света, льющегося из спальной Александра и Дины. В золотистом сиянии комнаты я вижу Александра: он стоит на коленях спиной к двери, словно приговоренный к казни. Больше я не вижу ничего, потому что закрываю глаза и прислоняюсь спиной к стене прихожей. Мне не нужно видеть - я знаю, что Дина умерла. Я не хочу видеть ее мертвой, не хочу, чтобы мои глаза запомнили ее такой, и тогда она в платье из прошлого века с прической Маргариты позовет меня из открытого окна кафе и улыбнется мне, как улыбалась всегда.

Меня окружают чужие голоса и отвратительные, вызывающие тошноту запахи лекарств. Я не понимаю, о чем они говорят: слова их - простые сочетания, набор звуков - не имеют смысла. И только Мишкин голос прорывается сквозь эту разноголосицу и так отчетливо спрашивает меня: "Эмиль, наверное, смерть красива?.. наверное, смерть красива?.. смерть красива... красива...". Что же ты молчишь, Хентиаменти? Я вижу спины людей в белых халатах. Дверь остается открытой. Чужие лица заглядывают в квартиру, искаженные уродливым любопытством, они, не спрашивая, залезают прямо в сердце, и я не знаю, как их оттуда выгнать. Потом они исчезают за спиной Александра, стоящего в дверях.

- Эмиль, скоро Миша должен прийти, - слышу я голос Александра, звучащий словно в пустоте. - Скажи ему, что... - он не договаривает, поворачивается ко мне спиной и уходит, оставляя дверь открытой.

Появляется моя мать. Я не знаю: была ли она здесь все это время или пришла только что.

- Она всегда уходила в самый разгар праздника! - произносит она очередную свою метафору.

- О чем ты, мама? - спрашиваю я.

Она кажется мне какой-то далекой, ненастоящей, как актриса в черно-белом телеспектакле. Она говорит что-то еще, но я не слушаю ее. Я смотрю в комнату Дины и Александра: там больше нет золотого сияния, в углах затаилась тьма. Взглядом пытаюсь отыскать в этом полумраке Дину, ее хрупкую фигуру в глубоком кресле, где обычно она курит изысканные дамские сигареты в старинном мундштуке. Но ее нет, и глазам становится жарко. Комната дрожащей каплей падает вниз, остается только темнота и запах ее сигарет, смешанный с запахом ее духов.

- Мама, когда Мишка вернется, расскажи ему о том, что случилось. У тебя это лучше получится. Я не умею говорить людям о смерти, - я закрываю дверь в комнату и иду к выходу.

- А ты куда? - останавливает меня голос матери.

- Главное - прочь, а там все равно, - я оборачиваюсь в дверях. - Когда умер отец, кто сказал мне о его смерти?

- Я.

- Совсем не помню, как ты это говорила.

- Тебе было всего лишь пять лет.

- Какая разница?! Возраст тут ни при чем.

Я выхожу на улицу и не вижу неба, по которому шел к Дине, неба, посреди которого я оставил свой автомобиль. Солнце спалило небо, высушило его до мелкой грязной лужи.

Я сажусь в машину. Мне некуда ехать. Мне никуда не надо. Белая дорога впереди. Белое небо. Скрип тормозов на повороте - от этого еще холоднее, как босиком по снегу. Но чем дальше, тем будет быстрей... Я знаю, что можно не остановиться, не успеть остановиться. Но страшно только вначале. Потом уже все равно. О смерти я не думаю не оттого, что не хочу, просто не получается. Я слишком хорошо понимаю, что мне это не снится, что это не та проблема, которая сегодня кажется неразрешимой, а завтра решается сама собой, что это не проблема вообще, а нечто другое, что не удается понять. Я так часто видел смерть и до сих пор не умею думать о ней, говорить о ней. Мне стыдно, но это не то слово. Мне мерзко и отвратительно оттого, что я не дождался Мишку, чтобы сказать ему... Ну и как бы я ему это сказал? Они говорят, что губы ее стали сегодня как ртуть, что она ушла чересчур далеко, что ее уже не вернуть... Я понял это еще тогда, но мне мешало присутствие Александра. Я побоялся показаться смешным и не попал в этот мир... Я знал, что тогда еще было не поздно, что ее можно было вернуть, что это легко и что я умею это делать. И только сейчас я уже ничего не могу изменить, только не думать о смерти. Но есть ли среди нас хотя бы один, кто мог бы пройти ее путь или сказать, чем мы обязаны ей? Но чем дальше, тем будет быстрей. Все помнят отцов, но зовут матерей...

- Эмиль! Ты что не слышишь меня? Если ты сейчас же не остановишься, мы разобьемся! - слышу я справа голос Василия.

Какого черта он здесь!? Кто придумал его сейчас? Мне странно: я не видел его, я просто забыл о нем, я казался ему сумасшедшим.

Я останавливаю машину резко, так, чтобы на спуске в парк ее вынесло на асфальтовую дорожку и накрыло облаком пыли. Оконное стекло задымлено пылью и дождем... Я выхожу из машины. Василий что-то говорит, но пусть эти слова никогда никем не будут написаны, не будут услышаны. Я знаю, что не найду ее здесь, не встречу ее сегодня. Дорожки засыпаны золотыми и красными опавшими листьями. Они еще не успели превратиться в грязь от долгих осенних дождей, и ветер поднимает их и кружит в воздухе так высоко, что кажется, будто они падают с неба. Ветер не останавливает, не сбивает с ног, он пестрой змеей обвивается вокруг меня. Парк стал прозрачным, и сквозь изогнутые стволы яблонь и боярышника этого заколдованного леса видны другие миры, где в глубине парка девушка в длинном зеленом плаще говорит с тем, чье имя не произносят герои "Бильярда в половине десятого". И есть кто-то третий. Кто-то третий... И это не я. Я оборачиваюсь и не вижу белого ствола высохшей березы, которую она рисовала. Несколько лет назад березу спилили, когда на краю болота строили новый дом. Но она видела ее, Хентиаменти, видела ее сквозь миры, сквозь время и пространство...

Хентиаменти... Хентиаменти, сегодня тебе встречать гостей... Сегодня у тебя будет самая дорогая гостья. Ты помнишь об этом, Хентиаменти? Хентиаменти... Богиня идет в страну Запада. Открывай двери и встречай ее, Хентиаменти...

В открытое окно видно только небо, похожее на стену в Мишкиной спальне: такая идеально ровная синева, вся в легких белых облачках. И вот кто-то, нет, не с треском, со звоном, с дребезжащим звоном отдирает обои от стены. Конечно, ведь Мишка уже взрослый... Бело-голубыми клочьями небо летит мимо окна, падает вниз и обнажает грязно-белую, шершавую и покрытую трещинами стену. Теперь я понимаю, что это стена звенит: она разрушается, трещины увеличиваются, из них в комнату льется тьма, теплая и липкая как кровь. Я просыпаюсь, но продолжаю слышать звон рухнувшей стены. Потом я понимаю, что звонит телефон.

- Эмиль, ты ничего не забыл? Все уже собрались. Ждем только тебя. Хватит спать, соня, - слышу я голос Дины, но ничего не успеваю ответить, потому что голос исчезает из телефонной трубки, не слышно гудков, только пустота... пустота... пустота.

Я просыпаюсь. На белом потолке сиреневые тени. Потолок становится открытым окном с голубым небом и белыми облаками. Клочья неба со звоном падают вниз, и из трещины в серой стене сочится в комнату тьма. Я просыпаюсь. Где-то недостижимо далеко звонит телефон. Я встаю с постели, чтобы пойти в ванную. Я открываю дверь и вижу бессмертное картонное небо Магритта. Я просыпаюсь. В ванной свет и горячая вода. Медленно и бесшумно закручивается искрящийся водоворот над черной бездной стока. Движение воды зачаровывает, взгляд останавливается, и, кажется, будто этот водоворот затягивает тебя в зеркально черную пустоту. От этого кружения и слепящего электричества клонит в сон, глаза закрываются, свет, видимый сквозь ресницы, тускнеет, и вдруг неожиданно взрывается кроваво-красной вспышкой, и мир становится белым. Я просыпаюсь от холода. Парк тонет в снегу. Дорожек не видно, все покрыто ровной искрящейся на солнце белизной, не тронутой ничьими следами. Снег лежит на ветвях причудливых деревьев заколдованного парка. Тишина. Нет движенья. Не слышно звуков. Мир спит, как сказочная принцесса. На берегу замерзшего болота стоят черные человечки Магритта, стоят, повернувшись ко мне спиной, стоят молча и без движенья, как нарисованные. Резкий крик птицы разбивает тишину, словно хрупкое стекло. Птица сбивает крылом снег с ветки яблони, и прохладные легкие искры падают мне на лицо. Уродливый ворон - и он прекрасен на первом снегу в зимнее утро... Я оборачиваюсь и вижу рядом с собой старуху в длинных черных одеждах, похожую на японскую Ю-Бабу.

- Что там происходит? - спрашиваю я старуху, указывая на человечков Магритта.

- Похороны, - отвечает она.

- Здесь же парк!

- Здесь кладбище, Хентиаменти. Идем же, мальчик, к тебе пришла гостья. Не заставляй ее ждать, - старуха поворачивается ко мне спиной и идет вглубь парка медленно, как призрак, не оставляя следов на снегу.

Я не могу идти за ней. Мне холодно, и этот холод сковывает движенья. Я не хочу идти за ней. Она останавливается, оборачивается, ждет и, понимая, что я остаюсь, говорит:

- Тогда просыпайся, Хентиаменти.

Я провожаю ее взглядом и, дождавшись, когда она исчезнет за деревьями, вновь поворачиваюсь лицом к болоту.

У реки трава шелковая как в сказке, и ивы наклонились над самой водой. Она любила эти серебристые ивы, и завораживающее, погружающее в сон течение реки. Она любила слушать музыку и писать картины. Она любила длинные платья под старину и тонкие дамские сигареты. Она любила живые цветы и духи с запахом легкого весеннего ветра. Она веселой невестой была, но смерть пришла и она умерла...

Я стою вдалеке так, чтобы за спинами собравшихся не видеть усыпанный цветами гроб. Пытаюсь не думать о смерти, рассматриваю пришедших на похороны. Ближе к реке стоит Гавриил, мрачный и безучастный. Он уйдет первым, не дождавшись, когда гроб опустят в яму, и никто не заметит исчезновения Гавриила. Я не вижу лиц Александра, Мишки и Бориса: они стоят спиной ко мне. Рядом с Александром стоит моя мать, она плачет. Сейчас она не играет, она действительно плачет. У нее больше нет подруги, которая всегда была готова решить ее проблемы, воспитать ее ребенка и просто выслушать ее болтовню. У нее больше нет никого. Здесь же, в первых рядах, где обычно стоят только родственники и близкие друзья, я вижу министра культуры. Он без охраны: крепкие парни в хороших костюмах ждут министра около его машины. Он произносит речь. Он говорит тихо, и я не слышу его слов. Пришли коллеги Дины, и среди них взгляд выделяет человека в черных джинсах и черной джинсовой рубашке. Здесь все в черном, но, кажется, что этот человек не может носить одежду другого цвета. У него темные волосы и карие глаза, глаза одинокого человека, глаза знающего тайну этого мира чернокнижника. Мы смотрим друг на друга, словно пытаясь вспомнить, где мы виделись раньше, пока я не теряю его во все увеличивающейся толпе.

Большинство из присутствующих никогда не знали Дину. Это любители бесплатных зрелищ, которым доставляют одинаковое удовольствие свадьбы и похороны, митинги и дорожные происшествия, самоубийцы на крышах домов и пожары. Чужие женщины начинают плакать и причитать, словно они потеряли самого близкого человека, хотя, на самом деле, им все равно. Когда сквозь этот всеобщий вой до меня долетают звуки падающей на крышку гроба земли, я понимаю, что от этой музыки можно сойти с ума. Я иду между могил, и там, где они заканчиваются, и уже не слышен этот искусственный плач, я спускаюсь к реке. У самого берега вода настолько прозрачная, что видно каменистое дно. Я опускаюсь на колени, чтобы наполнить ладони ледяной влагой. Я смотрю, как сквозь пальцы проходит вода, черная, непрозрачная, мертвая. И только темная вода, на сотни лет темная вода...

Проснись, Хентиаменти. Проснись...

Все разошлись по домам. Остались только я, мама, Мишка и Александр. Не знаю, когда я все это заметил, но других лиц за столом я не помню. Может быть, нас и было-то четверо. Точно не было Борискиного отца. Об остальных ничего не могу сказать.

Ощущая себя выброшенным из реальности, не способным думать, разучившимся чувствовать, я знаю только один вопрос: почему отец Бориса не пришел на похороны? Но я не пытаюсь найти на него ответ, важен сам вопрос, хотя я и не знаю, почему. Способность оценивать окружающий мир возвращается, когда я понимаю, что все это время держу в руке пирожок с рисом, просто держу его и все. Передо мной стоит пустая чистая тарелка, в стакан налита водка. Где я был?

Словно звук неисправной водопроводной трубы во время сна, голос матери заставляет меня повесить замок на дверях в небытие.

- Эмиль, ты так и не научился вести себя в обществе, - начинает мама свое очередное нравоучение. - Твой безалкогольный принцип жизни совершенно не уместен на поминках по умершему человеку, тем более, столь дорогому всем нам.

Поминки по умершему человеку! Свойственная маме излишняя эмоциональность опять не позволила ей говорить грамотно. Разве могут быть поминки по живому человеку?! Мне становится смешно. Я знаю, что Дина засмеялась бы первой. Сначала на лице должна появиться скептическая улыбка, затем с ее губ слетает очередная колкость в адрес подруги и смех, ее неповторимый смех.

Я не смеюсь. Не потому, что это не уместно, а потому, что мама рассчитывает на этот смех или хотя бы на банальную грубость с моей стороны. Ей неприятно это неловкое молчание - надо устроить скандал. Я оставляю ее реплику без ответа. Это ей не нравится, ей нужно взорвать эту тишину, сделать себя центром внимания, удивить, превратиться в сенсацию. И она знает, как это сделать:

- Миша! - она делает многозначительную паузу. - Думаю, что теперь ты должен узнать всю правду.

Сразу понятно, какие фильмы смотрит моя мать. Разве нормальный человек скажет так, как она?! Но для нее это звездный час: двадцать лет она мечтала сообщить Мишке, что его настоящий отец - N. Не знаю, что заставляло ее молчать все эти годы. Смешно думать, что она не говорила этого из-за Дины, но сейчас это выглядело именно так, словно смерть Дины сняла с моей матери обет молчания. У нее сейчас такое лицо, словно она вот-вот скажет голосом, полным театрального трагизма: "Миша, теперь ты - сирота!". От этой мысли мне снова становится смешно. Но теперь это нехороший, злой смех. Не знаю, что меня больше злит: обида ребенка, подкинутого на воспитание чужим, хотя и самым лучшим в мире, людям - раньше-то я думал, что я мешаю ее личной жизни, а теперь вдруг совершенно ясно понимаю, что она просто завидовала Дине: Мишка был похож на N, а ее сын - черт знает на кого, - собственная беспомощность - думал, что я бог, а моя божественная воля оказалась неспособна воскресить Дину, - смерть идеального мира - потому что без Дины семья уже не может быть идеальной, - бездействие Александра - нельзя же молча смотреть на то, как на твоих глазах уничтожают все, что когда-то было твоим! А ведь она ждет, что Александр что-то скажет, возразит ей. Так ей было бы интереснее. Но он молчит, застывшим взглядом смотрит куда-то в центр стола, где находится видимый только ему Алеф. И я тоже молчу, когда она произносит:

- Миша, твой настоящий отец не Александр. Твой настоящий отец - N.

Она могла бы с таким же успехом сказать это в полном одиночестве: все равно ей никто не отвечает. Мишка сначала смотрит на отца, потом на меня. В его глазах нет удивления, только какая-то просьба. Но, черт возьми, какая? Александр слишком поздно почувствовал взгляд сына и растерянно смотрит на нас, не зная, что он должен говорить, его взгляд потерялся и уже не мог найти свой Алеф. Мне становится неловко и стыдно за Александра. Пора уходить.

- Зачем ты это сказала? - спрашиваю я у матери.

- Кто-то должен был это сказать.

- С чего ты взяла, что этим "кто-то" должна стать ты?

- Не кричи на меня! - на ее глазах появляются слезы, хотя я и не думал кричать на нее. - Ты хочешь устроить скандал?

- В любом случае, ты меня опередила. Не знаю: стыдно тебе или нет, но прямо сейчас мы едем домой.

Она встает из-за стола первой и быстрым шагом направляется к выходу, а, выйдя за дверь, почти бежит к моей машине. Я не спешу: я знаю, что Мишка идет за мной.

- Эмиль! - окликает он меня, когда мы выходим из подъезда.

Я оборачиваюсь. Мне не понятен смысл просьбы, которая читается в его глазах, иначе я никогда не сказал бы ему этих слов:

- Можешь не волноваться, Мишка. Отрицать ее слов я не буду: N, конечно, твой отец. Но кто мой отец, думаю, не знает даже она. Так что, никакие мы не братья.

Я не жду ответа: надо отвезти маму домой, а самому, наверное, повеситься или застрелиться.

Хентиаменти... Вода пребывает. Раскаленный под солнцем песок. Она - не жизнь, а яд, горький вкус ее остается на губах. И смерть, смерть, смерть... Только смерть. Небо из под воды кажется дрожащим и ненадежным, текущим вслед за рекой на Север. Твердь разбивается и миллиардом звенящих осколков падает в эту темную воду. Проснись, проснись, Хентиаменти...

Я просыпаюсь. Рука инстинктивно хватает телефонную трубку. Вода льется через край ванны на пол. Я закрываю кран. В телефонной трубке кто-то говорит. Но я продолжаю слышать несмолкаемые звонки. Я прошу подождать. Звонят в дверь. Я одеваюсь. За дверью возмущенные соседи снизу. Я отдаю им содержимое своего бумажника и обещаю ликвидировать потоп.

Нет времени. Нет названий и имен. И эти смешные вопросы: кто я? где я? Я возвращаюсь в комнату и говорю в телефонную трубку:

- Я слушаю.

- Это Михаил, - и голос, представившийся именем моего брата, кажется мне чужим, как кажутся чужими лица родных человеку, потерявшему память. И он согласен верить, что это его мать и отец, что это его жена и брат, но он не в силах самостоятельно вспомнить их имена, и он ничего не знает об этих людях, а сознание способно рождать лишь кошмары: я все забыл, я все забыл...

Я молчу. Из тысячи глупых вопросов выбираю самый глупый, что-то вроде: "Какой Михаил?". И ответ на этот вопрос должен либо вернуть меня в реальность, либо запутать еще больше, тогда, как во сне, придется примеривать чужие лица и голоса на так хорошо знакомых тебе людей.

- Мы вместе в школе учились, - слышу я голос в трубке.

Я помню: он был высокий, красивый, мечта всех девчонок класса, но он всегда был равнодушен к их восторженным взглядам. У нас с ним была группа "Дом Астерия", но после выпускного вечера мы прекратили репетиции, решив, что слишком часто возникающие творческие разногласия мешают нормальным дружеским отношениям. Были и другие причины. Он поссорился с родителями, ушел из дома, ночевал, где придется, почти забросил учебу. В то время я редко видел его. Он всегда был одиночкой, и ему гораздо легче было находиться среди чужих, ничего не значащих для него людей, которым плевать, что происходит в его душе, нежели прийти к единственному проверенному другу и, исповедавшись, переложить на него хотя бы часть своих проблем. А я не пытался найти Михаила, потому что знал: он не примет моей помощи. Он был не тот человек, которого надо жалеть, который позволил бы себя жалеть.

Я слышал: у него была тогда девушка, не из тех, к которым он относился как к вещам, считая их слишком глупыми, слишком приземленными, нужными ровно настолько, насколько человеку нужна зубная щетка, а ее, как известно, меняют раз в три месяца. Девушка Михаила была той, кого люди обычно называют настоящей любовью. Я ничего не знал об их отношениях, но закончились они слишком быстро. Видимо, его Белая Богиня обошлась с ним слишком жестоко, отомстив за все то презрение и равнодушие, с которым Михаил относился к другим женщинам. Богиня многолика, и даже в самой глупой из домохозяек она оставила едва заметную частичку себя. Михаил не умел это видеть. Среди его песен было мало песен о любви, но все они были обращены к какому-то мистическому идеалу женщины, к той самой Белой Богине, к ногам которой мужчина-поэт готов положить весь мир и свою жизнь. Она не приняла его жертву или потребовала от него большего, но в его песнях она осталась навсегда, далекая и безучастная к судьбе вечно умирающего лирического героя, но всегда любимая. Я так и не узнал, как звали девушку Михаила.

Была уже почти ночь, когда Михаил пришел ко мне домой. Он попросил переночевать. Не снимая куртку, сняв только ботинки, он лег на диван и заснул, больше ничего не сказав. Утром он сидел в кресле, молча, нервно курил. Это молчание было его самой искренней исповедью. Я знал, что любой мертвец чувствует себя лучше, чем Михаил. Я помнил, что он был похож на бога, но стал похожим на тень... Он пришел ко мне, как приходит в последний раз перед смертью животное, чтобы попрощаться с хозяином и не возвращаться уже никогда. Он сказал, что его выгнали из университета, и он всерьез занялся музыкой, помирился с матерью, но живет в съемной квартире, потому что никогда не помирится с отцом. Михаил спросил, чем занимаюсь я. И, хотя я знал, к чему это может привести, я сказал ему, что уже два года не пишу стихи и редко сажусь за пианино, что закончил техникум, стал бандитом и собираюсь служить в армии. Два последних факта моей биографии окончательно поставили крест на нашей с Михаилом дружбе: он не собирался иметь никаких дел с бандитами и теми, кто служит продажным политикам. Я не стал искать встречи с ним, считая, что если наша дружба еще имеет смысл, то первый шаг должен сделать Михаил. От кого-то из общих знакомых я слышал, что он лечился в психиатрической клинике. Не знаю, что там с ним произошло, но я сомневаюсь, что такой человек как Михаил стал бы резать себе вены. Хотя, что я мог знать о Михаиле, если все мои представления о нем ограничивались тем, что мне удалось прочитать в его глазах за годы нашей школьной дружбы. И вот теперь этот разбудивший меня звонок.

- Наверное, я должен сказать, что рад тебя слышать? - спрашиваю я.

- Мне все равно. Я бы ни за что не позвонил, но мне больше не к кому обратиться за помощью.

- Чем же я могу тебе помочь? - на книжной полке часы Сальвадора Дали яичницей сползают через край, разрушая тонкую границу между сном и явью. Виртуальный разговор с человеком из прошлого возвращает меня на пять лет назад, когда смерть Дины могла быть лишь кошмарным сном.

- Я не хотел бы говорить об этом по телефону, - его желание было мне понятно: он, как и я не любил телефоны и прочие подобные средства общения.

- То есть, ты хочешь встретиться? - уточняю я.

- Если это возможно.

- Сколько сейчас времени? - часы капают с полки на пол. Последняя капля - и по серебристой лужице часов расходятся геометрически правильные круги. На ее поверхности плавают потерявшие свой порядок числа. И, кажется, одного не хватает: когда я считаю их от одного до двенадцати, они все на месте, но как только я пытаюсь сосчитать их количество, их все время получается только одиннадцать. Японский сад камней в миниатюре у меня дома на полу. Рядом с застывающей как шоколадная глазурь гладью циферблата лежат сломанные черные стрелки.

- Два часа, - отвечает Михаил.

Из окна на меня смотрит картонное голубое с белыми облаками небо этого чертова художника. Я закрываю глаза, не в силах избавиться от этого навязчивого видения.

- Через час я буду у Карлоса. Помнишь, где живет Карлос?

- Да, помню, - и я слышу в трубке короткие гудки.

Из открытой двери моей ванной появляется Мишка, мой брат.

- У тебя в ванной на полу вода, - говорит он.

- Я знаю. Что ты здесь делаешь? - спрашиваю я.

Он оставляет мой вопрос без ответа, поднимает с пола часы и ставит их на место, но они вновь свешиваются через край и по капле стекают вниз. Мишка зачарованно смотрит на это омерзительное зрелище, а потом произносит:

- Что-то не так с гравитацией.

- А ты разбираешься?

Он и не собирается отвечать на мои вопросы. Он садится на диван рядом со мной. Я думаю, что он совсем еще мальчишка. Дина лет в пятнадцать нарисовала N, которому тогда было двадцать шесть лет, а на портрете получился пятнадцатилетний мальчик. Вот и Мишка сейчас похож на N с того портрета. Странно: говорят, что горе старит человека, за одну ночь волосы становятся седыми, в глазах навсегда поселяются страх и боль, а на лицо словно ложится тень. Но с Мишкой произошли иные перемены: он снова стал ребенком. - Эмиль, я думал о смерти мамы, - говорит Мишка, и от боли я закрываю глаза: вот что значит наотмашь по сердцу... Я-то думал, что на эту тему мы с Мишкой никогда говорить не будем, что эта тема для нас табуирована раз и навсегда.

- Знаешь, когда она была жива, я вот так же приходил к тебе или к Борису, или был еще где-нибудь, а мама была дома ил на работе, но я никогда не задумывался, не представлял, что она может делать. Она просто была, и все. А я не думал о ней, но знал, что, когда я вернусь домой, она всегда встретит меня, и в доме всегда будет готовый обед или ужин, и горячий чай, и всегда будет тепло и уютно. Так вот, ели сейчас представить, что она может делать, обдумать каждый ее шаг, каждый жест, каждое слово, может быть, когда я вернусь домой, мама откроет мне дверь? Видишь ли, Эмиль, я очень хорошо себе это представляю. Я даже верю в это.

Я сам думал о силе слова, способного воскрешать. Ведь если мы не видим человека, это еще не повод считать, что его нет. Я придумывал, что может делать Дина, мысленно вычеркивал неточности, придумывал заново, тысячекратно повторял придуманное и, закрывая глаза, видел, как оживает ее образ, только что созданный мною. И мне не хватало лишь одного: веры в собственную исключительность и способность внести изменения в уже написанную книгу, да еще так, чтобы этого никто не заметил. И я убеждал себя в том, что я - бог, но страх перед тем, что я могу оказаться кем-то другим, мешал мне встать и выйти за дверь и пойти в дом Александра и Дины, чтобы доказать не кому-то, а, прежде всего, самому себе, что сказанное слово не исчезает бесследно, что его можно увидеть, что оно становится материальным, что оно становится живым. Но что если не Дина откроет мне дверь? Сколько раз, пытаясь изменить этот мир, я продумывал все до мелочей, продумывал все так, как должно быть, но каждый раз все случалось не так, каждый раз жизнь давала мне по морде. И на полный надежды мой вопрос: "Разве я не бог?" жизнь отвечала: "Нет".

- Мишка, мне не хочется тебя огорчать, но это всего лишь твои иллюзии. Твоя сказка слишком наивна и никуда не годится.

- Главное - верить в нее и не предавать, тогда у сказки обязательно будет счастливый конец.

- Но он все-таки будет.

- Бесконечных сказок не бывает.

- Бывает.

- Ладно, Эмиль. Просто мы с тобой смотрим на мир с разных сторон.

- Поэтому нам есть, чем поделиться друг с другом.

- Ну, я пойду, Эмиль. А то мне уже в школу пора.

- В какую школу? - недоумеваю я, но Мишка уже закрывает за собой входную дверь.

Хентиаменти, неужели ты думал, что стрелки часов начнут вращаться назад?.. Что если так, Хентиаменти? Что ты изменишь в этом мире? Что ты можешь изменить? И стоит ли что-то менять? Один неверный шаг, и может стать хуже, чем есть.

В комнате окна зашторены плотными гобеленами. Темно. И не понятно: день сейчас или ночь. Тусклый свет настенных ламп. Тени на лицах. Блеск глаз.

Я и еще несколько человек сидим за длинным столом, накрытым словно для поминок: водка в бутылках и стаканах, кисель, что-то приготовленное из вареного риса. Господи! я опять на поминках! Почему мы все время кого-то хороним? Я пытаюсь проснуться, но никак не могу избавиться от этого затянувшегося кошмара.

Люди, сидящие за столом, мне не знакомы, и я не собираюсь спрашивать у них, с кем мы прощаемся, я просто хочу проснуться или хотя бы уйти отсюда. Я встаю из-за стола и выхожу из комнаты. Здесь еще темнее, и лишь вдалеке светится многоцветное пятно дверного витража. Из темноты, словно из бесконечности зеркал, появляются обнаженные женщины. Они преграждают мне дорогу, и, когда я прохожу мимо них, я чувствую их дыхание и леденящее прикосновение рук, слышу их шепот, который становится то громче, то тише, словно кто-то крутит ручку громкости на магнитофоне туда-сюда, потом шепот превращается в оглушительный вой. Я отстраняю женщин от себя, избавляясь от объятий их цепких рук, и обнаженные красавицы падают вниз и разбиваются как фарфоровые куклы. Осколки летят во все стороны и, касаясь кожи, оставляют на ней рубиновые капли. Хочется верить, что это всего лишь сон.

Я дохожу до витража, изображающего святое семейство, и открываю дверь в кухню Дины и Александра. Здесь светло. За окном поздний вечер или ночь. Запах крепкого кофе, сигарет, изысканных духов и дорогих шоколадных конфет. Александр и Мишка сидят за столом, пьют кофе и курят. Дина стоит, прислонившись спиной к стене, словно ждет кого-то. Ее пальцы изящно держат старинный мундштук. Она вся, как обычно, из прошлого века: с прической Маргариты, в длинном черном платье из ирландского кружева.

- Эмиль, мы заждались тебя, - улыбается она.

Я не знаю, что ответить, не знаю, зачем они меня ждали.

- Подожди меня здесь, - Дина опускает мундштук на край пепельницы и, слегка коснувшись моей руки, выходит из кухни, закрыв за собой дверь.

- Неужели она действительно жива? - произношу я, кажется, вслух.

- Эмиль, ты как будто спишь, - говорит Александр.

- Возможно, - я выхожу из кухни вслед за Диной, но теряюсь в темноте и не знаю, где мне ее искать. И где-то в центре этой тьмы меня окружают дети. На них карнавальные маски: медведи, зайцы, тигры, кошки, какие-то неизвестные природе звери. Дети шумят, говорят, перебивая друг друга:

- Мы потерялись!

- Мы - потерянные кластеры!

- А вы не знаете, как нам найти дорогу?

- А куда вы идете? - спрашиваю я.

- На новогоднюю елку! Вы что не видите?!

- Мне казалось, что сейчас лето, - пытаюсь восстановить нарушенную логику.

- Ну и что?

- Какая разница?

- Не все ли равно?

- Не хотите помочь кластерам, так и скажите! - и кластеры волной протекают мимо меня и сквозь меня. Остается только мальчик лет семнадцати, на котором не было маски, и который ни о чем не спрашивал. Он смотрит на меня так, как смотрел бы ангел.

- Проснитесь! - говорит он.

- Не получается, - я чувствую себя глупо.

- У вас звонит телефон. Просто поднимите трубку.

- Я не слышу его.

- Я хотел бы вам помочь...

Тишина вдруг взрывается ураганом музыки, шумом голосов и пьяным смехом, несущимся из внезапно распахнутой во тьме двери. Я оборачиваюсь на шум, потом я уже не смогу отыскать в бесконечной темноте мальчика с лицом ангела. Я иду на тусклую полосу света, льющуюся из незакрытой двери.

Это та же комната, где столы накрыты для поминок. За столом сидят незнакомые мне люди. В глубине комнаты я замечаю Василия: он сидит в большом мягком кресле. На диване сидят Гайавата, Исайя и Карлос.

Я сажусь в свободное кресло. Здесь не слышно музыки и разговоров сидящих за столом людей. Мои друзья курят, и из дыма их сигарет появляются полураздетые пьяные девицы - обычное явление в квартире Карлоса. Они смеются и громко разговаривают. Одна из девиц кажется вполне привлекательной, две другие - совершенно некрасивые. Они похожи на женщин с самых чудовищных картин Босха или Гойи: одна - безобразно толстая - могла бы смело олицетворять собой грех чревоугодия, другая - худая настолько, что похожа не на женщину, а на экспонат анатомической комнаты медицинского института - представляет собой живое воплощение голода. Где только Карлос таких подруг находит?!

Я пытаюсь вспомнить, что я делаю в квартире Карлоса. Кажется, у меня здесь назначена встреча. У реки, где со смертью назначена встреча...

Девицы подходят ближе. Одна из них, та, что не воплощает ни одну из крайностей, наклоняется ко мне и, кажется, что-то шепчет, но я не могу разобрать слов.

- Ну, уж нет, девочки! Не знаю, что сказал бы на это старина Фрейд, но что-то сегодня мне вас совершенно не хочется! - я отъезжаю на кресле назад к самой стене. Что я здесь забыл?

- Может быть, ты кофе хочешь? - Васька протягивает мне чашку с напитком.

На вкус содержимое чашки совсем не похоже на кофе, а скорее напоминает водку. Я не высказываю вслух своего подозрения и продолжаю пить это омерзительное зелье: во сне ощущения иногда бывают обманчивыми.

Та же девица, которая только что пыталась соблазнить меня, садится к Василию на колени и обнимает его. Васька целует ее обнаженные плечи.

- А как же твоя сказка? - спрашиваю я Василия.

- Разве можно целоваться со сказкой?

- Можно. Если сказка не против.

Карлос в объятиях двух других девиц. Ему собственно все равно: их может быть и три, и четыре, и гораздо больше. Он живет в твердой уверенности, что его хватит на всех и занимается сексом там, где ему этого хочется, а хочется ему всегда и везде, поэтому ему все равно, что в этой же комнате находятся его друзья, еще какие-то люди, сидящие за столом и размеренно жующие. Девицы никак не могут поделить Карлоса: то ли в шутку, то ли всерьез они начинают отпихивать друг друга, царапаются, скулят по-собачьи, изредка отпуская в адрес друг друга крепкие словечки. В конце концов, в борьбе за член Карлоса побеждает Мисс Чревоугодие, отпихнув свою соперницу на пол. Это безумие очень веселит Карлоса, и он громко хохочет. Победительница опускается на колени и, отвратительно хихикая в ответ на смех Карлоса, расстегивает ему брюки. Он откидывается на спинку дивана, блаженно закатив глаза от предвкушения удовольствия, которое доставит ему минетчица. Мисс Голод с трудом поднимается с пола. Она плачет от обиды и, размазывая рукой по лицу потекшую косметику, пристраивается на подлокотнике кресла, касаясь обнаженным плечом Карлоса. Она явно не может наблюдать спокойно сцену минета, ей хочется как-то поучаствовать в этом и, возбуждаясь все сильнее от каждого стона Карлоса, она начинает мастурбировать. Ее обтянутый кожей скелет содрогается в конвульсиях, сначала она тихонечко поскуливает каждый раз, когда пальцы касаются гениталий, а потом, чувствуя, что Карлос и Мисс Чревоугодие по-прежнему заняты собой и не обращают на нее внимания, она начинает громко возбужденно стонать. Карлос, видимо, уже достигший оргазма, резким движением руки сталкивает Мисс Голод с подлокотника на пол. Та с грохотом падает, и больше уже не поднимается, тихонько плачет, лежа на паркетном полу. Карлос хохочет: то ли над несчастной, то ли от полученного удовольствия.

Мне, собственно говоря, всегда было плевать на отношения Карлоса с его странными женщинами, но сейчас мне становится мерзко видеть и слышать их, тем более, что я быстро пьянею от странного напитка. Какого черта они все залезли в мой сон?

- Карлос, ты мерзкий мудак! - говорю я и ставлю на пол пустую чашку.

- А я не приглашал тебя быть зрителем! - Карлос отправляет минетчицу за пивом, застегивает брюки и приводит себя в порядок.

Василий тоже прогоняет прочь свою девицу.

Парни начинают курить траву, и воздух наполняется магическим сладковатым запахом.

- Карлос, какого черта ты уехал тогда от банка? - спрашиваю я повеселевшего от травы любимца лживых женщин, продажных, как и он.

- А что такого? Васька и так быстро бегает, а забирать с собой труп - себе дороже.

- А кто труп? - интересуюсь я.

- You! - Карлос смеется как сумасшедший.

- Действительно смешно! - скептически замечаю я.

- А мне не смешно, - говорит Исайя. - Я сам только что бросал землю на крышку твоего гроба.

Хоть кто-нибудь из этих болванов сказал бы, что я жив! Еще немного и они начнут утверждать, что я - их коллективная галлюцинация, хотя я склонен думать, что как раз наоборот. И что я забыл на этом празднике жизни?

- Василий, зачем ты убил охранника? - спрашиваю я.

- Чтобы он не убил тебя.

- Но ведь он все равно убил меня, - пытаюсь поддержать их коллективных бред, чтобы хоть как-то разобраться, что же здесь происходит.

- А это теперь не важно.

- В самом деле?! Раньше ты говорил по-другому.

- Это было раньше. А сейчас я развращен и растлен, и вообще мне хорошо.

- А что это за люди? Что они здесь делают?

- Поминают.

- Меня, конечно же?

- Конечно.

- Но я не знаю этих людей! Какого черта они делают на моих поминках? - вполне естественно возмущаюсь я.

- Это твои мертвецы. Ты убил их.

Хентиаменти, ты все забыл... Мертвые хоронят своих мертвецов...

- Я никого не убивал.

- Все так говорят, - слышу я голос Гавриила.

- В любом случае, они поторопились прийти. Я жив. Вы забыли мою сказку: Ангела убить нельзя, не уничтожив целиком.

- Можно, - голос Гавриила, как всегда, бесстрастен. - Ты - старый бог, Хентиаменти. Тебе никто не поклоняется. В тебя никто не верит. Тебя никто не боится. Так что тебя уже и нет.

Теперь я знаю, что такое свинец... - цитирую я наизусть и сам удивляюсь чудесному свойству памяти - даже во сне воспроизводить с абсолютной точностью когда-либо выученный текст.

Гавриил тенью выходит из комнаты. Люди поднимаются из-за стола и начинают танцевать: сначала медленно, потом ускоряют темп. Танцуют как пьяные, танцуют как шаманы, танцуют как Моррисон. Музыка не слышна, она звучит где-то внутри меня. Я чувствую ее усыпляющий ритм. Танец увлекает, зовет за собой. Мои друзья присоединяются к танцующим, среди которых в этой тьме двигаются обнаженные девушки, словно белые мраморные статуи над черной мертвой застывшей водой озера. Теперь они все красивы: танец превращает их в богинь. Объятия, скольжения, прикосновения холодным шелком к горящей коже. Руки, похожие на крылья. Тени. Начинается танец, эротический танец - дрожащий поток телосплетений... Я чувствую себя Гарри Галлером, попавшим на представление в Магический театр.

Гермина выходит из расступившейся толпы танцующих. На ней прозрачное, черное, длинное и свободное платье, одетое на голое тело. Темные волосы тугими кольцами спадают на плечи. Она не из подружек Карлоса. Она другая: не из этого мира. Она берет меня за руку и увлекает за собой.

- Идем же! Тебе не место среди них. Я погадаю тебе. Хочешь знать свое будущее? - шепчет Мария-цыганка.

Мы приходим в светлую кухню Дины и Александра, садимся за стол. Цыганка достает три монеты.

- Загадай желание!

- У меня их слишком много.

- Просто спроси: что будет? Думай об этом, пока я не закончу подкидывать монеты.

Я не могу сосредоточиться на вопросе о будущем и постоянно повторяю про себя: зачем я здесь? зачем я здесь? зачем я здесь?..

- Двенадцать, - говорит Дина, шесть раз подбросив монетки. - Это означает упадок. Тебя ждет неудача, поэтому будь осторожнее. Тебя окружают люди упадка, недостойные тебя. Твои друзья перестали тебя понимать. Одного из друзей ты можешь потерять по собственной глупости. Желание твое исполнится не сразу и не совсем так, как тебе этого хочется. Ты рискуешь многое растратить. Но остается надежда, что все изменится к лучшему.

- Это китайская Книга Мертвых, - произношу я. - Мы вне этой культуры. Для нас это всего лишь красивые слова.

- Каждому по вере, - улыбается Дина.

- Ты обещала объяснить мне, что такое Дорога 21.

- Двадцать один - тяжба, стиснутые зубы. Избавься от чуждого, восстанови нарушенное единство...

- Опять Книга Мертвых! - я прерываю толкование Дины.

- Ты ошибаешься, Хентиаменти. У китайцев есть Книга Перемен. Книга Мертвых - у египтян. Ты еще успеешь в нее заглянуть, - гадалка бросает монеты на пол, они отскакивают и, ударившись о дверной витраж, разбивают его как хрупкую льдинку, и льется в кухню жаркая тьма и удушливый серый дым.

- Кто ты? - спрашиваю я девушку.

- Я - Богиня Трех Дорог.

- Что это значит?

- Ты можешь мне помочь, - не отвечая на мой вопрос, она с мольбой, почти с ужасом, в глазах смотрит на меня.

- Чем?

- Спрячь меня!

- От кого?

- От Актеона. Я не хочу, чтобы он видел меня здесь. Не хочу, чтобы он умирал. Не хочу!

Воздух становится ядом, и невозможно дышать. Я не успеваю ответить: она тает на глазах как призрак. Я беру со стола стакан с водой и, лишь выпив его до дна, понимаю, что это смерть. Я закрываю глаза и опускаю голову на руки, проваливаясь в искрящуюся звездами бездну. Вот и весь прикол. Танец или смерть. Или я спасен или мне гореть...

Чьи-то сильные руки вытаскивают меня из этого бреда на свежий воздух, на лестницу, залитую ярким электрическим светом. В разбитое окно врывается морозный воздух и миллиарды колючих снежинок. Они тают, едва коснувшись кожи. Здесь можно дышать. Здесь можно жить.

Я и Астерий сидим на ступенях чудовищной лестницы Эшера. Я вижу мир перевернутым, потому что мы сидим вниз головами, но это всего лишь относительность: важно, с какой стороны на это смотреть.

- Ты пьяный или обторчавшийся? - жестко спрашивает Астерий, раскуривая сигарету.

- Ты же знаешь, что я не пью и не курю и, тем более, не принимаю наркотики. Я просто сплю. Сплю и не могу проснуться, - голова тяжелая и готова расколоться от боли.

Я ощущаю себя Зевсом, готовым произвести на свет Афину из собственной головы. В ожидании прекрасной девы в полном вооружении я прислоняюсь виском к холодной стене.

- Я же говорю - обторчавшийся, - Астерий внимательно смотрит на меня.

- Будешь обсуждать мои проблемы или все-таки расскажешь о своих?

- Мне неприятно тебя об этом просить. И вообще всегда было неприятно кого-то о чем-то просить...

- Вот не люблю я подобных разговоров!

- В прошлом месяце я записал альбом, - реагируя на мое замечание, Астерий переходит ближе к делу. - Весь материал уже сведен, и альбом готов к тиражированию. Студия, на которой я записывался, требует немедленной оплаты студийного времени и затрат на тиражирование. В противном случае никто, даже я сам, этот альбом не услышит. А я хотел бы, чтобы его услышали. Поэтому мне нужны деньги, а у меня их нет. И если ты мне их одолжишь, я даже не могу обещать, что я их когда-нибудь тебе верну.

- Вот по этому поводу можешь не волноваться. Я же тебе не свои деньги одалживать буду. Поэтому все безвозмездно, то есть даром.

- Никогда раньше не подумал бы, что придется просить деньги у бандита.

- Понимаю, чего тебе это стоило. Но ведь больше никто и не даст. Все равно вас грели только волки и вороны.

- Я никак не мог объяснить себе, как ты-то туда попал?

- А я сам себе никогда не пытался это объяснить.

- Ты же музыкант!

- Бывший и не самый талантливый. Как грабитель банков я оказался более талантлив. Я не хочу сейчас исповедоваться, потому что не знаю, в чем моя вина, и не знаю, что заставило меня стать бандитом. Деньги мне были не нужны. Прославиться я мог другим способом. Но я стал тем, кем я стал. Берег встретит героя, берег встретит врага. Кто-то должен был стать врагом.

- Почему не героем?

- Потому что героев всегда хватает.

- Мне жаль, что так получилось.

- А мне - нет.

- А зачем тебе нужно было убивать?

- Кого?

- Людей.

- А ты видел, как я убивал?

- Нет. Но в газетах пишут: бандит по кличке Эмиль ограбил очередной банк, в перестрелке погибло столько-то человек. Лучше бы ты нажимал на клавиши, а не на курок.

- Мне бы твои пули переплавить в струны, - напеваю я. - Ты настолько веришь газетам?

Астерий молчит.

Когда хорошо знакомые друг другу люди не виделись несколько лет, принято думать и говорить, что они изменились. Астерий изменился. Он стал спокойным, даже равнодушным. Он уже не был похож на человека, способного, если это имело бы хоть какой-нибудь смысл, в одиночку совершить революцию. Он говорил, словно спал. Или это я спал?

Мне почему-то кажется, что гадалка пряталась тогда от Астерия, хотя и называла его другим именем. Я вновь вижу ее, когда оборачиваюсь на внезапный порыв ледяного ветра. Она стоит у распахнутого окна, прижимая палец к губам. Я молча смотрю на нее. Она стоит еще какое-то время, и снег падет на ее лицо и открытые плечи, а потом она исчезает там, где лестницы Эшера сливаются с темнотой.

- Что она делала в квартире Карлоса? - спрашивает Астерий.

- Кто?

- Та, что стояла сейчас за моей спиной, - он не оборачивался и не мог видеть гадалку.

- Спроси у нее сам.

- Она не из тех девушек, которые приходят к Карлосу.

- Это вопрос?

- Нет. Я в этом уверен.

- Если хочешь - расскажи.

- Зачем? Я не исповедоваться пришел, - Астерий поднимается и бросает сигарету в бездну лестничных пролетов, и я вижу, как медленно исчезает ее тускнеющий огонек. Астерий спускается, но я окликаю его, и он останавливается на нижней площадке.

- Завтра мы берем банк. Так что вечером приходи в кафе Эда.

Словно не услышав меня, он вдруг спрашивает:

- Эмиль, ты ради женщины сможешь не быть бандитом, а стать кем-то другим?

- Миша, откуда в тебе эти романтические настроения? Я не думал об этом. Не думал и не хочу думать. Будет так, как будет.

- Но к музыке ты не вернешься?

- Нет. Мне нечего больше сказать людям. Я оставляю это другим: тебе, Мишке Аксенову, Борису. Кто-то должен вам помогать, решать ваши проблемы, защищать вас.

- Так и останешься неуловимым, как дьявол: никто не знает твоего лица, но все боятся одного твоего имени?

- Мне нравится быть тенью. Так что не предлагай мне приближать наступление яблочных дней. Я в этом плохой помощник.

- Как хочешь. Увидимся завтра, - Астерий спускается в темноту, и я слышу, как хлопает дверь подъезда.

Вот теперь мне кажется, что это был не Астерий, а моя мысль об Астерии, мое чувство вины перед ним.

Ступени не видны. Они занесены снегом, глубоким и мягким. Снег источает серебристо-голубой бледный свет, и это помогает двигаться в абсолютной темноте. Одинокий след ведет вниз через бессчетное количество пролетов к выходу отсюда. Почему выход всегда только внизу? Я стараюсь не наступать на чужие следы из суеверия или из веры то, что стоптанный путь никогда не станет моим. Лестница неожиданно заканчивается распахнутой в ночь дверью. На улице идет снег. Посланники неба - снежинки чисты и торжественны при встрече с землей... На крыльце спиной к двери сидят двое: девушка и парень. Они оборачиваются на звук захлопнутой мною двери.

- Привет, Эмилио! - говорит девушка.

Она кажется мне знакомой, но вспомнить ее имя я не могу. Она одета в черные джинсы и белый свитер. В руке она держит бокал с красным вином, другой рукой она отводит упавшую на лицо прядь волос, медно-рыжих в свете фонаря. Искры снежинок тают на ее волосах, и кажется, что в этой ночи, в этом безмолвии и снеге от нее исходит свечение. Она похожа на звезду, сошедшую на землю, но свет ее не озаряет, лучи звезды меня не греют...

- Привет! - отвечаю я. - Вам тут не холодно?

- Нет, - улыбается она.

- Присоединяйся к нам! - говорит парень.

И если девушка кажется мне знакомой, то его я вижу впервые. Он во всем черном. Узкая черная рубашка расстегнута до пояса. Голые ступни стоят прямо на снегу. В правой руке он держит бокал с вином и сигарету. У него темные волнистые волосы до плеч, едва отливающие серебром на висках. Он двигается по-кошачьи грациозно, и самый обычный жест его кажется движением танцора.

- Мы с вами знакомы? - спрашиваю я зачем-то у него.

- Эмилио, ты как будто не выспался! - смеется девушка. Бокал в ее руке слегка наклоняется, и несколько красных капель падают в снег. - Это же Майкл Хатченс, наш бармен!

- Что-то клинит сегодня всех на этом имени, - произношу я вслух.

Они удивленно смотрят на меня и, отвернувшись, продолжают прерванный разговор. Они похожи на красивых снежных зверей, сошедших на землю вместе со снегом и готовых в любой момент вместе с ним и уйти. А мне не за чем оставаться с ними, мне нужно искать выход из этого сна.

Я открываю дверь, и сверху, словно с небес, несется мне навстречу огонь, сметающий все на своем пути и обжигающий смертельным холодом. Но я остаюсь при этом спокойным. Это лишь мой очередной Апокалипсис, и каждый раз рушится мой мир и возрождается вновь, чтобы погибнуть. И этот огонь несет лишь смерть. И нет в моем мире ничего кроме смерти, и нет в нем места живым. Кто-то переворачивает картинку с лестницами Эшера, и мне вновь спускаться вниз. Но, прежде чем сделать шаг в ледяной огонь, чтобы проснуться, я бросаю последний взгляд назад и на белом снегу вижу лишь несколько красных пятен, пролитых из ее снежного бокала, ярких и чистых как ритуальная кровь. Нет моих красивых снежных зверей, мерцающих звездным светом. И я знаю, что если обернуться, то никогда не вернешься в этот мир, и остается только один путь. Так возьми меня в пламя и выжги пустую породу, и оставь серебро для того, чтобы ночь стала чистой...

Выстрел... Я проснулся в начале шестого...

Телефонный звонок замолкает. Я просыпаюсь, я боюсь открыть веки... И сквозь ресницы я вижу в окне голубое небо и плывущие облака. Белые полупрозрачные облака. Они плывут! Они движутся! Они не нарисованные! Они живые! Я не знаю, сколько времени: все часы ушли в сторону, разбитый будильник лежит на полу, его циферблат похож на плачущее лицо сюрреалистического монстра. Чего-то не хватает в этом мире. И с ужасом я понимаю, что мне не хватает сердца. Его просто нет, я не слышу его. Мне становится страшно: солнечным днем проснуться, выбраться из этого сна мертвецом. Я встаю с постели и, прижимая руку к груди, пытаясь услышать, пытаясь почувствовать сердце, иду в ванную. Прохладный душ способен разбудить, но он никогда не вернет к жизни. Мертвым я возвращаюсь в комнату, где голубое небо в окне, из приоткрытых створок которого льется опьяняющая прохлада, где в легких шторах прячется ветер, где смятая постель, где в складках белья затаились не увиденные мной сны.

Я одеваюсь. Из зеркала смотрит на меня проснувшийся бог, забывший, что он делает в этом мире, навсегда одинокий и потерянный среди собственных заблуждений. Еще немного, и он начнет жалеть самого себя, и чтобы не быть тому свидетелем, я разбил это зеркало ко всем чертям. Но нет, я не делаю этого. Это всего лишь слова из песни, поэтому я просто закрываю шкаф и остаюсь один.

Быстрый взгляд на фотографию отца. Едва мелькнувшая мысль, что я не похож на него, а Мишка - его образ и подобие. Злая усмешка, адресованная самому себе. Флегматичный голос начальницы, записанный на автоответчик, требующий починить компьютер в каком-то колледже. Пианино, навсегда закрытое на замок, ключ от которого уже никто никогда не найдет. Мне нужен кто-то, кто разбудит меня, кто заставит меня сломать этот замок.

Я убираю постель, ставлю на полку разбитый будильник. Упорядоченная небрежность вещей. Тишина ожидания, когда в заброшенную квартиру должен вернуться хозяин. Театральная сцена, на которой вот-вот появятся герои.

Еще не до конца понимая, очередной ли это сон из бесконечной цепи снов, или пробуждение уже наступило, я подхожу к приоткрытому окну. И, распахнув его настежь, я вижу вдалеке мачты Каспара Давида Фридриха. В крике чаек Ричарда Баха, в блестящей на солнце реке, в пьяном ветре таится ожидание чудес, проникающее в мое сознание, навсегда отравленное цинизмом и смертью. И ветер приносит ее имя, неуловимое, всегда разное, его нельзя произнести, его нельзя запомнить, его можно только чувствовать, только ощущать, только жить им. И вместе с ее именем, вместе с дыханием ветра я слышу музыку. Она льется над городом, и замолкают чайки, застывает река, затихает в легких шторах ветер, движение останавливается. Затаив дыхание, опустившись на колени, готовый погибнуть, мир слушает музыку. И касания клавиш, удары по струнам, скольжение смычков взрываются атональным смерчем, обжигая пламенем кожу, разрывая на части все вокруг, и твердь, низвергнутая в ад, открывает передо мной то, что было скрыто от глаз. И я вижу мальчика-музыканта с лицом светлым, как у ангела, и танцующих на краю страшной черной бездны. И когда все чудеса свершаться и стихнет музыка, они шагнут в эту пропасть, и я последую за ними, но не будет падения, не будет ощущения полета, не будет смертельного удара о камни, потому что за краем, за ведущим во тьму обрывом все та же земля, которую до момента свершения нам не дано было видеть. А летать мы и так умеем, потому что умеем слышать музыку.

Я оставлю окно открытым, чтобы утро, накануне чудес, навсегда осталось в этой комнате и, спрятавшись в углах и трещинах, воскресало бы каждый раз, как только пальцы коснуться черно-белых клавиш.

***

Она появилась неожиданно. Спустилась ли она с небес, вышла ли из-под земли, или возникла из солнечного света: она была из другого мира. Как призрак, невидимая для прохожих, она существовала только для нас. В полупрозрачных цветных одеждах, облегающих хрупкую фигуру, с распущенными по плечам золотистыми волосами, с вплетенными в них полевыми цветами, с этим гипнотическим взглядом черных глаз она была похожа на маму, какой я видел ее на студенческих фотографиях. До слез, до холодного оцепенения во всем теле она напомнила мне о маме и о той сказке, в которой я жил еще совсем недавно. Казалось, она едва касается земли, и там, где она шла, из раскаленного под солнцем асфальта вырастала густая трава и распускались диковинные цветы. И ослепленные своими делами и заботами люди не замечали всех этих чудес, путались в невидимой для них траве и наступали на волшебные цветы, не причиняя им вреда. Она поравнялась с нами, окутав нас чудесным запахом речной воды, смешанным с ароматами лесных трав. Не глядя на меня и барабанщика, она смотрела только на Бориса и улыбалась только ему.

- Помнишь, поэт, ты обещал мне танец? Я так долго его жду, что уже, кажется, разучилась танцевать, - она коснулась его щеки, и руки ее замерли у него на плечах, будто она действительно собиралась танцевать с ним.

- Идем с нами, Детка, и все мои танцы, мои стихи и песни будут твоими, - Борис отвел с плеч Детки ее волосы, похожие на золотистые шелковые нити. Его руки медленно скользили по изящным скульптурным изгибам ее тела так, словно она гитара в его руках, и, обняв ее за талию, как в танце, он поцеловал Детку в губы.

- Смешные вы, люди: обещаете подарить вечность, которая вам не принадлежит, когда от вас ждут всего лишь несколько минут искренности и нежности, - она освободилась от его объятий, словно призрак прошла сквозь его руки.

- Жди меня сегодня, поэт, в вашем кабаке, сразу после того, как по улице проскачет рыжий конь, озерная дева войдет в православный храм, а ты услышишь музыку, которую играет не музыкант.

Она прошла мимо нас, не простившись и ни разу не обернувшись, хотя мы стояли и смотрели ей вслед, словно очарованные ею.

- Мишка, смотри, сейчас будет самое красивое, что я когда-либо видел, - произнес Борис.

Детка вдруг подняла руки так, если бы это были крылья, и она хотела взлететь, и исчезла, превратившись в тысячу разноцветных бабочек и миллиарды искрящихся в солнечном свете снежинок. Я протянул руку, чтобы поймать одну из бабочек: бирюзовую с черными прожилками.

- Не стоит, - Борис отстранил мою руку. - Если ты хочешь увидеть ее еще раз, никогда не бери ничего на память.

- Она и есть твоя сказка? - спросил я.

- Да, - ответил Борис с таинственной улыбкой на лице. И мне показалось, что в этот момент он похож на сказочного эльфийского короля.

***

Работа была достойна ученика пятого класса: вылечить компьютер от вирусов, видимо, оставшихся в нем с прошлого века, откуда родом был и сам компьютер, и разобраться с потерянными кластерами, которые доводили секретаршу до нервного срыва каждый раз, когда старенький компьютер сообщал ей о них. Меня уже давно не удивляло, что в колледжах и других учебных заведениях, которые мне приходилось обслуживать, за компьютерами обычно сидели люди, которые на полном серьезе думали, что перед ними все те же первобытные счеты: достаточно встряхнуть, и можно снова работать. Меня это даже не раздражало, я никогда не устраивал ликбез для девочек-секретарей и дам почтенного возраста, занимающих ту же должность, поскольку в мои обязанности входило лечение компьютеров, а не людей.

Моя работа мне нравилась: она отрезвляла, возвращала меня в реальность, а с этим у меня всегда были проблемы. Привести компьютер в нормальное рабочее состояние для меня было то же самое, что ограбить банк: если знаешь, что и как нужно делать, и все действия выстроены в четкую схему, тогда и то и другое - пара пустяков, и то и другое - просто работа, которую надо делать качественно и без лишних слов. Работа - это лишь несколько часов реальности и трезвости, которые не должны затягивать, не должны становиться твоим нормальным состоянием. А виртуальные миры, созданные компьютерным разумом - это всего лишь пустота, там интересно лишь тем, у кого нет виртуального мира собственной души, тем, кто не способен видеть иные миры в снах, в книгах, в музыке, в мечтах, в глазах девушки, которая лишь мгновение смотрит на меня и вместе с мальчиком-ангелом с конфетной коробки проходит мимо. Но и этого достаточно, чтобы память дорисовала длинное египетское платье из полупрозрачной белой ткани, кисть в руках и раскрытый этюдник, и ветер, поднявший пыль и растрепавший ей волосы. А здесь в пустых душных коридорах колледжа на ней голубые джинсы и короткий топ, и две смешные косички. Но вот их двое: девушка и ангел, - и как будто веселы, влюблены и счастливы, но зеркало в холле искажает их мир, и я вижу ведьму и сына дьявола, не связанных любовью, но связанных ненавистью этих стен и этих людей, и я знаю, что он должен умереть, потому что никто не знает, что они в Зазеркалье, и что они - не зло, но я же видел, как она говорит с тем, чье имя не произносят герои "Бильярда в половине десятого". Это так странно: зеркала и способность видеть в них то, чего нет.

***

Пустой кабинет залит желтым солнечным светом. Душно и пахнет краской, хотя все окна, забрызганные побелкой, распахнуты настежь, и шум улицы вливается в помещение, разрушая границы здания: трамваи, машины, голоса уже в самом кабинете, уже почти во мне.

Я сижу, свесив ноги, на деревянных лесах под самым потолком и тихонько наигрываю одну из своих еще не придуманных мелодий, ту самую, которую во сне больше всего любит Исида. Она сидит рядом со мной, болтает ногами и смешно дирижирует кисточкой. Справа от нас голубое небо, солнце и прозрачные облака. Все-таки мы - боги. Перед нами стена, на которой мы уже нарисовали все, что смогли придумать: пирамиды, солнце, луну, животных, птиц, Исиду, Нефтиду, Сета, почти нарисовали Осириса, только лицо ему придумать не можем. Я - не Осирис, в этом мы с Исидой уверены. Чье лицо нарисовать Осирису? С ума сойти можно! Целый час - если, конечно, во сне можно жить в рамках реальных временных величин - сидим просто так.

- Нарисуй своего Шелли, - говорю я.

- Он и не был никогда моим. Мы всего-то, - Исида загибает пальцы, - шесть раз с ним встречались. Я не успела запомнить его лицо так, чтобы нарисовать его. А фотографии у меня нет.

- Ты говорила: он на Хатченса похож. Как раз он уже умер. Для Осириса подходит.

- Ангел, Осирис - моя пара! А ты мне мертвеца сватаешь!

- Ты нарисуй Хатченса, а думай, что это Шелли, - предлагаю я.

- Не хочу я о нем думать. Представь, каждый раз на уроке буду смотреть в его глаза и думать: встречу его хоть раз или уже никогда, и что буду делать, если встречу, и нужно ли мне это вообще. Не хочу.

Из сказанного Исидой не понятно, как именно она относится к этому загадочному Шелли, с которым она несколько раз встречалась в библиотеке. Но отсутствие у Исиды желания думать о нем вселяет в меня во сне надежду.

- Ты капризная как все девчонки. Не хочешь рисовать Шелли, нарисуй Князя.

- Князя?! - от смеха Исида падает на спину. - Белоснежный потолок перед моими глазами особенно наводит на мысли о Князе, но чтобы у Осириса было лицо Князя! Мумия возвращается! Лысый Восла отдыхает! - продолжает смеяться Исида.

- Но сейчас-то Князь уже закончил свои фокусы с метаморфизмом и опять отрастил волосы.

- Но лысым я запомню его навсегда!

- Хорошо, - говорю я, убирая гитару в кофр. - Я нарисую тебе кого-нибудь. Только не сегодня. Я подумаю и нарисую. А сейчас пойдем домой, а то у меня такое ощущение, что я эту краску ложками ел.

- А на самом деле ты ее чем ел? - смеется Исида.

- Филолог! - я дергаю ее за косичку. - К словам цепляешься!

- Нарисуешь мне моего бога? - серьезно, глядя мне в глаза, спрашивает Исида.

- Нарисую, - обещаю я.

Мы спускаемся вниз, закрываем банки с краской и окна. Исида снимает рваные шорты и футболку - рабочую одежду - и надевает джинсы и топ. Я беру кофр с гитарой, и мы идем есть мороженое.

Как раз в тот момент, когда я и Исида выходим из неосвещенного коридора и проходим мимо зеркала, чтобы спуститься по лестнице на первый этаж, он выходит из кабинета директора, закрывает за собой дверь и, замирая на месте, смотрит на Исиду. Этот парень из голливудского фильма в голубых джинсах и рыжем пиджаке из тонкой кожи, невысокого роста, с ржаными волосами, немного длиннее классической нормы. Зная об идеале Исиды, я отмечаю, что он - не Майкл Хатченс, а значит, не является для Исиды сексуально привлекательным. Это могло бы меня успокоить, но Исида слегка замедляет шаг и задерживает на нем свой взгляд немного дольше, чем это допускают правила приличия. Я знаю этого парня по снам, я не раз встречал его, путешествуя по разным мирам, и, кажется, один из персонажей компьютерной игры, к которой Князь делал графику, был похож на него.

Я и Исида спускаемся по лестнице.

- Ты видела? - спрашиваю я.

- Что?

- Как этот парень смотрел на тебя?

- Ну и как? - ее голос звучит лениво и сонно.

- Как обычно смотрят на красивую девушку, на мечту, которую сам придумал, видел в снах, и вдруг она становится реальностью.

- Ну, не знаю. Может быть, у него просто кататония или каталепсия.

- Не думаю, что он является клиентом психиатра или невропатолога.

- Вы только что прослушали фрагмент консилиума...

Мы выходим на крыльцо колледжа, перед которым стоит огромный черный джип с тонированными стеклами.

- Ух ты! - невольно восхищаюсь тем, насколько реально он выглядит. - Он, наверное, ваш спонсор.

- Ага, - отвечает Исида. - Он - наша крыша.

- Так ты его знаешь?

- Ну конечно же, - без тени иронии в голосе произносит Исида. - Это же я его придумала. Как, впрочем, и тебя.

- Меня?! Не говори так. А то я чувствую, как реальность ускользает у меня из-под ног.

Исида смеется в ответ. На самом-то деле я ничего такого не чувствую, потому что и так нет никакой реальности, а есть только мой сон, хотя и более реальный, чем любая реальность. Но именно в подобные моменты перед человеком открывается на короткое мгновение дверь, за которой, если, конечно, он успеет в нее проскользнуть, он сможет найти ответ на самый важный для него вопрос. И я спешу сделать это прямо сейчас.

- Исида, я хотел сказать тебе, что на самом деле я... - я не успеваю произнести "Алекс": тяжелой волной, заставляющей сердце биться сильнее, наступает на меня пробуждение.

***

Неужели, я опять заснул за рулем? Я точно помню, что остановил машину перед светофором на площади у Вознесенского собора. Шел снег. Большие мягкие хлопья, и сквозь них желтый свет фонарей, и темнеющее небо. Мерцание разноцветных рождественских огней в витринах, елки и шары. Тогда я увидел их опять: девушка уже поднялась на несколько ступеней, ведущих к двери храма, а мальчик остановился внизу, словно не решаясь последовать за своей спутницей. Она спустилась к нему, что-то сказала, улыбнувшись, взяла его за руку и повела за собой в храм.

Настойчивый стук в окно автомобиля разрушает рождественскую картинку. Я вижу перед собой залитую солнечным летним светом Площадь Кошмаров. Значит, все, что я видел, было сном, потому что путь от колледжа до кафе Эда не проходит мимо Вознесенского собора. Автомобиль развернуло на проезжей части и, въехав передними колесами на тротуар, он остановился в нескольких сантиметрах от фонарного столба. На дороге рядом с моим джипом стоит парень, похожий на цыгана, с роскошными длинными волосами до плеч и темно-карими глазами. Это он стучал в окно машины. Увидев, что я пришел в себя, парень раскуривает сигарету, но уходить не собирается. Кажется, я где-то видел его раньше.

Я выхожу из машины. Площадь и улицы абсолютно пусты: нет ни людей, ни машин, только недалеко от моего автомобиля, опираясь рукой на дверцу старенького олдс-мобиль-катласс-съюприма, стоит девушка невысокого роста в длинном красном платье и смотрит на меня и этого цыгана. Кажется, в ней тоже есть что-то цыганское.

- Все в порядке? - спрашивает меня цыган.

- Да, - отвечаю я.

- Если хотите, мы можем привезти врача.

- Не нужно. Я пройдусь пешком, и все будет нормально.

- Как хотите, - цыган выбрасывает сигарету и идет к своей машине. Я слышу, как он обменивается несколькими фразами с девушкой в красном платье.

- На вообще не должно быть здесь, - говорит девушка. - Гуараггед это не понравится.

- Иногда герои могут не считаться с мнением автора.

- Ты не всегда так считал. Дым, кого ты имел в виду, когда сказал про врача?

- Ты же знаешь, кого.

- Князя?

- И его тоже, и твою сестру. Кстати, малыш, меня здесь, кажется, зовут Сет, а не Дым.

- Ну и что? Для меня ты все равно Дым.

Девушка и цыган садятся в машину. Я не вижу, как они уезжают. Скорее, они просто исчезают, потому что на их машине нельзя уехать.

Я делаю шаг, и мир вокруг словно вздрагивает, медленно падает вниз как старая декорация. Я чувствую легкую тошноту и головокружение. Внезапный порыв ледяного ветра из приснившегося Рождества ставит мир на место. Откуда-то из-за спины возвращается шум города: машины, голоса, скрип тормозов, грохот трамваев, - обгоняет меня, вечно устремленный вперед. Такое прекрасное утро, но и оно не смогло длиться вечно. Неужели ничто не способно вернуть меня к жизни?

Высокое голубое небо пронзает острый конус Башни Колдуна. "Пишог, пишог...", - шепчут шины притормаживающего на повороте автомобиля. Ярко рыжий конь мчится по улице, рассыпая по дороге цветные ракушки, сверкающие речной влагой на солнце, словно драгоценные камни. И сквозь асфальт прорастает густая трава и сказочные цветы, и кружатся над ними бабочки, с множеством разноцветных крылышек, мерцает на листьях и в воздухе звездная роса.

- Откуда здесь эти цветы и трава? - вопрос срывается с губ, не обращенный ни к кому, просто так, от всего этого великолепия. По удивленным взглядам прохожих я понимаю, что этот мир открылся только мне. Я подбираю несколько ракушек в память об этих чудесах и, спускаясь в кафе Эда, уношу в своем сердце музыку этих трав и цветов.

В кафе как обычно полутемно, и кондиционеры еле справляются с сигаретным дымом. Мишка и Борис уже пьяные с самого утра: один топит в водке свое горе, а другой пьет просто за компанию. Эд с ничего не выражающим лицом приносит им очередную бутылку. Пьяный барабанщик спит на кожаном диванчике. Алиса курит, видимо, еще не очень пьяная. Других посетителей нет. Чужие здесь редко бывают и надолго не задерживаются: вечно напивающиеся музыканты начинают вести себя как дома и распугивают не признающих отклонений от нормы обывателей, что, конечно же, не способствует процветанию бизнеса Эда.

- Эмиль, мы потеряли третьего бойца! - смеется пьяный Мишка. - Выпей с нами!

- Да пошли вы! - ловлю себя на мысли о том, что у меня нет другого желания, кроме как отлупить хорошенько этого пьяного мальчишку, который уже второй день не расстается с бутылкой. Горе способно сделать всех одинаковыми: он был музыкантом, поэтом, богом, словом - не таким как все, но стоило ему потерять близкого человека, как он стал обычным, слабым и неспособным к борьбе, и как все слабые он не нашел ничего лучше водки. Но, черт возьми, мне сейчас ничуть не легче, чем Мишке, но это вовсе не повод, чтобы напиться. Со смертью Дины для меня умер весь этот мир, и все то светлое, что в нем было, превратилось в мертвую декорацию, и вместе с Диной, вместе со всем этим миром, кажется, умер я сам. И самое страшное, что у меня не осталось ни жалости, ни сострадания к этим пьяным богам, а только давно забытое чувство гнева и безудержного желания разрушать, бороться с которым труднее всего. Это чувство, испытанное мною лишь однажды и оставшееся тогда непобежденным, разрушило, как мне казалось, мою единственную настоящую вечную любовь, и я боялся ощутить его сейчас вновь и вновь не суметь победить его.

...Это случилось в конце прошлого года перед самым праздником. Тогда Алиса, Борькина сестра, была моей невестой. Мы, как и все в это время, готовились с ней к Новому году, в начале которого должна была состояться наша свадьба.

Алиса нравилась мне еще ребенком: маленькая цыганская принцесса. К семнадцати годам она стала настоящей красавицей: огромные черные глаза в оправе длинных пушистых ресниц, бархатистая смуглая кожа с едва заметным румянцем, алые пухлые губы, и самое главное - то, что я любил в ней больше всего - длинные, почти до талии, темно-каштановые волосы, такие густые и тяжелые, что мне казалось удивительным, как такая хрупкая девушка носит такую тяжесть на голове. И не было большего наслаждения, чем дождаться ночи, когда она одним движением руки расстегнет заколку, и освобожденные, пахнущие лесными травами ее волосы тяжелой ласковой плетью упадут мне на грудь. Быть может, Алиса была слишком худенькой, но я никогда не обращал внимания на недостатки ее фигуры: для меня их просто тогда не было и не могло быть. Тогда я любил эту цыганку, одетую в яркие цветные одежды: юбки, платья, оборки, бусы и браслеты. Я любил ее колдовские глаза, ее нежные детские губы, ее шелковые волосы, я любил ее голос, когда она говорила или пела, любил ее музыку, когда ее пальцы касались гитарных струн, я любил, когда она танцевала. Мы стали близки с ней прошлым летом. Тогда мы пообещали друг другу никогда не расставаться и, если будет нужно, вместе умереть. Мы готовы были с ней дождаться ее восемнадцатилетия и отложили свадьбу на начало нового года. Этой свадьбы ждали не только мы, но и все наши друзья и наши с Алисой родители: и я, и она были детьми рок-звезд, поэтому нашу свадьбу все воспринимали как символ воссоединения существовавшего когда-то рок-братства. Но, как и любое счастье, наше с Алисой счастье не стало вечным.

Утром 31 декабря я и Алиса готовили праздничный стол у нее дома.

- Эмиль, ты можешь исполнить одну мою просьбу? - спросила Алиса.

- Все, что угодно, любимая. Весь мир к твоим ногам, - я обнял ее и поцеловал ее волосы.

- Весь мир пока не нужен, - она пристально посмотрела на меня, не отводя глаз, и румянец на ее щеках стал ярче. - Только одна маленькая просьба.

Я почувствовал: что-то не так. Впервые острой иглой страх пронзил мое сердце.

- Какая?

- Только не подумай, что я прошу об этом ради себя. Я не хочу от тебя никаких жертв во имя меня или во имя нашей любви. Просто, ты не мог бы больше никогда не брать в руки пистолет и больше не грабить банки?

- Нет, - ответил я, хотя, конечно же, мог. Но грабить банки уже давно стало частью моей жизни такой же, как Алиса или умение видеть сны и слышать голоса богов. Я не знал, кому и что я доказывал, когда просто заходил в очередной банк, вежливо представлялся, забирал все деньги и спокойно уходил. Деньги для меня никогда не были ни целью, ни смыслом жизни: они легко давались мне и также легко исчезали на третий день после ограбления. Но это было частью моей жизни, и отказ от нее означал бы, что в моей жизни появится пустота, которую я пока не знал, чем заполнить. Алиса нужна была именно грабителю банков, чтобы ждать его дома, чтобы плакать о нем, ведь у него опасная работа, чтобы лечить его раны или закрыть ему глаза, если вдруг пуля охранника настигнет его. Где-то в глубине души я был готов расстаться с роскошной жизнью бандита: еще летом я хотел предложить Алисе вместе делать музыку. Это желание появилось во мне тогда вместе со странным ощущением в кончиках пальцев, уже давно не касавшихся клавиш, и забытым чувством рождающейся в самом сердце души музыки. Но я боялся и ждал, ждал нашей с Алисой свадьбы, которая сама по себе должна была изменить мою жизнь, а до этого дня я дал себе слово прогонять любую мысль о побеге из собственной клетки, мысль о том, что я должен и могу изменить свою жизнь. Как мне казалось, все изменится само собой.

Она вышла из кухни резко и молча. Раньше мы никогда с Алисой не ссорились, и теперь я не знал, что мне делать. И хотя я не считал, что мои слова были так уж обидны для Алисы, угрызения совести набросились на меня как мухи на Ореста. Я встал, чтобы пойти извиниться перед Алисой и пообещать ей, что навсегда расстаюсь с прежним образом жизни.

Алиса сидела в комнате перед зеркалом. Я увидел отражение ее бледного, словно мраморного, лица, плотно сжатые, ставшие злыми, губы, эти слишком большие для ее лица глаза - и в них ни слезинки. В руках у Алисы были ножницы, и так зло, так жестоко падали из-под них на пол одна за другой пряди ее тяжелых каштановых волос. Она не стала демонстративно, держа в руках ножницы, дожидаться, когда я войду и брошусь к ней, чтобы остановить ее, чувствуя раскаяние и страх, что она осуществит задуманное. Она сделала все наверняка, так, чтобы не было пути к отступлению, так, чтобы я ни на миг не подумал, что она просто пугает меня, пытаясь вызвать мою жалость, и если бы в тот момент она захотела расстаться с жизнью, она сделала бы это так же легко, холодно и молча, как только что рассталась со своими роскошными волосами.

В тот момент, когда на пол упала, свернувшись змеей, последняя прядь, и Алиса бесшумно положила ножницы на зеркальную поверхность туалетного столика, я впервые почувствовал страх, беспричинный, панический страх смерти, словно небо рухнуло на землю, и под тяжестью этого неба мне стало нечем дышать. Я схватил куртку и, одевая ее на ходу, выбежал на улицу.

Ледяными иглами морозный воздух пронзил сердце, и я еле устоял на ногах, удержавшись за стену дома. Я понял, что не смогу вести машину, потому что мне все равно, кто и что попадется на моем пути, я не остановлюсь, и буду убивать, убивать, убивать, пока не умру сам.

Я не помнил, как дошел до дома: улица неожиданно закончилась моей комнатой. Тогда я в первый раз умер в этом лишенном красок холодном мире. Музыка, рожденная в самых потаенных уголках моей души, яростная и неукротимая сжигала меня изнутри и, когда я открыл пианино, она не смогла вырваться наружу и освободить меня. Тогда я захлопнул крышку пианино навсегда и выбросил ключ в открытую форточку. Я был не способен созидать и творить, я мог только разрушать до бесконечности, до изнеможения.

Я пришел в себя от смертельного холода. Я поднялся с пола. Мир постепенно обретал краски. Из порезов на моих ладонях и пальцах текла кровь. Покрытые снегом осколки стекла лежали у окна на полу. Мертвые от холода цветы на подоконнике. Разбитая музима отца. Взгляд остановился на его фотографии: он видел все это безумие. Мне было стыдно и все еще страшно, и совсем не больно. Я закрыл разбитое окно "Благовещеньем" Дины. В разрушенный мною мир вдруг проник бой курантов, грохот петард, смех и мажорная до тошноты музыка. Я просто хотел быть живым. Всего лишь быть живым после всего, что случилось.

Никто не звонил мне, не заходил ко мне и не искал меня на рождественской неделе, как будто и не было у меня никогда ни родных, ни друзей. Я привел в порядок свою комнату, вставил разбитое стекло. Все стало прежним, и только сломанная музима напоминала о моем недавнем безумии. Я ни о чем не думал и ничего не хотел. В каком-то баре мрачно-красивый брюнет с печальными темными глазами сказал мне, что есть парень, который буквально из ничего делает музыкальные инструменты, и ему не составит особого труда починить музиму.

Дверь в дальнем конце зала вела на узкую крутую плохо освещенную лестницу. Я не считал пролеты, но мне казалось, что поднимался я бесконечно долго. Единственная дверь встретилась мне, когда лестница наконец-то закончилась. Я вошел в полутемное, заполненное сигаретным дымом и негромкой музыкой помещение, за окнами которого была ясная звездная ночь.

За столом, заваленным какими-то деталями от электронных приборов и музыкальных инструментов, сидел темноволосый юноша. Он курил, не вынимая сигарету изо рта, и сосредоточенно паял какую-то микросхему. Когда я вошел, он лишь на мгновение повернул голову в мою сторону, а потом опять склонился над микросхемой, и длинная челка закрыла его необычные, словно угольные, цыганские глаза. Казалось: он стесняется собственного взгляда и не любит смотреть в глаза собеседника. Не знаю, был ли подтверждением моей догадки яркий румянец на белой коже этого юноши.

Я подумал, что могу просидеть здесь несколько часов, и он не обратит на меня внимания, но и не прогонит, поэтому я начал разговор первым:

- Мне сказали, что вы можете починить гитару, - я показал ему обломки музимы.

- Угу, - отозвался он, бросив беглый взгляд на гитару.

- Когда я смогу забрать ее?

- Зайдите через недельку, - он достал листок бумаги. - Я запишу ваше имя.

- Эмиль, - представился я, впрочем, на листок с именем тотчас свалилась груда каких-то деталей.

- Дым, - зачем-то сказал юноша, посмотрев на меня чуть дольше обычного.

- Еще бы: вы много курите, - отозвался я и, попрощавшись, ушел.

Через неделю я забрал у юного волшебника отцовскую музиму совсем такой, какой она было до поломки. Я столкнулся с ним в дверях его комнаты. Он отдал мне гитару, извинился и куда-то убежал. Больше я его не встречал.

Алису я увидел только после Старого Нового года, когда праздники наконец-то кончились, и мои друзья вспомнили обо мне. Увидев ее, я понял, что ненавижу все, что с ней связано: так больно было смотреть на нее, ставшую похожей на цыганского мальчишку. Я ушел. Господи! неужели это было так важно тогда для меня? Волосы отрастут - она станет прежней. Обида забудется. Я хотел вернуться, встать перед ней на колени, целовать ее руки и просить прощения, обещать ей, что никогда больше не буду бандитом, просить ее вернуться ко мне. Но ничего этого я не сделал. Я просто ушел.

В другой раз я увидел ее уже с барабанщиком Мишкиной группы. Она была все такая же: короткая стрижка, черные джинсы и черный свитер, скрывающий все то немногое женское, что было в ее хрупкой фигуре. Она обнимала его, ласкалась к нему как кошка, время от времени искоса поглядывая на меня. До отвращения к самому себе я пытался играть равнодушие. Ревнуя ее и ненавидя их обоих, я становился снисходительно безразличным к их любви. Я навсегда перестал видеть в ней одетую в цветные одежды, танцующую или поющую цыганскую принцессу. Она стала своим парнем, приятелем, при котором можно, не стесняясь, рассказать пошлый анекдот. Я навсегда убил в себе всякую надежду и желание снова быть с ней, если там вообще было еще что убивать.

Однажды на одной из вечеринок Дины, на которой обычно собирались Мишкины и мои друзья, Дина подсела ко мне и, словно отвечая моим мыслям, которые, как бы я ни старался их отгонять, были заняты Алисой, сказала:

- Быть может, вы не созданы друг для друга. Тогда, чем раньше вы переживете разлуку, тем раньше встретите тех, кто предназначен вам судьбой. Если же вы созданы друг для друга, то пусть эта размолвка будет самым страшным из испытаний, ведущих к вашей новой любви и к вашему единению. Если это так, то рано или поздно вы все равно будете вместе. А если нет, то не жаль.

И я перестал ненавидеть, и стал ждать...

Когда ты научишься воскрешать, Хентиаменти, ты воскреснешь сам...

...Я бросаю кожаный пиджак на спинку стула.

- Не наливай им больше! - говорю я Эду, безразлично смотрящему на моих пьяных друзей из-за барной стойки. Он кивает мне в ответ.

Еще один цыган, встретившийся мне сегодня: сначала Мария-цыганка во сне, потом те двое на дороге, затем Алиса, теперь Эд. Надо будет заглянуть в какой-нибудь словарь знаков и символов узнать, что это может означать.

Я поднимаюсь на сцену, чувствуя, как весь мир затихает за моей спиной, сажусь за пианино и открываю крышку. Пальцы касаются холодных клавиш. Так страшно услышать первый звук, рождающийся где-то внутри лакированного корпуса от удара по струне, такой резкий и диссонансный этой пьяной тишине звук. И прежде чем клавиши наполняются теплом моих рук и оживают, выпуская на волю музыку моей души, я слышу только стук моего сердца, потерянного мною среди снов и смертей и обретенного вновь в ожидании первых робких аккордов. Неверная и нестройная сначала музыка кажется мне безжизненной пустыней, безобразной как труп без лица и вдруг, когда я собираюсь остановиться, она разливается весенней рекой, живой и прекрасной. Она - Дина в старинном платье со стрижкой булгаковской Маргариты. Потом она становится ветром, внезапно поднявшимся с земли и бушующим в кронах высоких деревьев, и сотканной из этого ветра девушкой в египетском платье и после ритардандо вновь взрывается снежным вихрем, распахнувшим окно на лестнице Эшера, и за искрами снега я вижу возлюбленную Астерия, прижавшую палец к губам и улыбающуюся мне, и, затихая в солнечном, наполненном полуденным летним зноем адажио, музыка становится той девушкой в летнем красном платье. И когда затихает последний аккорд, я понимаю, что среди всех этих женщин, промелькнувших передо мной за эти несколько минут моего музыкального безумия, не было моей маленькой цыганской принцессы.

В наступившей тишине раздаются пьяные восторженные возгласы моих друзей и редкие хлопки аплодисментов. Пьяный Мишка нетвердой походкой поднимается на сцену, кладет одну руку мне на плечо, другой опирается на пианино и, слегка наклонившись, смотрит мне прямо в глаза своими огромными бархатно-карими глазами и шепчет:

- Знаешь, Эмиль, когда ты играл, мне вдруг показалось, что мама жива, что ее смерть была просто кошмарным сном. Я вот приду сейчас домой, а она меня там ждет, как всегда. И обед уже готов.

- Мишка, ради бога! - слышать этот пьяный бред просто невыносимо, я отвожу взгляд и снимаю его руку со своего плеча.

- Эмиль, это было великолепно! - слышу я голос Бориса. - Как ведро холодной воды. Твоя музыка очень отрезвляет. Даже барабанщик наш воскрес!

Борис стаскивает со сцены Мишку, который явно намерен продолжать делиться со мной своими откровениями, и усаживает его за столик.

- Сыграй что-нибудь еще! - просит Борис.

Я не помню ничего из своей старой музыки и играю им сначала "Элоизу", а потом "Серое небо". Закончив играть, я чувствую странную усталость, словно бы играл не двадцать минут, а целую вечность. Я понимаю, что должен остановиться сейчас, чтобы эта музыка не сожгла меня, как сжигает вода умирающего от жажды путника. Я закрываю крышку пианино и встаю, чувствуя себя воскреснувшим, слыша стук собственного сердца, пытаясь сохранить в нем то минутное ощущение счастья, которое мне подарила музыка, и пока еще неясное желание вернуться на оставленный мною когда-то давно путь музыканта.

Я спускаюсь со сцены и останавливаюсь, словно столкнувшись с невидимой преградой: за столиком рядом с Михаилом, Борисом и Алисой сидит Астерий.

Я сажусь на свободный стул.

- С возвращением, Эмиль! - в голосе Астерия, как всегда, много холодного скепсиса, и это несмотря на то, что мы оба знаем, зачем он пришел.

- С возвращением откуда? - вспоминая сны, где мы недавно встречались с ним, я жду вполне логичный ответ: "С того света".

- Не откуда, а куда, - отвечает Астерий.

И мы молчим, пока Мишка, Борис, Алиса и барабанщик пересаживаются за другой столик.

- Мы договорились с тобой на сегодня, - зачем-то говорит Астерий.

- Я помню... Я помню, что я обещал... Мне очень жаль... - слова с трудом складываются в предложения, оттого ли, что я, еще очарованный музыкой, вдруг оказался выкинутым обратно в реальность, оттого ли, что я впервые оказался в ситуации, когда не могу выполнить свое обещание и готов от стыда провалиться сквозь землю как можно глубже, оттого ли, что я с ужасом начинаю осознавать, что не помню довольно большой отрезок дня, не помню, почему не состоялось очередное ограбление банка, не помню, зачем я пришел в кафе Эда. - Кажется, сегодня мы не грабили банк.

- Кажется? - в глазах Астерия удивление, смешанное с неподдельным чувством облегчения, словно избавился от тяжелой ноши.

- Планы изменились... неожиданно...

- Это хорошо, - Астерий улыбается вполне естественно, безо всякого скепсиса, так, будто ему действительно хотелось услышать, что я не могу дать ему деньги, которые так нужны ему для записи альбома.

- Хорошо, что у тебя нет этих денег. Ты знаешь, чего мне стоило попросить их у тебя.

- А как же альбом?

- Я что-нибудь придумаю.

- Что? У тебя есть еще друзья, готовые вот так запросто выложить для тебя кучу денег?

- Нет. У меня вообще больше нет друзей. Спасибо, что я могу называть так тебя.

- Называть так?! - не могу удержаться от усмешки.

Он не видел меня несколько лет, не хотел видеть меня все эти годы, потому что для него было унизительным, неудобным общение с бандитом, конформистом, сошедшим с пути художника. Он следил за мной по газетным статьям, веря каждому их слову, подсчитывая убийства, которые они мне приписывали. Он тысячу раз задавал себе вопрос: "Зачем?" вместо того, чтобы всего лишь раз задать его мне, чтобы услышать ответ от меня пока я еще знал его, вместо того, чтобы множить собственные домыслы обо мне, наслаждаясь собственной праведностью и честностью в своей борьбе с этим миром. Но однажды оказалось, что только бандит может ему помочь, и он сделал тот первый шаг, которого я ждал все эти годы, не умея забывать друзей, надеясь вернуть утраченное. Но чего ему это стоило! Он переступил через самого себя, через свою правильность и бескомпромиссность. Полностью осознавая, что нечестно использовать грязные краденые деньги для реализации своих чистых творческих идей, он пришел просить деньги у бандита, вспомнив, что когда-то называл его другом. И теперь он улыбается тому, что ему не дали - бог? судьба? счастливый случай? - воспользоваться этими нечестными деньгами, забывая, что мысль о преступлении уже есть преступление. Он думает, что опять остался чистым. Теперь он опять называет меня другом, хотя и заменяет слово "друг" словом "так". Этим он выражает мне свою благодарность и признательность за то, что я откликнулся на его просьбу, не вспомнив старые обиды. Теперь в его глазах я не выгляжу потерянным человеком. Он только что слышал мою музыку. Значит, в бандите еще не умер человек. Значит, бандита еще можно спасти. И во мне просыпается желание разрушить эту иллюзию, потому что, если я и вернусь, то не из-за того, что этого хочет Астерий или кто-то еще, а потому что этого хочу я, и на этом пути мне не нужны помощники.

- Оставь мне номер своего телефона. Я позвоню, когда мы возьмем очередной Форт Нокс.

- Не надо.

- Я обещал тебе.

- Для меня дороже любых денег то, что ты перестанешь быть бандитом.

Боже! Я сейчас заплачу, нет, я просто растаю, как снежный сугроб, от его пламенной веры в меня. Я становлюсь сентиментальным!

- Но я - бандит.

- А как же музыка? Ты играл сегодня! Опять играл, как раньше! И это было по-настоящему!

- Музыка не мешает мне быть бандитом. Ты что пришел лечить меня?

Легкое дуновение ветра. Запахи трав и цветов, речной воды и солнца проникают в заполненное дымом марихуаны и обычных сигарет кафе. Солнечные зайчики, выскочившие из открывшейся стеклянной двери, на наших лицах. Я не могу не узнать ее: хотя сейчас у нее светлые волосы, она все та же девушка из сна в странных одеждах, с гипнотическим взглядом черных, как у Дины, глаз, с улыбкой, в которой заключена тайна этого мира, она все та же гадалка, предсказавшая мне неудачу. Она приветствует сидящих в кафе, и я замечаю, как меняется выражение лица Астерия: оно становится словно каменным. Он лишь мгновение смотрит на гадалку и отводит взгляд. Я вижу, как дрожат его пальцы, держащие сигарету, и пепел падает прямо на стол. Но она-то и не думает смотреть на него, проходит мимо.

- Детка! - Борис поднимается ей навстречу, обнимает ее и целует в губы.

Я смотрю на Астерия. Он оставляет сигарету в пепельнице, допивает пиво.

- Пожалуй, я пойду, - говорит он.

- Что у вас с ней произошло? - бестактно спрашиваю я. - Может, расскажешь? Я, в отличие от тебя, не могу питаться одними сплетнями. Мне любопытно знать правду.

- Я не могу... так рассказать... - он говорит тихо и медленно, и я понимаю, что ему сейчас трудно держать себя в руках.

Ничего не могу поделать, но мне приятно знать, что и у такого железного человека, лишенного малейшего проявления нормальной человеческой сентиментальности, есть свой мертвец в шкафу.

- В моих песнях все сказано. Если альбом выйдет, послушай его.

- И все-таки?

- Она - расплата за мои грехи.

- За какие? - я не хочу об этом спрашивать, итак уже допустил бестактность, но слова произносятся сами собой.

- За неправедные поступки, за ошибки, за то, что убивал... Так что и у тебя где-нибудь есть такая.

- Ты-то кого убивал?!

- Себя, мечту, желания... Да мало ли, что я убивал! Я ни о чем не жалею. Но расплачиваться все равно приходится. Небо всегда было щедрым на наказания своим детям. Мне оно послало ее...

- Глупости! Если ты о Боге, то он любит своих детей.

- Не хочу сейчас это обсуждать. Я уже давно выиграл теологический спор у самого себя.

Я вижу выходящего из туалета Мишку с мертвенно-бледным лицом. Он идет, держась рукой за стену, и тяжело опускается на стул. Ну, конечно, мальчишка допился и докурился до того, что ему стало плохо! Борис и Детка, Алиса и барабанщик воплощают собой принцип самодостаточности и им нет никакого дела до Мишки

- Я пойду, - Астерий встает из-за стола.

- Подожди. Поможешь мне довести Мишку до машины, если он вдруг будет сопротивляться. Тебя подбросить куда-нибудь?

- Не надо. Мне недалеко.

Я подхожу к Мишке и помогаю ему подняться со стула.

- Эмиль, она - волшебница! - заплетающимся языком произносит Мишка.

- Кто?

- Детка, девчонка Бориса. Правда, она на маму похожа? Знаешь, она шла..., и вдруг бабочки полетели... и снежинки, - продолжает бредить Мишка. - Разве можно в такую не влюбиться?!

Я оборачиваюсь на Астерия: он бесстрастен, как обычно, словно и не было той минутной слабости, когда дрожали пальцы, и с трудом выдавливались слова.

Мы выходим на улицу. Астерий презрительно смотрит на мой джип. Тысячи людей ездят на таких, но я-то уж точно на это никакого права не имею: это клеймо буржуазности, поставленное на мою душу музыканта.

- Эмиль, подожди! - хнычет Мишка. - Как же я в таком виде домой явлюсь? Что мама на это скажет?

- Мама уже ничего не скажет. Но если правду говорят, что души умерших все видят с неба, то вряд ли ей это нравится, - я запихиваю Мишку в машину, открываю окошко, чтобы в салоне был свежий воздух, и захлопываю дверцу.

- Эмиль, о чем ты сейчас говорил? - Астерий, удивленно смотрит на меня.

- О чем?

- Кто умер?

- Дина умерла! - звучит резко и зло. Теперь уже я не могу справиться со своими эмоциями.

- Когда?

- В этот понедельник.

- Не может быть! - растерянно произносит он. - Я видел ее в этот четверг в парке. Я бы мимо прошел, но она сама меня окликнула. Это она посоветовала мне попросить у тебя денег на альбом.

- Бред!

- Кому-то из нас нужна помощь, - Астерий внимательно смотрит на меня, как психиатр смотрит на пациента.

- Не мне!

- Тебе, - говорит Мишка. - Противно слушать, как в двадцать первый раз за день ты говоришь, что моя мама умерла.

- Это мне противно слушать, как ты несешь весь этот пьяный бред! Чудеса бывают, черт возьми! И я верю в них не меньше, чем ты! Сны сбываются, и от одного слова иногда зависит судьба целого мира! Но еще никто не воскрешал, словом и никто не возвращался из мертвых! Тебе просто не хватает мужества признать, что Дина умерла!

Прохожие удивленно оборачиваются на мой срывающийся на крик голос, смотрят на меня как на городского дурачка. Астерия рядом нет, и Мишка уже давно не слушает меня: он спит, откинувшись на спинку сиденья. Я чувствую: что-то не так. Нащупываю в кармане пиджака ракушки. Вот же они: реальные, с ребристой и гладкой поверхностью, некоторые еще влажные. Я рассматриваю их на ладони и кладу обратно в карман. Это не сон! К сожалению или к счастью, но это не сон.

Я сажусь в машину и еду в сторону Площади Кошмаров. На встречной полосе дороги стоит олдсмобиль. Девушка-цыганка в красном платье опирается на его открытую дверцу. Ее парень-цыган в цветной рубашке и жилетке стоит рядом с моим джипом, въехавшим передними колесами на тротуар, и курит. Я вижу, как открывается дверца моей машины, и из нее выхожу я.

Я сбавляю скорость, проезжая мимо, чувствуя, как выступает холодный пот у меня на лбу, и вместе с болью в сердце приходит беспричинный страх. Нет мыслей, чувств, ощущений, желаний - один только страх. Приступ проходит, как только я преодолеваю перекресток. Может быть, Астерий прав, и мне действительно нужна помощь специалиста? Но я гоню эту мысль прочь: проблемы появляются тогда, когда о них думаешь. А сейчас все в порядке, вернулись прежние уверенность и спокойствие. В зеркале заднего вида - спящий Мишка, и нужно о нем позаботиться, привезти домой и побыть рядом с ним, пока он не придет в себя.

Когда мы приезжаем к дому, Мишка спит уже так глубоко, что мне с трудом удается привести его в чувства, чтобы вытащить из машины и довести до квартиры.

Мы выходим из лифта. У двери квартиры мне приходится прислонить пьяного Мишку к стене, потому что стоять без посторонней помощи у него уже не получается.

- У тебя есть ключи? - спрашиваю я.

- Нет, - отвечает Мишка.

- Ну и как же мы попадем в квартиру?

- Позвони... Мама откроет, - бормочет Мишка, проваливаясь в пьяный сон.

- Какого черта, Мишка! - гнев рождается внезапно, вырывается наружу, и, не в состоянии совладать с ним, я хватаю Мишку за расстегнутый ворот рубашки и кричу ему в лицо. - Если еще раз я услышу от тебя этот бред, ты действительно ее увидишь!

В ужасе оттого, что я могу сделать то, о чем говорю, я отпускаю его.

- Дурак! - обиженно говорит Мишка, безвольно сползая по стене на пол.

Гнев исчезает, оставляя чувство вины и жалости: все-таки я - старший брат, я сильнее и, как мне кажется, научился бороться с собственными иллюзиями. Мне стыдно за свое поведение.

- Прости меня, - я помогаю Мишке подняться, обнимаю его в знак примирения. - Ну, зачем ты так часто говоришь о ней? Так же больнее, глупый!

Мишка ничего не отвечает, дотягивается рукой до звонка. Звонок получается короткий и резкий. Я не успеваю ни удивиться, ни испугаться. Дверь открывается: перед нами стоит Дина со стрижкой Маргариты, в коротких черных брючках и кружевной блузке небесно-голубого цвета, приветливо улыбающаяся нам, живая.

- Oops! - говорит она, глядя на своего пьяного сына. - А я-то думаю, кто здесь устроил такой шум!

Вместе с Диной мы отводим Мишку в комнату, укладываем его на кровать, снимаем ботинки. Дина укрывает его одеялом, и мы выходим с ней из комнаты.

- Ну, я пойду, - говорю я, пребывая в каком-то оцепенении и не сводя глаз с живой Дины.

- Может, выпьешь кофе? Составишь мне компанию, - предлагает Дина, и я, молча соглашаясь, иду за ней на кухню.

Я понимаю, что не могу уйти: мистический страх, смешанный с любопытством, заставляет меня остаться. Все реально: расположение комнат, очертания предметов, звуки, ракушки на моей ладони. Когда она передает мне чашку с кофе, я касаюсь ее руки и ощущаю ее живое тепло. Она раскуривает сигарету, и я с наслаждением вдыхаю ее божественный дым. Я не понимаю, что происходит, и не пытаюсь себе это объяснить, и боюсь задать ей вопрос о ее смерти, и если никакой смерти не было, то почему я ее помню.

- Эмиль, спасибо, что ты заботишься о Мише. Мы стали с ним слишком далеки. Я уже не могу помогать ему, как раньше. А ты относишься к нему, как к брату. Спасибо тебе.

Я вслушиваюсь в каждое ее слово, пытаясь найти в них ответ на незаданный вопрос. Но у каждого слова, у каждой фразы два смысла, и я вновь теряю ощущение реальности.

- По какому поводу пьянка была в такое-то время? - спрашивает Дина.

- Повод всегда найдется. Я не спрашивал, - ведь если Дина жива, то я действительно не могу объяснить, почему Мишка с друзьями пьет с самого утра. - Разве такого никогда не было с моим отцом или с Александром?

- Было, - смеется Дина. - И не один раз. И со мной тоже было. Поэтому я не осуждаю Мишу или кого-то еще.

Я пожимаю плечами: нет, я тоже никого не осуждаю, просто мне не нравится такой подход к решению своих проблем. Может быть, это плохо, что я не умею так расслабляться и топить в вине свою тоску, но у меня и так много недостатков, чтобы я еще и пил в таких количествах, к тому же кто-то должен оставаться трезвым во всем этом пьяном безумии.

- Сегодня ты какой-то странный, - говорит Дина, чувствуя, что разговор не получается. - Неразговорчивый, бледный. Что с тобой, Эмиль?

- Лето дождливое - не успел загореть, - пытаюсь отшутиться.

- Знаешь, я не очень-то верю всем этим гаданиям, но мне кажется, что в ближайшее время тебе следует отказаться от твоих игр в ограбление банка. Слишком мало времени прошло после твоего ранения. Не знаю, что там тебе говорит Гонза, но, как женщина, я могу сказать, что выглядишь ты плохо, и причиной этого является то, что ты был ранен.

- Пустяки, - мне неприятен этот разговор.

Я привык не обращать внимания на свои проблемы со здоровьем. Мне с детства некому было на это пожаловаться, и я всегда чувствовал себя неловко, если кто-нибудь, даже Дина, замечал мой нездоровый вид или вспоминал о моем вчерашнем ранении.

- Не спорь, ребенок! Усталость и боль еще ни одному мужчине не удавалось скрыть от женщины. Вы плохие актеры. Послушай мой совет: не ходи в банк. Твое будущее - в твоих глазах. Стоит тебе внимательнее посмотреть в зеркало, и ты увидишь его. Но никто не может знать, когда именно оно наступит. Остановись и подумай: все ли ты сделал из того, что хотел сделать?

- Не все.

- Тогда сейчас самое время для этого...

- Иногда герои могут не считаться с мнением автора, - говорит цыган.

Голоса тонут в уличном шуме, и сквозь тьму мимо меня проносится олдсмобиль. Кто-то трясет меня за плечо, и в мир возвращается свет, постепенно он обретает прежние краски, проступают очертания домов и силуэты прохожих. Я сижу на шоферском сидении своего джипа, поставив ноги на асфальт, передо мной стоит Василий, и все лицо его - нечто среднее между испугом и возмущением.

- Эмиль, мы же опоздаем!

- А разве мы куда-нибудь спешим? - я знаю, что мы опаздываем к условленному для ограбления банка времени, но сегодня я хочу опоздать.

- Через десять минут мы должны быть в банке! Ты что забыл?!

- Нет. Просто участь хомячка в банке мне сегодня не нравится.

- Ты что издеваешься?

- Тоже - нет. У меня отпуск с сегодняшнего дня. Бессрочный, - я выхожу из джипа и ставлю его на сигнализацию.

- Ты что, Эмиль?! Из-за тебя же все сорвется!

- Конечно, из-за меня все сорвется. Ты же не пойдешь один в банк, не представишься моим именем, не попросишь вежливо барышню отдать тебе все деньги. И никто этого не сделает, если я не сделаю. Но зато все останутся живы.

- Как ты все это объяснишь?

- А я уже все объяснил: у меня отпуск. И других объяснений я давать не собираюсь.

- Значит, мы больше не грабим банки? - спрашивает Василий тоном ребенка, задающего вопрос о том, неужели Деда Мороза на самом деле не существует, и надежда в его голосе смешивается с разочарованием.

- Может быть, да. А, может быть, нет. Я еще не решил.

Я ухожу, оставляя Василия, застывшего посреди тротуара в позе памятника самому себе.

Чем ближе я подхожу к парку, тем сильнее ощущаю это странное щемящее чувство в сердце, которое вдруг возникает накануне праздника, когда тебе кажется, что вот-вот произойдет чудо. На минуту я останавливаюсь, чтобы справиться с легким головокружением, и чтобы собственные шаги не заглушали голос сердца, которого, кажется, еще утром у меня не было, и чтобы можно было яснее почувствовать этот сладкий вкус страха перед неизбежным волшебством. Теперь я знаю, что в парке встречу ту, чье имя вместе с музыкой ветер принес сегодня утром в мою комнату. И пусть, кто-нибудь попробует сказать мне, что это не так.

Парк кажется пустым, без движения и ветра, словно скованный этим слепящим солнечным светом. Воздух наполнен тяжелым запахом раскаленного асфальта и болотной воды. Мир похож на светлый сон, и в этом сне я не сразу различаю ее силуэт среди редких деревьев и высокой травы. Она все такая же, какой я видел ее утром в колледже: в голубых джинсах и коротком красном топе, с двумя смешными пушистыми хвостиками каштановых волос. Мальчика-ангела рядом с ней нет. Она стоит перед открытым этюдником с тонкой кисточкой в руке. Быстрые точные движения, долгие взгляды на рождающуюся под кистью картину и куда-то за пределы этого мира. Она кажется мне совсем девчонкой, и возникшие в самых дальних уголках моей души сомнения вдруг заполняют меня всего, заставляют остановиться. Словно вор или трусливый мальчишка, я прячусь за дерево, чувствуя, как холодеют пальцы, и как в мире, лишенном других звуков, раздается только стук моего сердца. Быть может, она - не моя судьба, быть может, она уже любит своего ангела и любима им, быть может, они счастливы в этой любви. И кто я такой, чтобы вторгаться в их мир и разрушать то, что создано не мной? Но чтобы быть достойным любви и всех чудес этого мира, надо уметь каждую минуту, каждое мгновение рисковать всем, что казалось тебе раньше таким правильным и надежным, надо каждый раз переступать ту непостижимую грань, стоя перед которой, ты чувствуешь только страх и желание отступить, повернуть назад и никогда не переступать эту черту; но то, что ждет тебя за ней, манит тебя как одинокий огонь в абсолютной тьме, и стоит только сделать шаг навстречу ему, чувствуя, как словно на крутом вираже, захватывает дух, и этот огонь уже горит в твоем сердце, и весь мир в твоих руках. Но именно в этот момент тебе нужно быть начеку и уйти раньше, чем пробьет назначенный час, чтобы внезапно налетевший ветер страха не задул этот огонь в твоем сердце, чтобы ты вновь остался живым и еще миллион раз перешагнул за эту грань между тьмой и светом. Я научился этому искусству, взяв себе роль грабителя банков, и каждый раз волшебные слова: "Здравствуйте! Я - Эмиль" превращали меня на страницах газет в грозу всех банкиров и богатеньких обывателей. Я стал неуловимым призраком, имя которого повергало их всех в священный трепет, но лица которого никто запомнить не мог, я стал их страхом, переступить через который никто из них не осмеливался. Но сейчас старые волшебные слова не помогут.

На Вознесенском соборе и Церкви Всех Скорбящих Радости звонят колокола. Сегодня, как и всегда, их звон должен был стать сигналом к тому, чтобы я и мои друзья переступили порог очередного банка, но сейчас я один, и под колокольный звон я выхожу из своего укрытия и, повинуясь старому детскому суеверию, как Журавленок, перешагиваю через трещины в асфальтовой дорожке, чтобы сказать ей:

- Пожалуйста, нарисуй мне барашка.

Она смотрит на меня холодно и молча, как женщина волчица смотрит на чужака. Но отступать я не собираюсь.

- Не самый плохой способ познакомиться. Но маленький принц у меня уже есть, - говорит она и начинает закрывать тюбики с красками.

И в этот самый момент, точно также как в прошлый раз, словно откуда-то из глубины земли поднимается ветер и гонит по асфальту пыль и сухую траву. Потом ветер внезапно стихает, и наступает напряженная тишина, готовая разразиться внезапной бурей. И хотя в небе над парком еще светит солнце, с востока уже надвигаются темные грозовые тучи, среди которых танцуют ослепительные стрелы молнии. Эта девушка умеет вызывать дождь.

- Жаль, - произношу я. - Мне хотелось, чтобы наше знакомство началось как-то необычно.

- Меня вообще сложно удивить, - она собирается закрыть этюдник.

- Не закрывайте, пожалуйста. Я хотел бы посмотреть на вашу картину.

Она молча отступает в сторону так, чтобы я, обойдя этюдник, смог встать прямо перед картиной. Я угадал тогда: она рисовала березу, которой уже лет десять как нет. Над поросшими густой травой холмиками, над изумрудной зеленью крохотного болотца, над густыми кронами деревьев из высохшей и растрескавшейся под солнцем земли белый ствол мертвой березы устремляется ввысь и пронзает обнаженными ветвями бесконечно далекое голубое небо. И в мире этой картины и за его пределами, ограниченными квадратом листа, нет людей, ни одного человека, как будто никогда не было шестого дня творения.

- В прошлый раз небо было серым, - говорю я.

- Возможно. Но на моей картине оно всегда было голубым.

- Как она называется?

- Апофеоз войны.

- Как у Верещагина?

Она бросает на меня несколько изумленный взгляд и закрывает этюдник.

- Я неправильно назвал фамилию?

- Правильно.

- Кажется, у него есть еще картина "Забытый солдат" из севастопольской трилогии. Там такой солнечный день и абсолютная обреченность и безысходность. Обычно так и бывает. Наверное, он, как и вы, делал ставку на эффект такого контраста.

- Увлекаетесь живописью? - ее взгляд, кажется, становится теплее. Я успеваю уловить в нем даже какую-то заинтересованность.

- Ничуть. Так: кое-что видел, кое-что читал.

Раскаты грома становятся ближе, и вновь поднявшийся ветер настойчиво гонит грозовые тучи к парку, словно пытаясь помешать нашему знакомству. Девушка складывает этюдник и вешает его на плечо, сначала посмотрев на небо, потом - на дорогу. Она явно собирается уйти до дождя, но медлит, либо, ожидая кого-то, либо просто из вежливости. Я должен использовать этот шанс.

- Похоже: природа не хочет сегодня способствовать нашему знакомству, - замечаю я.

- Напротив, она благословляет вас на любые начинания.

- Тогда я представлюсь: я - Эмиль.

- Редкое имя.

Почему-то вместо того, чтобы узнать ее имя, я начинаю говорить ей о том, что нормальные воспитанные люди стараются не афишировать в момент знакомства с девушкой.

- Возможно, вы могли читать обо мне в газетах в криминальной хронике. Я самый знаменитый, если не единственный, грабитель банков в этом городе.

- Скромненько. Но газет я не читаю и проблемами криминального мира не интересуюсь.

В этом было что-то мистическое: внезапно поднявшийся ветер, гнущиеся под его напором деревья, несмолкающий шум листвы, оглушительные удары грома, в которых не слышно даже самого себя, предгрозовой сумрак, накрывший парк и разрываемый светло-голубыми вспышками молний; и среди этой бушующей стихии девушка, явившаяся мне тогда из этого ветра и готовая вновь стать ветром в любую минуту; и я, словно во сне, словно в каком-то наваждении, говорящий ей все эти глупости. Я боюсь, что она действительно исчезнет сейчас, а я так и не успею узнать ее имя.

- Знаете: там еще пишут, что я убил много людей.

Я только что отказался от очередного ограбления и взял бессрочный отпуск, чтобы было время подумать, кто же я на самом деле: бандит или музыкант. Только что во мне звучала уже давно и, как мне казалось, навсегда потерянная мною музыка. И вот, словно загипнотизированный глазами этой девушки, я называю себя грабителем банков и сознаюсь в убийствах, которых никогда не совершал, но без которых не существует мой миф.

- Мне должно быть страшно? - спрашивает она вполне серьезно.

- Нет.

- Для чего же вы это все говорите?

- Я хотел знать, как вы к этому отнесетесь - к тому, чем я занимаюсь.

- Мне все равно, - она пожимает плечами. - Есть люди, а есть - люди. Есть убийцы, а есть - убийцы. Есть бандиты, а есть - бандиты. Я не знаю, кто именно из них вы.

- Но вы знаете обо мне самое плохое. Теперь вы никогда и ни за что не скажете мне свое имя?

- Исида.

- Как у египетской богини?

- Да.

- Значит, я могу прийти к вам сюда завтра?

- Парк не принадлежит мне. Сюда приходят все, кто хотят.

Откуда-то издалека доносится музыка, прерываемая раскатами грома. Исида оборачивается на ее звуки.

- Мне пора, - говорит она.

- До завтра.

- До завтра, - Исида уходит и вдруг останавливается и оборачивается. - Знаете: обычная встреча не начинается с разговора о живописи, а обычный бандит, скорее всего, ничего не знает о Верещагине и о египетских богах.

Музыка, взорвавшись тысячей небесных скрипок, заглушая даже раскаты грома, врывается в парк вместе с олдсмобилем, вылетевшим из-за поворота и резко затормозившим посреди парковой дорожки, подняв клубы пыли. Цыгане появляются, как им и подобает, шумно и с музыкой.

Музыку делают тише, и из машины выходят девушка в красном платье и ее друг цыган. Исида идет к ним.

- А где Ангел? - ветер доносит до меня ее голос.

- А он партитуры разучивает к репетиции, - хихикает цыган. Он забирает у Исиды этюдник и кладет его на заднее сиденье олдсмобиля.

- Стрелки на брюках утюжит и галстук-бабочку, - говорит девушка в красном платье.

- Гадкие вы, - смеется Исида. - А слово замечательное.

- Какое?

- Утюжит.

Девушки смеются. Цыган довольный смотрит на них и улыбается.

- Садитесь уже в машину, хохотушки! Дождик начинается.

Девушка в красном платье пропускает Исиду на заднее сиденье и спрашивает своего цыгана:

- Сет, как ты здесь развернешься?

- Ничего. У меня машина юркая.

- Вот сейчас мы и юркнем прямо в болото.

Все опять смеются, садятся в машину и снова делают музыку громче. Издавая ужасающий скрежет, олдсмобиль разворачивается и исчезает за поворотом. Так странно: эти двое там на дороге, а теперь - в парке. Девушки, должно быть, сестры, хотя и не похожи совсем. Что там Сет говорил в прошлый раз про врача? Словно все дороги однажды сходятся в одной точке: в этом парке. Я всегда думал, что мир тесен, но не настолько же!

***

- Ну и кем он оказался? - спрашиваю я Исиду.

Сначала мне кажется, будто я парю под потолком, но в какой-то момент я понимаю, что всего лишь сижу на вращающемся табурете высоко от пола и болтаю ногами. Мой старший брат уже вторую минуту тушит в пепельнице сигарету. Нефтида ставит в духовку миндальный кекс. Исида ничего не делает, просто делится впечатлениями от встречи в парке. Через открытое окно в кухню льется прохлада только что прошедшего дождя, терпкий запах мокрой травы и земли.

- Он оказался бандитом, грабителем банков. Значит, Ангел, наши с тобой серые господа тогда действительно искали его. И его действительно зовут Эмиль.

- Значит, он все-таки ваша крыша? - я кручусь на табурете, спускаясь вниз.

- Свалишься, - не отнимая руку от подбородка, сонным голосом бубнит брат.

- Зачем нам крыша?

- Крыша всем нужна, чтобы дождик не капал, - брат улыбается своей замечательной шутке и глазами ищет у нас поддержку.

- Мало ли, зачем человеку могло понадобиться зайти в ваш колледж. Может быть, он - чей-то родственник или знакомый, - замечает Нефтида.

Она садится рядом с моим братом, который тут же находит новое занятие своим рукам, обнимая Нефтиду.

- Что собираешься делать? - спрашиваю Исиду.

- Пойду завтра в парк, как обычно. Все-таки интересно узнать, зачем он появился в нашем мире.

- Не страшно? Давай я с тобой схожу, - предлагаю я.

- Давай я схожу, - говорит Нефтида.

- И я, - брат поддерживает общее стремление оберегать Исиду от бандитов.

- Ну, да! Давайте всей компанией со мной на свиданья ходить! - возмущается она.

Почему-то неприятно слышать от нее о свидании с этим Эмилем, хотя это всего лишь сон. Но ведь и в других мирах она ходит к кому-то на свидания. К кому-то - не ко мне.

- Мне пора на репетицию, - я встаю с табурета и направляюсь к выходу.

- Сначала поужинай, съешь кекс, а потом пойдешь, - строгим голосом говорит Нефтида.

- Нет. Спасибо. Я опаздываю на репетицию, - вру, конечно, ведь во сне как не спеши, все равно опоздаешь.

- Не опоздаешь, - говорит Исида.

- Если тебе там что-то не понравится, сразу возвращайся домой, - говорит брат.

- Вот опять он меня опекает, как маленького! - возмущаюсь я. - Я ушел!

В этот момент Нефтида достает из духовки покрытый румяной корочкой миндальный кекс, аромат которого заполняет все пространство сна. Находясь перед выбором: показать старшим силу характера или попробовать во сне новый кекс Нефтиды, - я останавливаюсь в дверях кухни. Нефтида просит сестру разрезать кекс и разложить его по тарелкам, а сама разливает горячий шоколад.

- Пожалуй, я задержусь на немножко, - я сажусь на свой супертабурет. - Где моя большая ложка?

Все смеются над получившимся стихотворным экспромтом. И начинается безумное чаепитие.

***

К семи часам разговоры, перемешанные с безудержным смехом курильщиков травы, превращаются в коллективный бред. О музыке и вовсе забывают, и очередная репетиция группы "Цитадель Ц" превращается в пьяный бардак. В прокуренном воздухе лица теряют свои черты, и от дыма болит голова. Я засыпаю. Еще секунда, и будет поздно: я засну, и уже ничего не смогу сделать для них.

- Вы все равно уже не репетируете. Давайте я отвезу вас по домам, - предлагаю я.

Мне очень хочется вырваться из этой гнетущей обстановки, где только я сохраняю трезвость мышления, даже засыпая. Но мне жалко оставить Мишку и его друзей здесь одних в настолько измененном состоянии сознания, что они становятся беспомощнее младенцев.

- Нам хорошо! - смеется за дымовой завесой чеширская улыбка Бориса.

- Если ты не пьешь и не куришь, то хотя бы не мешай жить другим, - говорит голос барабанщика.

Я удивлен, что он хотя бы умеет говорить. Из глубины потерявшего свои границы помещения доносится смех Алисы.

- Мишка, черт с ними со всеми! Поедем домой, - я пытаюсь уловить в этом дыму черты его лица, встретиться взглядом с его египетскими глазами. Бесполезно: вокруг меня нет людей, остались только их голоса.

- Я не поеду. Неужели ты не понимаешь, как мне сейчас плохо! Что мне делать дома?! Жалеть отца?! Он будет жалеть меня?! Я не хочу! Я хочу забыться! - истерично выкрикивает Мишка.

- Прекрати, - говорю я.

- Конечно! Тебе не понять! Это же не у тебя умерла мама!

Я понимаю, что дальше уговаривать его поехать домой бесполезно, что нет смысла утешать его сейчас, что я просто должен уйти. Я поднимаюсь и выхожу на улицу, где прозрачный вечер, где четкие линии домов и улиц, где в зеркальных лужах умирает солнце, где пьянящая свежесть прошедшего недавно дождя, где пусто и нет никого, кроме меня. Таким предстает мир лишь во сне.

У ворот останавливается мальчик, которого я видел в колледже с Исидой. У него удивительно светлое лицо, как у ангела с рождественской открытки, вьющиеся волосы, отливающие медью и золотом в лучах заходящего солнца, и глаза цвета вечернего неба, какое бывает только летом в ясную погоду. Он докуривает сигарету и, выбросив окурок в урну, входит во двор.

- Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, здесь репетирует группа "Цитадель Ц"? - обращается ко мне мальчик.

- Здесь.

Я вспоминаю, что Мишка собирался пригласить в группу клавишника, которого почему-то называли ангелом, и что сегодня в парке Исида спрашивала своих друзей про какого-то ангела.

- Это тебя зовут Ангелом?

- Да, - немного смущенно отвечает мальчик.

- Тебя ждали сегодня. Но думаю, что сейчас уже бесполезно репетировать.

- Почему?

- Потому что все пьяные и обкуренные.

- И часто так?

- Не часто. Но сегодня я не советую тебе спускаться в этот мир.

- Я обещал, что приду.

- Не обижайся, но сейчас им не до тебя. Они о тебе и не вспомнят. У Мишки сейчас, мягко говоря, не лучший период для творчества.

- А почему, спросить неприлично?

- Неприлично писать об этом в газетах. Просто отвратительно в сотый раз за последние три дня читать тупые размышления на счет того, Мишка - сын N или нет. Кому это интересно читать? Тебе вот, например, интересно?

- Нет. Михаил сказал мне, кто его отец. Но было бы интересно узнать, чем сейчас занимается сын N. Интересно было бы с ним поговорить.

- О чем?

- О творчестве, если он творческий человек.

- Смотря что считать творчеством. Книги он читает, на пианино играть умеет, но он не музыкант, не художник и не поэт. У него отвратительная работа, далекая от всякого творчества.

- Вы так говорите, будто вы и есть сын N, - мальчик внимательно смотрит на меня.

И я вспоминаю, что видел раньше эти печальные глаза ангела: в моем бесконечном блуждании от кухни Дины до комнаты Карлоса. Ангел сказал мне тогда: "Проснитесь!". Ангел он или нет, но я не собираюсь раскрывать ему свою родословную.

- Если хочешь, могу отвезти тебя домой, - предлагаю я.

- Спасибо. Но я все-таки пойду на репетицию. Я хотел спросить, а вы тоже музыкант?

- Нет. Я - свободный секьюрити.

- Это как?

- Из дружеских чувств, испытываемых мною к музыкантам группы "Цитадель Ц", занимаюсь охраной порядка на их концертах и вытаскиваю их из всяких неприятностей. Так что, если что-нибудь случится, звони мне, - я протягиваю ему свою визитку.

- А что может случиться?

- Да все, что угодно. Я бы сам остался, но я хочу спать.

- Так, на самом деле, вы - компьютерщик? - спрашивает мальчик, рассматривая мою визитку.

- Официально, да.

Мальчик почему-то улыбается моим словам совершенно по-детски, и радостный блеск, вдруг вспыхнувший в его глазах, прогоняет из них печаль. Но он тут же извиняется, видимо, испугавшись, что его беспричинная радость может задеть меня, и снова становится серьезным.

- Ангел, я где-то видел тебя раньше, - говорю я, садясь в машину.

- Во сне, - тихо и серьезно отвечает мальчик.

***

Я встретил утро или утро встретило меня...

Я встретился с этим утром на одной из грязных безлюдных улиц, где вдоль полуразвалившихся деревянных домиков тянется наполовину заросшая травой тропинка. Здесь уже давно не живут, и дома смотрят на улицу пустыми черными окнами без занавесок и цветов. На тропинке и в неглубоких канавах среди густой травы разбросана старая домашняя утварь, битый кирпич, гнилые доски, сломанные куклы. На противоположной стороне улицы чернеет остов сгоревшего дома. Как будто я уже был здесь раньше. Откуда-то из-за огромных, выше человеческого роста, кустов шиповника, усеянных красными цветами, доносятся детские голоса и смех, словно они из той сказки, которая была здесь когда-то давно, и от которой остались разве что эти пахнущие медом кусты.

- Смотри: павлиний глаз прилетел! - говорит одна девочка.

- Это нам привет от Алекса, - отвечает другая.

Голоса остаются позади. Конечно, здесь нет и не может быть детей. Здесь нет ни ветра, ни движения, ни жизни. Этот разрушенный мир смотрит на меня с упреком и молчаливой мольбой пустыми глазницами сгоревшего дома и распахнутыми во двор воротами. Он знает, что я всего лишь прохожий, что сюда никто никогда не вернется...

Дом № 9. Покосившиеся ворота, почерневшие от дождей и снега, когда-то были выкрашены в голубой цвет, и сохранившаяся в некоторых местах краска свернулась в ломкие чешуйки, которые крошатся под пальцами. Я поворачиваю тяжелое железное кольцо на воротах. Скрежет заржавевшего засова, и ворота медленно открываются, пропуская меня во двор. Крохотная площадка перед квартирами пять и шесть выложена красным кирпичом, сросшимся с землей. Сломанный палисадник. Венерины башмачки, чистотел и чертополох под окнами. Тяжелые ветви сливового дерева, нависшие над тропинкой. Сиреневый куст. Песочница. Бузина. Покосившийся сарай, под крышей которого в центре геометрически правильной паутины сидит огромный черный паук с белым крестом на брюшке. Маленький сад в глубине двора. Разбитое крылечко. Голубая дверь. Номер квартиры - четыре. Нас должно быть четверо... И мне нужно войти в эту дверь.

Большой пушистый серо-коричневый кот дружелюбно мяукает и трется о мои ноги. Я наклоняюсь, чтобы погладить его, он вытягивает мордочку, жмурится от солнца и довольно мурлычет. Дверь не заперта на ключ, я открываю ее, и кот тут же проскальзывает в дом, я вхожу следом за ним. В доме никого нет. Люди уже давно бросили этот дом, оставив здесь лишь ненужные вещи - свое ненужное прошлое - которые все еще хранят память о своих хозяевах. Я пытаюсь вспомнить... Как будто я могу что-то помнить об этом доме и о людях, когда-то живших в нем.

Холодная железная печка между прихожей и маленькой комнатой, в пустоте которой навсегда потерялся плач младенца. Услышав его, мир должен был бы или отдать ребенку все свои чудеса, всю свою любовь, все свое счастье и всю свою радость, или исчезнуть совсем. Но мир никогда не поймет этот плач.

Умывальник и белая печь в кухне. Торшер с розовым абажуром в большой комнате, который, должно быть, включали темными зимними вечерами, когда за окном выл ветер, и метель стучала в стекло, а в доме было тепло от натопленной печки, и мама читала детям сказку о Щелкунчике. В углу у окна разбросаны фломастеры, мужской жилет и рубашки, почему-то с обрезанными рукавами и зашитыми с изнаночной стороны проймами. Пластмассовый желтый медвежонок, похожий на сладкую кукурузную палочку, с отломанной головой смотрит закатившимися стеклянными глазами в потолок.

- Его звали Додик, то есть До-де-ка-эдр, - говорит девочка, и ее прохладная ладошка касается моей руки.

Я оборачиваюсь, но в комнате никого нет.

Рядом с медвежонком валяется пластмассовый крокодил Гена, разрисованный синей шариковой ручкой, который, как бы не убеждала нас в обратном сказка, обречен на одинокую старость. Здесь же грязно-серый, бывший когда-то белым, плюшевый медведь и желтый плюшевый заяц с одним глазом.

- Мишутка любит лунное печенье, - детский голос звучит откуда-то из-под большого круглого стола, стоящего посреди комнаты.

Я сажусь на зеленое сиденье, оставшееся от старой ладоги, которое скрипит всеми своими жесткими пружинами при малейшем движении. У каждой кровати своя музыка, своя песня. Какие сны снились тебе под эту музыку? Я поднимаю с пола какой-то старый журнал без обложки. В одной из статей говорится о чудовищной автокатастрофе под Брно. Какая-то тень загораживает мне свет, льющийся в комнату сквозь пыльное оконное стекло. Странное существо, вряд ли человек, все тело которого покрыто густой черной шерстью так, что едва видны глаза, поставив руки или передние лапы на стекло, смотрит на меня с улицы через окно. Потом существо исчезает, и в комнате снова становится светло.

Странное чувство сжимает мне сердце, словно кто-то зовет меня, а я не знаю, где, словно кто-то плачет, а я не вижу его и не могу утешить. Я слышу, как плачет душа этого брошенного дома: за что? за что? за что?.. Это плачут забытые хозяевами игрушки, потому что скучают по теплу детских рук. Это плачет холодный очаг, в котором уже никогда не разожгут огонь. Я больше не могу это слышать, не могу находиться в этом доме.

Улица заканчивается строительным забором, через огромный проем в котором я выхожу к ее новому дому, под окнами которого я и Ганконер стояли в эту ночь, не решаясь войти. Пусть это будет глупо выглядеть, но я сделаю это сейчас. Я был в ее детстве, я был в ее снах и, хотя мне страшно, я должен попасть в ее реальность.

- Зачем ты здесь, мой ангел хранитель? Не ищи меня здесь. Здесь меня уже давно нет, - ее голос ветер приносит из-за спины от старых домов, от пахнущего медом и летом шиповника.

Зыбким маревом дрожит девятиэтажный дом и слезой стекает по щеке, тает за моей спиной ее детство. И позади, и передо мной - широкая центральная улица, административные здания, пыль и шум машин. Как мне найти ее?

- Что встал посреди дороги?! - какая-то старуха, из тех, кому всегда кто-нибудь мешает жить, толкает меня в спину.

Я отхожу в сторону с проезжей части дороги просто по инерции, а не из вежливости и уважения к старости.

Прямыми лучами улиц передо мной открываются все пути, но я не знаю, куда мне идти, и где мне искать ее. Вместе с ощущением реальности возвращаются и приземленные человеческие чувства. Я ощущаю себя смертельно уставшим от бессмысленных ночных блужданий по городу, от этих снов наяву. Мне хочется выспаться по-человечески, дома, в теплой постели. Мне хочется, пусть даже самой простой, но домашней еды. И я знаю, что этого никогда не случится, пока я просыпаюсь один или с Глэйстиг, или с другой девушкой, что только рядом с ней одной я увижу свои лучшие сны, смогу отдохнуть и выспаться, зная, что она рядом, что только она станет той женщиной, которая приготовит для меня домашний обед.

В полутемном и не очень чистом бистро официантка, еще хорошенькая, но уже обиженная на весь мир, с откровенным презрением ко мне, как, впрочем, и к любому другому посетителю, ставит на стол передо мной тарелку с неопределенного цвета кушаньем, которое здесь называют бифштексом, и рюмку коньяка. Мне все равно. Я просто хочу есть.

Однажды я приду к ней пасмурным прохладным летним днем. Она пригласит меня в дом. Все будет просто и по-домашнему. Она поставит передо мной тарелку с горячим супом, потом - жареную картошку или макароны, потом чай. И она сделает это совсем не так, как делает официантка: равнодушно и отрешенно; и не так, как это делает домохозяйка: навязчиво и суетливо. Она сделает это как-то по-особому, так, что словами не описать: волшебно. Фея останется феей всегда...

- Если больше ничего заказывать не будете, то освободите столик. У нас ресторан быстрого питания, - доносится сквозь мои мечты о фее и доме голос официантки.

Моя тарелка уже давно пуста, и коньяк выпит, но мне плевать, что у них ресторан быстрого питания, и что никто у них надолго не задерживается, у меня море свободного времени, и я заказываю пирожки с яблоками и еще две рюмки коньяка.

От коньяка и усталости меня клонит в сон. Полутемный зал превращается в экран телевизора. Выключить бы его, чтобы никто не маячил перед глазами и не орал. Выключить бы его... Я так хочу проснуться рядом с ней, заснуть за столиком этого грязного бистро и проснуться дома в постели рядом с моей волшебницей, и она будет спать, положив голову мне на грудь, и я буду чувствовать горьковатый запах ее волос, и дождь будет стучать по стеклу, и я подумаю: какой ужасный сон мне приснился, вот же она, моя фея, рядом, и всегда была рядом, и будет...

Длинный светлый коридор. Стена выкрашена в ярко-желтый цвет. Окна напротив выходят во внутренний дворик, где памятник кому-то выкрашен люминесцентной красной краской из баллончика. Вдоль всей стены развешаны детские рисунки: ежики, хомячки, рыбки, попугайчики, кошечки и собачки. Я останавливаюсь почти в самом конце галереи перед рисунком, на котором нарисована большая пушистая белая кошка, сидящая на подоконнике на фоне ночного неба и голубых штор. Это лучший рисунок на выставке, ее рисунок. Хотя, откуда я могу это знать? Буквы под рисунком - буквы ее имени - во сне невозможно прочитать, они расплываются, разрушая структуру слов и лишая их смысла, и даже вся мудрость Кастанеды здесь бессмысленна. Я осторожно достаю рисунок из-под стекла и сворачиваю его в трубку, чтобы прочитать ее имя, когда проснусь...

- Поздравляем вас! Вы - наш стотысячный посетитель! Вы выиграли билет на юмористический концерт! - говорит красно-желтый клоун с нарисованным белой краской апатичным лицом.

Он сидит за моим столиком напротив меня. Ну да, конечно, понятно, откуда пришел этот клоун. Надо сказать, что это весьма изощренный способ все-таки прогнать меня из этой забегаловки.

- Я не хожу на юмористические концерты, - отвечаю я, не отнимая руку от подбородка и полузакрыв глаза, демонстрируя тем самым полное равнодушие к словам клоуна и нежелание куда-либо отсюда уходить.

- Человеку в вашем эмоциональном состоянии просто необходим сейчас сеанс смехотерапии.

- Я обязательно поговорю об этом с моим психоаналитиком.

- Когда это еще будет! - не отстает клоун. - Вы можете вылечить свою тоску всего лишь через час.

- Если бы все было так просто. Мою тоску юмористы не вылечат.

- Думаете, что вам хуже, чем всем остальным? что их боль и страдания - ничто по сравнению с вашими?

Я так не думал. Никогда так не думал. Я плакал каждый раз, когда видел по телевизору бастующих учителей или шахтеров, стариков, не нужных никому на этом свете, людей, потерявших своих близких, потерявших свой дом. Мысль о чужих страданиях, о том, что я ничем не могу помочь этим людям и бессилен, что-либо изменить, заставляла меня каждый раз подходить к окну, чтобы навсегда уйти из этого мира. И каждый раз мысль о том, что где-то меня ждет моя фея, что я слишком долго шел к моей любви, чтобы отказаться от всего, чем жил столько лет, и сойти с этого пути сейчас, заставляла меня жить. Я знал, что нужно всего лишь несколько минут, чтобы открыть окно, встать на подоконник и сделать шаг в такое бесконечно далекое небо, и не будет тогда ни желаний, ни боли, ни сказок, ни чудес, и тогда мне станет легко. Закончить игру раньше, чем проиграешь, и уйти всегда легче, чем остаться и доиграть. И я принимал этот мир таким, какой он есть, со всеми его разочарованиями и несбывшимися мечтами, со всей его болью и несправедливостью. Я оставался жить.

- Я не думал, кому больнее. Боль всегда одинакова. Источник разный.

- Сходите на концерт. Может быть, смех не исцелит вашу боль, но хотя бы на время поможет забыть о ней.

- Не поможет. То, что бывает на этих концертах, меня не веселит.

- Всех веселит.

- Значит, я - не такой как все.

И всегда у меня было не так как у всех: когда все дети рисовали космонавтов и военных, я рисовал героев волшебного мира, когда все поступали на экономические и юридические факультеты, я отказался от перспективы стать дипломированным историком и стал волшебником, когда все довольствовались тем, что им давала реальность, я придумывал сказки, когда всем было тепло, мне было холодно... Может быть, стоит хотя бы раз сделать что-то, как это делают другие: пойти на этот идиотский юмористический концерт, смеяться над тупыми шутками и над тем, от чего в обычной жизни скорее заплачешь, чем рассмеешься, почувствовать себя одним из всех, раствориться среди безудержно смеющихся лиц... Я беру билет и выхожу из бистро.

До начала концерта остается еще полчаса. Я чувствую себя совершенно разбитым и уставшим, мне хочется спать настолько сильно, что кажется, будто я ощущаю, как все эти резкие пронзительные звуки еще полупустого зала царапают мне кожу, и окружающая меня реальность кажется сном, бессмысленным и безвыходным сном. И меньше всего на свете я хочу смотреть этот концерт, поэтому, забыв о всех приличиях, я устраиваюсь в своем кресле как можно удобнее так, что мои колени упираются в спинку впереди стоящего кресла. Хотя бы несколько часов я смогу поспать.

Какая-то пожилая дама, сидящая передо мной, из тех, что одеваются в строгие черные платья, дополнением к которым неизменно служат бусы из гигантских ложных жемчужин, и думают, будто яркий макияж способен обмануть время, оборачивается и с презрением смотрит на меня с высоты своих лет. Она видит перед собой не очень трезвого, небритого, с длинными растрепанными волосами молодого человека в старых джинсах и выцветшем свитере - эталон аутсайдера нашего времени.

- Что за молодежь сейчас! В таком виде на концерт прийти! В приличное общество! - возмущается дама моим внешним видом.

- А я и на свой концерт так хожу, - невозмутимо отвечаю я, хотя на самом деле, я уже готов провалиться под землю от ее взгляда, и если бы сон и усталость не приковали меня к этому креслу, я уже давно ушел бы отсюда.

Дама отворачивается, и я закрываю глаза, окончательно побежденный сном.

- А ты видела, какие у него глаза? Как у ангела на иконе! - уже сквозь сон доносится до меня голос другой дамы.

...Железная лестница ведет далеко вниз и теряется почти в абсолютной темноте, которую не в силах рассеять тусклый свет, перемешанный с сигаретным дымом и льющийся их чуть приоткрытой двери. Как бы я ни старался, шаги получаются слишком громкими, словно я - статуя Командора. Перед входом во тьму я останавливаюсь, чтобы прочесть едва различимые граффити: "Моего Ангела-хранителя зовут Алекс". Рядом нарисован рафаэлевский херувим, блаженно сложивший пухлые ручки и устремивший мечтательный взгляд куда-то вверх к восьмиконечной Звезде Долины Верности. Я спускаюсь дальше, туда, где ступени уже не видны. Мне страшно до головокружения и легкой тошноты. Страх проходит, когда я открываю дверь этого стилизованного подводного корабля, и мутный желтый свет выливается на темную лестницу. В подвале душно и накурено, в воздухе разлит коктейль из запахов водки, марихуаны, табака, кожаных курток и дорогих парфюмов. Сквозь дымовую завесу прорываются смех и пьяные голоса, слившиеся в один. Лиц и фигур не видно в этом желто-сером мареве сна. Железная дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, и на какое-то время в подвале становится тихо.

- Здравствуйте! - говорю я.

Спустившись по маленькой, в две ступеньки, лестнице я натыкаюсь на барабанщика группы "Цитадель Ц", внезапно появившегося из дымовой завесы. Постепенно прорисовываются лица других участников странной репетиции.

- А ты кто? - спрашивает барабанщик.

- Я - Ангел.

- Ангел?! - смеется коротко стриженная и одетая как мальчик девушка-цыганка. - Ангел, а где твои крылья?

- У нас дверь узкая. Он, наверное, не пролез с крыльями и у входа их оставил, - говорит Борис, сверкая безупречной чеширской улыбкой.

Все смеются как сумасшедшие, не в силах остановиться, так, как смеются обкуренные или сильно пьяные люди. Смеется и Михаил, который пригласил меня к ним на репетицию. Я чувствую себя глупо: кто я? зачем я? что я здесь делаю? Мне обидно оставаться среди этих людей, не принимающих меня всерьез, и обидно уйти. Кто-нибудь разбудите меня!

- Ладно, - Михаил прекращает смеяться. - Ангел - просто супер! Играет офигительно! Таких как он поискать!

- Ну, это мы поняли, - прерывает его хвалебную речь Борис. - Что мы с ним делать-то будем?

- Как что?! Я его для записи альбома пригласил.

- Альбом-то уже записан! - смеется Борис и вместе с ним все остальные.

Какая-то идиотская ситуация: альбом записан, будет презентация, возможно, тур по стране, и я не нужен им ни в студии, ни на концертах в ближайшие месяцы. Зачем я здесь? Чего хотел от меня Михаил, когда приглашал на репетицию?

- Будешь? - барабанщик протягивает мне сигарету с марихуаной.

Я отказываюсь, и сигарета тотчас оказывается в руках цыганки, которая смотрит на меня черными смеющимися глазами.

- Пиво? Водка? Коньяк? - продолжает предлагать барабанщик.

Я упрямо отказываюсь от этих сомнительных удовольствий.

- Что ты ему предлагаешь? Он же еще совсем маленький! - смеется цыганка.

- Школу-то закончил? - фальшиво-серьезным тоном спрашивает Борис и с видом знатока вин потягивает прямо из бутылки дорогой коньяк.

- Да, - отвечаю я, и все опять смеются.

Они не знают, что всего лишь снятся мне, что на самом деле мне уже тридцать два года, но шестнадцатилетний мальчик, каким я вижу себя в этих снах, и который до сих пор живет в моей душе, - это и есть настоящий я, а все остальное придумано кем-то другим. - Мы сделаем два бонус-ремикса, - говорит Михаил. - Ангел придумает электронные аранжировки. Для него это минутное дело.

- Ну и что ты представляешь в электронной аранжировке? - с явным недовольством спрашивает Борис. - "Будни подземного рая" что ли?

- Не-а. "Будни" - это чистая акустика, - Михаил открывает бутылку с пивом. - А вот "Музыка солнца" и "Солнечный волк" как раз подходят.

- Ну, давай! - снисходительно произносит Борис.

- Солнечный волк - это Ангел, - говорит Михаил, задумчиво глядя на меня.

- Почему? - спрашиваю я, но никто и не собирается мне это объяснять.

- Синеглазый волк! - истерично хохочет цыганка.

- Ну, все Алиска! Тебе уже хватит, - Борис забирает у нее сигарету. - Ангел, а ты сыграй нам что-нибудь. На альбом Мишка тебя уже утвердил. Это не оспаривается. А если нам сейчас понравится, то возьмем тебя на презентацию.

Борис говорит все это серьезным тоном и, пожалуй, переигрывает, как это обычно бывает у людей, принявших уже достаточное количество веселящих веществ, чтобы сохранять при этом подлинную трезвость ума, но чувствующих себя в этом состоянии слишком взрослыми и мудрыми, и поэтому пытающихся доказать мальчишкам вроде меня, что никакая доза травы или водки не способна вывести их из равновесия.

- Может быть, и в группу тебя возьмем, - после очередной затяжки добавляет Борис с видом царственной особы, дарующей жизнь приговоренному.

- У меня уже есть группа, - говорю я.

- Ну, и где сейчас твоя группа? - в голосе Бориса звучит нескрываемая усмешка.

Этот вопрос, пришедший из реальности в сон, кажется здесь не таким обидным, потому что после окончания школы жизнь только начиналась, и все эти неудачи мира взрослых: провал на вступительных экзаменах в университет, одиночество среди, казалось бы, таких же, как я, магов и сказочников, безденежье, наркотики, затяжные пьянки, жадные до сплетен и скандалов журналисты, неудачный брак, творческий кризис - станут всего лишь той ценой, которую в этом мире платит Маленький Принц за свою способность всегда оставаться ребенком и видеть чудеса, чтобы вечно дарить миру свою музыку и сказки.

Я встаю за клавишные, и от нежных, легких и, вместе с тем, уверенных прикосновений к клавишам рождается новый звук. Сначала слабый и почти прозрачный он раскрывается подобно цветку, растет и заполняет собой все помещение, и, когда ему становится тесно в стенах этого подвала, мерцающие, дрожащие терции и септимы, словно от удара разбиваются на осколки обертонов как чудесное зеркало тролля. И тогда словно издалека, протяжно и холодно, начинает звучать одинокая скрипка. Кажется, что вокруг меня нет ничего, только моя музыка. Лица, фигуры, мебель, инструменты, колонки, стены - все тонет в бушующей метели звуков, которая ощущается каждой клеткой тела, как ощущается внезапно ворвавшаяся в этот душный подвал прохлада, смешанная с карамельным запахом ее духов. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть мою фею, но вижу только открытую дверь и угол лестницы, ведущей наверх, и я обрываю мелодию, не завершив аккорд.

Мгновение тишины, и все, как сумасшедшие, начинают аплодировать, будто их не четверо, а четыреста. В этом есть что-то нечестное, циничное. Лучше бы они вообще промолчали.

- Просто Бетховен нашего времени! - констатирует проснувшийся в Борисе профессор музыки.

- Рей Манзарек! - выкрикивает Алиса.

- Ван Клиберн снова в Москве! - хохочет барабанщик и, не удержавшись, падает с дивана на пол, увлекая за собой Алису и остальных.

- Дурак! Он же не композитор! - пищит Алиса, пытаясь выбраться из образовавшегося на полу предчувствия гражданской войны.

- По крайней мере, это даже лучше, чем твой Эмилька сегодня днем, - говорит Борис, первым выбравшийся из свалки тел.

- Я же говорил, что все просто супер! - Михаил достает из тумбочки, беспорядочно набитой какими-то вещами, пакетик с белым порошком. - Кокаин будет кто-нибудь?

- Я буду! - все оборачиваются на голос, прозвучавший неожиданно громко и жестко.

Отец Михаила стоит в дверях подвала и, сложив руки на груди, смотрит свысока на пьяную компанию. Михаил так и остается сидеть на полу с пакетиком кокаина в руке, с широко раскрытыми глазами, словно в каком-то оцепенении. Алиса по-детски прячется за спину барабанщика, и только Борис сохраняет спокойствие. Я не попадаю в поле зрения Александра, и поэтому все, что происходит в подвале, разворачивается передо мной как спектакль на театральной сцене перед единственным зрителем. И мне не хочется смотреть этот отвратительный спектакль, и я бы стал невидимым, а еще лучше - ушел бы, но иногда во сне просто невозможно сдвинуться с места.

Александр проходит через весь подвал, раскидывая попадающиеся ему под ноги пустые бутылки и банки из-под выпивки. Резким движением он поднимает Михаила на ноги, взяв его за расстегнутый ворот рубашки.

- Идем домой, - говорит Александр спокойно, но все так же жестко. - Видела бы тебя сейчас твоя мать!

- Я не пойду домой! - лицо Михаила вдруг меняется: несколько минут назад веселое, почти блаженное, потом - удивленно-испуганное, теперь - злое. Он отталкивает Александра.

- Успокойся и идем, - с отеческой заботой и твердостью Александра кладет руку на плечо Михаила.

- Я не пойду! - почти кричит Михаил и сбрасывает его руку. - Какое ты имеешь право?! Ты - вообще мне не отец!

Александр отступает назад, а Михаил, будто сам испугавшись своих слов, выбегает из подвала. Никто не бросается за ним, чтобы остановить. Все смотрят на Александра: Борис и барабанщик с сочувствием, Алиса - полными ужаса и слез глазами. Александр молча и медленно идет к двери, на ходу раскуривает сигарету, и только когда он начинает подниматься по лестнице, все, словно по команде, встают со своих мест и идут за ним. Я иду последним.

На улице уже совсем темно и неестественно тихо, ни единого звука, словно мир по-настоящему уснул. Александр стоит спиной к выходу из подлодки, прислонившись плечом к стене, и курит.

- Мне жаль, что так получилось, - говорит Борис тихо, останавливаясь рядом с Александром.

- Где его теперь искать? - задает свой вопрос никому Алиса.

Александр молчит. Я почти не вижу его лицо. Все нечетко и смазано, как во сне, в котором один персонаж незаметно превращается в другого, а сновидец способен чувствовать и ощущать все то, что чувствует и ощущает каждый из них. И сквозь весь этот эмпатический кошмар, в котором смешались обида, неловкость, стыд, страх, равнодушие, гнев, жалость, уже не слышны собственные чувства. Я словно растворяюсь в этих людях, для которых, скорее всего, даже не существую, и только едва заметная искорка веры в то, что где-то далеко в этом сне или за его пределами она по-прежнему ждет меня, дает мне ощущение того, что я - это все еще я. Самое время, чтобы уйти или проснуться, но я не могу просто так исчезнуть, мне хочется чем-то помочь Александру, словно это я только что говорил ему эти злые слова и должен попросить прощение за то, в чем, на самом деле, нет моей вины.

- Эмиль сказал, чтобы позвонили ему, если что-то случится, - говорю я Александру.

Он смотрит на меня так, как смотрел бы на неожиданно заговоривший стол или другой предмет мебели, который в мире людей не имеет право на собственное мнение. И этот взгляд хуже, чем удар по лицу. Я ухожу, унося в своем сердце вину Михаила и его желание быть прощенным, обиду Александра и его желание закрыться от любого проявления внешнего мира, непонятный страх Алисы и божественное равнодушие Бориса. Мне обидно до слез, что меня здесь не приняли, и я вновь оказался чужим. Я ухожу.

Смех и аплодисменты...

***

Железная дверь, ведущая наверх, кажется, что прямо к звездам. Дверь, распахнутая в ночь, и залитая электрическим светом улица. Лабиринты пустых дворов. Неужели я мог так сказать? Сон, сон, кошмарный сон. Пусть все окажется только сном.

Я вышел на пустую набережную, спустился к самой воде и сел на ступеньку. Редкие яркие блики на черной глади - всего лишь обман, всего лишь отражение далеких звезд и полной луны, фонарей, зажженных кем-то другим, но только не тобой. На самом деле вся вода одинаковая - темная. Зачем я это сказал? И как теперь вернуться назад, чтобы ни я, ни отец не помнили этого дня? Я ведь никогда и не думал об этом: листая старые альбомы с фотографиями, удивлялся, почему не Эмиль, а я похож на N, но никогда не интересовался этим сходством настолько, чтобы приставать с расспросами к маме. И даже, когда Наталья сказала, что N - мой настоящий отец, а Эмиль это не опроверг, я не стал думать о человеке, которого никогда не было в моей жизни, и к которому я не мог испытывать какие-то чувства. Отцом для меня навсегда останется Александр. Он учил меня играть на гитаре, всегда стремился оградить от любых проблем и неприятностей так, что я и подумать не мог, что когда-нибудь в наш дом постучится настоящая беда. Я казался себе счастливее всех моих друзей, потому что у меня были идеальные родители, а у них не было. Отец Бориса и Алисы не вел счет своим детям и практически не принимал сколь либо видимого участия в их воспитании. Борис был ребенком от его второго брака, Алиса - от четвертого, с их многочисленными родными и сводными братьями и сестрами я знаком не был, да и сами Борис и Алиса узнали друг о друге случайно. Когда Эмилю было пять лет, умер его отец, и с тех пор его мама приходила к моей на день рожденья каждый раз с новым мужчиной, Эмиль же триста дней в году жил у нас. Отец Василия, нефтяной магнат, был настоящим тираном в своей семье, из тех, кто строит свою жизнь по законам патриархата, где даже жена и дети - это всего лишь вещи, собственность, а если вещь ломается и уже не поддается починке, ее просто выкидывают. Старший брат Василия и лучший друг Эмиля Михаил, игравший с ним когда-то в школьной рок-группе, ушел из дома, навсегда порвав связи с семьей. Его младший брат Петр стал по воле отца известным теннисистом, хотя всегда мечтал быть школьным учителем. Сам Василий тоже делал спортивную карьеру, явно не имея к этому призвания, и, протестуя против тирании отца, вместе с Эмилем грабил банки, хотя отец Василия явно не подозревал о таком проявлении нонконформизма своего сына. И только я один не знал, что такое насилие и равнодушие, только я один был счастливым ребенком. И вот теперь ничего этого нет.

Вода у берега пахла болотом. Я набрал ее в ладони, чтобы умыть лицо. Неужели только мама была связующим звеном между мной и отцом? Неужели ее смерть стала смертью нашей семьи, и в нас с отцом нет ничего, что объединяло бы нас: ни родства, ни любви, ни привязанности - ничего? Или это только во мне? Ведь была же какая-то причина у внезапно вспыхнувшего в моей душе бунта против вмешательства отца в мою жизнь. Я хотел бы, чтобы все было как прежде, но так уже никогда не будет.

В абсолютной тишине раздался стук каблуков, он приблизился и стих за моей спиной. Я обернулся: на верхней ступени лестницы, ведущей к реке, стояла высокая девушка в коротком белом платье, явно не подходящем для одиноких ночных прогулок.

Конечно, я попрошу прощения, и буду прощен. Завтра. Но каждый раз, когда между нами будут возникать разногласия или, наоборот, мы будем особенно нуждаться в поддержке друг друга, я буду думать, что отец помнит о сегодняшнем дне, ведь и я не могу о нем забыть, и мысль об этом будет каждый раз отдалять нас друг от друга.

Девушка спустилась к воде и села на ту же ступеньку, что и я, предусмотрительно положив на нее джинсовую куртку.

- Привет! - произнесла девушка.

Она была удивительно похожа на Наталью - мать Эмиля: те же ржаного цвета волосы, та же короткая французская стрижка, те же холодные голубые глаза, те же мягкие кукольные черты лица. Но это еще не значит, что эта девушка - дочь Натальи. Они просто похожи, не более того. Возможно, и мое сходство с N - это всего лишь случайное совпадение. Но что это может изменить теперь?

- Привет, - ответил я не очень дружелюбно.

- Возможно, я вам помешала, но это мое место.

- Извините, не заметил: здесь где-нибудь об этом написано?

- Нет. Но раньше вас здесь никогда не было, и никого, кроме меня, не было. Я люблю бывать здесь одна, - в ее нежном, словно фарфоровом, голосе звучала необычайная твердость сильного, уверенного в себе человека.

- Вряд ли я когда-нибудь еще сюда приду, но в данный момент я уходить не собираюсь, как, впрочем, и навязывать вам свою компанию.

- Очень любезно с вашей стороны. Но не могу же я заставить себя думать, что вы - каменное изваяние. Надо о чем-то говорить.

- Вовсе не обязательно.

Но это же будет не просто: "Отец, прости меня. Я был вчера дураком. Обещаю, что это больше не повторится". Надо же как-то доказать, что N для меня ничего не значит, ну, да, он - рок-звезда, может быть, один из творческих ориентиров, не более того. Как я могу считать его, даже просто называть, отцом, если я никогда не видел его, не говорил с ним? Я даже не знаю, каким человеком он был на самом деле! Но легко оправдываться только перед самим собой.

А фарфоровую девушку, наверняка, зовут Наташа. Меня же зовут Михаил. Может быть, все случайно похожие люди случайно носят одинаковые имена? Имя же дается не просто так!

- Как вас зовут? - спросил я не ради знакомства, а из любопытства.

- Наташа.

- Михаил.

- Наверное, я должна сделать вид, что не узнала вас.

- Зачем же?! Но на автограф не рассчитывайте.

- А вы, похоже, совершенно лишены галантности в отличие от вашего отца.

Кого она назвала галантным? Александра? Если о нем что-то известно публике, то это никак не характеризует его как галантного человека: кого-то он откуда-то бесцеремонно выставил, кому-то врезал, кого-то поставил на место. О какой галантности речь?

- Вы знакомы с моим отцом?

- Я что так плохо выгляжу?! Мне было два года, когда умер ваш отец.

- Не хочу вас разочаровывать, но мой отец жив.

- Для вас, конечно же.

- И для всех остальных тоже.

- Михаил, - в ее голосе прозвучали особые доверительные интонации, - ваше рождение уже перестало быть тайной для публики. Ничего странного - это обычная плата за популярность.

- О чем это вы?

- В журнале, где я работаю, опубликована статья о чудесной романтической любви художницы Дины Аксеновой и N. Там сказано, что вы - его сын.

- Что еще там сказано? - я почувствовал, как зло прозвучал мой голос.

Почему, черт возьми, моя личная жизнь, личная жизнь моих родителей должна становиться достоянием общественности?! Или это то обязательное условие, которое обеспечивает творческому человеку статус звезды? Ведь если звезда не хочет рыться в собственном грязном белье, эту работу выполнят сотни желающих, только дай повод для этого.

- Там сказано, что это долгое время было тайной, что даже муж Дины не знал, что вы - не его сын.

- И вы так просто об этом рассказываете?!

- А вам больше нравится, когда желтая пресса строит многочисленные домыслы по поводу вашего с N сходства? У вас, наверное, не то, чтобы десять, два отличия не найти!

- А вы - не желтая пресса?

- Нет. Мы - серьезное издание. Вся информация тщательно проверяется.

- А кто вас информировал о моих родителях?

- Вдова N.

- Так вот откуда ветер дует! А вы-то сами ее видели?

- Нет.

- Знаете, вы как две капли воды похожи на нее! Может быть, вы - ее дочь? А те, кого вы считаете родителями, просто удочерили вас?

- Что вы такое говорите?! - на ее фарфоровом лице вспыхнул ярко-розовый румянец. - Я похожа на маму!

- Великолепно! Так, может быть, Наталья - это сестра вашей мамы? - я не мог остановиться.

Мне доставляло чудовищное удовольствие то, что оружие, которым эта кукла привыкла сражаться, обернулось против нее. Я никогда не был таким раньше. Что со мной сегодня происходит?

- У моей мамы нет ни сестер, ни братьев, - широко раскрытые Наташины глаза наполнились слезами.

- Ну, это вы так думаете, - продолжал я. - А если копнуть глубже... Знаешь, как бывает: разлученные в младенчестве сестры-близнецы, одна становится женой рок-звезды, другая ... Кем стала твоя мама?

- Мерзавец! - Наташа вскочила с места и бросилась вверх по лестнице, оставив на ступенях свою куртку.

В самом деле, что со мной произошло? За что я обидел отца и эту девушку? Я действительно вел себя как мерзавец. Она не похожа на бессовестную газетную сплетницу. Скорее всего, она - просто открытый, наивный человек, неспособный что-либо скрывать. Может быть, она и есть тот самый божий посланник, который, по мнению Коэльо, говорит с нами через других людей. Ведь я думал об отце, и она заговорила именно о нем, а не о ком-то другом.

- Наташа, подождите! - я подобрал ее куртку и поднялся наверх. - Я должен извиниться перед вами. У меня был сегодня не самый легкий день. И потом, вы же знаете, что моя мама... А тут еще ты с этой историей. Прости... Я не хотел тебя обидеть.

Она не плакала, и, слава богу: я никогда никого не умел утешать.

- Я сама виновата. Я начала этот разговор, - она улыбнулась мне, и я накинул ей на плечи куртку.

- Можно мне проводить тебя?

- Я далеко живу.

- Ну, это не повод, чтобы позволить тебе идти ночью по городу одной. Может быть, во мне и нет галантности, но, кажется, совесть у меня еще осталась.

***

Я просыпаюсь под смех и аплодисменты. С трудом вспоминаю, где я нахожусь. На сцене какой-то молодой комик с омерзительной гримасой на лице пародирует, кажется, кого-то из политиков. Зрители смеются, даже плачут от смеха. И вдруг, конфетный запах ее духов. В кресле слева от меня сидит моя фея, грустно смотрит куда-то сквозь сцену так, словно собирается плакать. Она-то что здесь делает?! Я на мгновение закрываю глаза: вдруг это все еще сон, - опять открываю. Нет, она не снится мне.

- Вам скучно здесь? - спрашиваю я.

- Ужасно! - она поворачивает голову в мою сторону и смотрит мне прямо в глаза.

Впервые так близко. И я не отвожу взгляд. Все не так, как в баре, когда мне было страшно даже голову поднять, чтобы всего лишь раз взглянуть на мою фею, у которой не только духи конфетные, но даже глаза шоколадные. Как хочется сказать ей прямо сейчас: "Милая, когда-то я был твоим ангелом-хранителем".

- Мне тоже скучно.

- Вам проще! - смеется она. - Вы так сладко спали!

- Сны тоже были не самые лучшие.

- Не удивительно! Под все это кривляние хороший сон не приснится. Но все-таки, сон - неплохой выход, раз уж вы все-таки сюда пришли.

- Раньше я никогда на такие концерты не ходил. Похоже, что правильно делал.

- Я тоже. Всегда переключаю канал, если мой телевизор начинает показывать нечто такое, - улыбается фея.

Наверное, мы говорим слишком громко, и со всех сторон на нас начинают сыпаться недовольные взгляды и замечания.

- Прекратите разговаривать! - сердится дама в жемчуге.

- Вы что, пообщаться пришли?! - возмущается ее подруга.

- Почему вы болтаете, когда все нормальные люди смеются? - спрашивает мой сосед справа.

- Так давайте посмеемся над теми, кто не смеется! - раздается радостный голос со сцены.

Нам с феей больше не за чем оставаться здесь. Все, что должно было случиться, уже случилось: мы сделали то, чего раньше никогда не делали, и в результате встретили друг друга.

- Давайте уйдем отсюда прямо сейчас, - я беру ее руку в свою, чтобы увести ее с этого странного праздника, на котором мы оказались совершенно лишними.

В тот же момент декорация меняется: сцена исчезает, со всех сторон - яркий слепящий свет софитов, кресла амфитеатром, серьезные лица, большие экраны, показывающие студию со всех сторон, и на одном из них чудовищных размеров лысая голова ведущего, взгляд его устремлен прямо на меня в предвкушении захватывающей дискуссии, больше похожей на допрос. Спрятаться или уйти невозможно. Меня не покидает ощущение deja vu. Вот только как и зачем я опять здесь оказался?

- Как мы здесь оказались? - спрашивает фея.

- Не знаю, - я по-прежнему держу ее руку в своей, и присутствие феи почему-то вселяет в меня уверенность.

- Вы наконец-то пришли! Мы из-за вас эфир задержали! - раздается голос ведущего совсем рядом.

Я пытаюсь вспомнить, когда со мной договаривались об эфире, и как я мог согласиться второй раз общаться с этим неприятным человеком, задающим свои бесконечные вопросы так, что любое слово, сказанное тобой в ответ, превращает тебя в идиота, лжеца, негодяя, просто в какое-то чудовище, и ты не можешь ничего возразить, потому что он тут же перебивает тебя, ведь ему не нужно то, что ты хочешь сказать, ему нужно только то, что он хочет слышать, и ты буквально сжимаешься под напором его вопросов, как мальчишка-двоечник в кабинете директора.

- Вы бы оделись поприличнее, а то как будто только что из постели, - брюзгливым тоном произносит ведущий.

- Зато полностью соответствую тому образу, который вы так успешно создали в прошлый раз, - отвечаю я.

- В прошлый раз?! - удивляется ведущий. - А впрочем, сейчас уже нет времени заниматься вашим внешним видом.

Каким-то, видимо, нечеловеческим усилием воли поборов в себе внутреннюю слепоту, ведущий вдруг замечает мою фею и обращается к ней:

- А вы кто? Музыкантша?

- Нет, - ее голос звучит несколько смущенно. - Я - писательница.

- И что ваши книжки можно купить в магазине?

- Пока - нет, - она смущается еще больше.

- Тогда пересядьте к зрителям.

- Она останется со мной, - я боюсь, что она действительно может уйти, и не отпускаю ее руку.

- Ладно. Некогда разбираться. Уже начинаем, - неохотно соглашается ведущий.

На экране идет заставка передачи, потом появляется сморщенное лицо ведущего в спадающих на кончик носа очках.

- Добрый вечер, уважаемые телезрители! - говорит он. - Сегодня мы поговорим о магии и колдовстве в современном мире. Казалось бы, ведьмы, колдуны и святая инквизиция, оберегающая простых граждан от их злых чар, навсегда остались в далеком средневековье. Однако в последнее время все чаще мы ощущаем негативное влияние на нашу жизнь всяких магов и чародеев. Но кто сегодня защитит нас от этого? Мы собрались в этой студии, чтобы расставить все точки над "и" в этом вопросе. И помогут нам в этом наши гости.

Он представляет зрителям меня, потом писателя, чьи книги я никогда не читал, и актера, который уже умер, но я не могу отыскать взглядом ни того, ни другого.

- Итак, уважаемые телезрители и уважаемые зрители в студии! Сегодня каждый из наших героев либо докажет свое право на существование и магическую практику, либо будет казнен! И сегодня именно мы с вами, простые смертные, будем решать судьбу всемогущих магов и волшебников. Звоните к нам в студию и голосуйте!

Он называет контактные телефоны. И в этот самый момент арена амфитеатра раздвигается и снизу начинает подниматься площадка, на которой установлена конструкция, состоящая из деревянного столба, вокруг которого разложены поленья и хворост. Рядом с конструкцией в абсолютно неподвижной позе стоит высокий крепкий человек в костюме средневекового плача с надетым на голову колпаком, в котором сделаны прорези для глаз. В руке он держит зажженный факел.

- Что за чушь?! - слышу я возмущенный шепот феи.

- Наверное, это какое-нибудь новое шоу.

- Называется "Убей колдуна"?

Я улыбаюсь в ответ: абсурдность происходящего не позволяет мне поверить в реальность того, к чему призывает ведущий.

- Келпи, вы можете сказать, сколько людей стало жертвами вашей магии? - спрашивает ведущий.

- Думаю, что таких вообще нет, поскольку я не имею никакого отношения к магии, - отвечаю я.

Конечно, это неправда. Но откуда ведущий может знать, что я, хотя и в прошлом, - волшебник? Мы не рассказываем в обычной беседе о своих способностях тем, кто не принадлежит к миру магов и колдунов, чтобы у них не было повода считать нас глупцами или сумасшедшими. Мы не размещаем рекламу в газетах - этим занимаются те, кто как раз не обладает никакими волшебными силами, но очень хочет, чтобы остальные поверили в его могущество и способность изменить чью-то жизнь чудесным образом, для них это наилучший способ обеспечить себе безбедное существование. Мы не открываем чужим своих волшебных имен. Так откуда же он об этом знает? Чего он хочет от меня на сей раз? Морального стриптиза? Всенародного покаяния? Но почему она должна все это видеть и слышать?

- Возможно. Но я точно знаю, что ваш брат Ганконер заставляет особо чувствительных девиц сохнуть от любви к нему, в результате чего они умирают.

- Это не совсем так. Ганконер тут не при чем.

- Не совсем так? Но все-таки в этом есть доля правды? Как вы можете объяснить, что произошло с этими девушками?

- Я не собираюсь ничего объяснять.

Я просто не могу сказать при моей фее, что это не Ганконер, а я - причина смерти этих девушек. Она ждала волшебника, ангела хранителя, а я оказался просто чудовищем, не способным контролировать ту силу, которая просыпалась во мне в момент моего превращения.

- Ну, хорошо. А вам не кажется, что вы должны нести ответственность за свои магические действия?

- Я уже давно не практикую магию. Я потерял свои магические силы, когда... - я замолкаю.

Что бы я ни сказал на этом допросе, ничего не значит для тех, кто здесь собрался. Любые мои слова будут звучать глупо, как слова оправдания, когда ты уже приговорен к казни.

Моя фея листает какой-то блокнотик, и я уже не держу ее за руку, даже не помню, когда я отпустил ее. Я хочу поговорить с ней, но этого не сделаешь в прямом эфире, когда все камеры устремлены на нас, а ведущий, на лице которого застыла гадкая усмешка, ждет, что я еще скажу.

- Надо запретить магию на законодательном уровне! - выкрикивает кто-то из публики.

- Моя дочь встретила его брата и умерла через три дня! Ей было шестнадцать лет! - кричит какая-то женщина.

- Мы требуем, чтобы его казнили! - какой-то мужчина выхватывает у ведущего микрофон.

Все начинают кричать, перебивать друг друга, отдельные слова уже невозможно различить, они тонут в раздражающем слух шуме. Все вокруг превращается в мелькание нервных лиц и резких жестов, словно бы здесь собрались люди, в чьих сердцах давно поселилось желание отомстить кому-то, все равно кому, за все те несчастья и беды, которыми их щедро наградила судьба. Мне кажется, что я чувствую боль и эмоции каждого из них, словно уколы острых игл, настолько сильно, что хочется кричать. Я не могу встать и уйти: амфитеатр превратился в гигантский круговорот лиц, фигур, объективов видеокамер, слепящих прожекторов. Тогда я закрываю глаза и сжимаю голову руками, интуитивно пытаясь спрятаться от этого адского кружения и шума.

- Идемте отсюда! - голос феи звучит совсем рядом, но такое ощущение, что с трудом прорывается откуда-то из другого мира сквозь весь этот шум. - Вы слышите меня?

Я открываю глаза: фея стоит рядом со мной, ее ладошка лежит на моем плече. Я пытаюсь улыбнуться ей и, боясь опять потерять ее, накрываю ее ладонь своей.

- Слава богу! - говорит фея. - Я думала, что вы меня не слышите. Пойдемте скорее отсюда. Если мы это не прекратим сейчас, то никто это не прекратит.

Я повинуюсь ей и иду следом, держась за ее руку.

- Стойте! - кричит ведущий. - Мы не закончили! Вы срываете нам эфир!

Тотчас на экранах появляется рекламная заставка и начинается рекламный блок. Какие-то люди преграждают нам дорогу. Путь наверх тоже отрезан. Кольцо людей вокруг нас постепенно сужается, и уйти отсюда теперь будет не так-то просто. Все кажется абсурдом: эти люди, словно зомбированные менады, с горящими гневом глазами; палач, разжигающий костер перед приготовленным для казни столбом; внезапно погасшие прожектора и экраны; открывшийся вдруг купол амфитеатра и затянутое дождевыми тучами серое небо над ним.

- Ах так! - с полудетским негодованием в голосе произносит фея и несколько раз, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, повторяет странное слово "пишог". Люди расступаются и вдруг совершенно по-идиотски начинают безудержно хохотать, некоторые из них даже падают на ступени амфитеатра, держась за животы. На секунду мне становится страшно, что вся эта чудовищная история не более чем очередной сон, и я вновь проснусь от этого смеха в кресле концертного зала, где я оказался по воле красно-желтого клоуна. Но на этот раз пробуждение не наступает.

- Идемте! Это продлится недолго, - говорит фея, и мы выходим на улицу.

Свежий, наполненный влагой и горечью мокрой послед дождя земли воздух отрезвляет, прогоняя абсурдные химерические видения и пьяные сны. И я впервые совершенно наивно не боюсь этой ясности сознания и не думаю о подстерегающем меня болезненном превращении, словно это ее словечко, одно только смешное словечко "пишог", спасло меня не только от разъяренной толпы, но и от проклятья, и вернуло мне давно забытое ощущение сказки, то самое чувство, которое чаще всего возникает под Новый год и которое уже само по себе есть чудо в ожидании чудес, что прячутся в башмачках и ярких коробках под елкой, но слишком быстро становятся обыкновенными вещами, навсегда остающимися лишь неясными воспоминаниями давно прошедших сказок. И вот сейчас ускользнувшее, потерявшееся в далеком детстве волшебство вернулось ко мне и не превратилось в застывшую на тетрадном листе картинку, не обернулось словом или музыкой, а осталось живой девушкой, настоящей феей.

Какое-то время я боюсь говорить, чтобы не разрушить очарование этого мгновения, будто оно - хрупкий фарфор, и мои неловкие слова наделают в нем трещин и разобьют. И вот, поборов смущение, я зачем-то пытаюсь найти объяснение открывшимся мне чудесам, услышать подтверждение, что они действительно были, словно я и не ждал их все эти годы, словно я никогда в них не верил.

- Я знал, что такие, как ты, бывают не только в книгах. Ты - волшебница! - я чувствую в своем голосе страх: я боюсь услышать, что все было лишь странным наваждением, сном, пьяным бредом, что было что-то совсем другое, чего я не видел, усыпленный собственными иллюзиями.

- Да! Волшебница! - с досадой произносит фея. - Ни одного заклинания наизусть не помню. И в книжке ничего подходящего не оказалось.

Страх отступает. Все-таки она - волшебница и не должна хвастаться своими чудесами перед первым встречным.

- Все получилось просто замечательно! Как в сказке! Ты сказала что-то вроде "пишог". Что это такое?

- Это... - фея задумчиво смотрит куда-то в сторону, потом достает из сумочки жестяную баночку с монпансье и предлагает мне.

Не очень-то удобно мне брать эти крошечные конфетки, но я все-таки достаю из баночки несколько разноцветных леденцов, чтобы не обидеть фею.

- Как бы тебе это объяснить... - фея убирает баночку в сумку. - Пишог - это состояние, в котором человек видит все не так, как есть на самом деле.

Я улыбаюсь: знакомое состояние, только я достигаю его обычно несколько иным способом, не волшебным.

- Никакой фармакологии, - с серьезным видом произносит фея, словно прочитав мои мысли.

- Я понял. И что же такое смешное они все увидели?

- Не знаю. Никогда не знаю, что они там видят. Может, Петросяна. Фир Дарриг всегда знает, что видят жертвы его пишогов. Только он один умеет делать настоящие пишоги...

Она говорит что-то еще об этом пишоге и о том, кто ее этому научил, но я не слушаю ее, точнее - не пытаюсь вникать в смысл того, что она говорит. Я смотрю в ее теплые карие глаза. С самого детства я смотрел в точно такие глаза - глаза моего брата, и вот теперь передо мной моя фея... Мне хочется обнять ее и целовать ее лицо и волосы, и шепотом, чтобы мир не узнал нашу тайну, сказать ей, что я и есть тот самый Алекс, которого она так долго ждала, и уже совсем тихо - что я уже давно не волшебник и не могу творить чудеса, и что теперь мне нужна ее помощь.

- У тебя глаза как у моего брата, - говорю я.

И как только я произношу это, холод и боль превращения ледяной рекой проникают в мое сердце, словно одна только мысль о брате, словно все, кого я люблю, - уже проклятье. Теперь взгляд ее теплых глаз делает только больнее, как причиняли боль поцелуи Герды ее ледяному другу, и я опускаю глаза. Мне становится страшно. Я боюсь напугать ее, боюсь сделать ей больно, боюсь убить свою сказку. Она ждала всемогущего волшебника, а что получает взамен? Господи! я не знал, что будет так больно!

- Что с тобой? - в ее голосе нет ни страха, ни растерянности, одна только нежность.

- Мне нужно уйти. Прямо сейчас... Прости, что так получилось... Только скажи мне, что ты настоящая, что ты мне не снишься.

- Я не знаю... Мне кажется, что я тебе не снюсь.

- Спасибо... Спасибо тебе, - и я крепко обнимаю фею, потому что сейчас могу доверять только своим рукам. И в это короткое мгновение я чувствую, как ее тепло сквозь боль льется в мое сердце, пробуждая в нем надежду: может быть, где-нибудь в ее книжечке найдется для меня спасительное заклинание, и я снова стану собой. Но страх сильнее, и я оставляю ее одну среди этих пустых безымянных улиц когда-то приснившегося мне города, ни разу не обернувшись и так и не узнав, как зовут мою фею...

***

Утреннее солнце светит сквозь кухонное окно прямо в глаза, и надо уже как-то просыпаться, но просить разрешение принять душ в чужой квартире неприлично. Такое ощущение, что тела нет, есть только голова, одновременно тяжелая и совершенно пустая. Наташа ходит по кухне от холодильника к столу, от стола к плите, что-то говорит мне, словно в другом мире: стоит дотронуться, и он лопнет, словно мыльный пузырь.

- Что? - переспрашиваю я.

- Я спрашиваю: сколько тебе ложек кофе? - ее голос звучит снисходительно, но в какой-то момент в нем мелькает непонятное мне раздражение.

- Две.

- А сахара?

- Мне без сахара! - но цитата остается неузнанной.

Я просыпаюсь от отвратительного запаха растворимого кофе, смешанного с запахом жареной колбасы и яичницы. В таких домах обычно не варят настоящий кофе, как это делала мама. Сколько способов приготовления кофе она знала? Кажется, она всегда умела приготовить кофе под мое настроение.

- Твоя комната была закрыта ночью...

- А ты проверял? - Наташа резко оборвала мою реплику.

- Нет. Просто хотел тебя кое о чем спросить ночью.

- О чем? - она села напротив, помешивая ложечкой свой чай.

- Теперь уже неважно, - я отпил глоток кофе, пытаясь держать себя в руках, чтобы на лице моем не отразилось отвращение к этому напитку.

- Я предпочитаю спать ночью, а не отвечать на вопросы.

Как мало нужно сделать, чтобы показать человеку, насколько нежелательно его присутствие в этом мире. Можно подумать, что я напросился к ней ночевать, пытался ее соблазнить, претендовал на обладание ею. Но ведь все было совсем не так. Я вызвался ее проводить исключительно из вежливости и чувства вины перед ней. Греться у ее огня я не собирался. Еще неизвестно, кому из нас двоих следовало больше бояться этой ночи, проведенной под одной крышей. С моей стороны, и я мог дать клятву по этому поводу, не могло быть решительно никаких притязаний, и не потому, что она мне не понравилась, я просто не успел об этом подумать, а потому что после трех дней непрерывного пьянства, курения травы и потребления кокаина мне было вообще не до женщин: голова раскалывалась, казалось, будто она пылает жарким пламенем, а тело стало таким тесным и неудобным, что хотелось выскользнуть из него и воспарить куда-нибудь, куда обычно воспаряют. Даже если бы и получилось выскользнуть, к ногам моей души был привязан груз вины перед отцом, так что высоко с ним все равно не улетишь. Наташа пригласила меня сама. Все было как в песне: родители уехали, а она боялась ночевать одна, ну и я, как и полагается, был в легком наркотическом опьянении. Правда, не было никаких эротических танцев и того, что за ними следует. Наташа сразу указала мне место моего ночлега, пожелала спокойной ночи и ушла в свою комнату. Ночь не была спокойной: из-за головной боли я долго не мог заснуть, сон пришел только под утро. Впрочем, ночь в доме Натальи была лучшим из возможных вариантов. Когда мы оказались у ее подъезда, я понял, что мои ноги меня все равно уже никуда не понесут, и мне придется ночевать в ее подъезде или на скамейке. Возвращаться домой было еще рано, идти к Борису, Алисе и, тем более, Василию было неудобно, дом Эмиля был слишком далеко, к тому же он давно уже спал, и ничто не способно было его разбудить, так что мне все равно пришлось бы ночевать на его коврике под дверью. А если так, то какая мне разница, на чьем коврике ночевать? Пока мы шли до квартиры Наташи, меня не покидала неприятная навязчивая мысль, что начинается такая типичная история: журналистка знакомится с рок-музыкантом, они начинают встречаться, сближаются, потом ссорятся, потом она пишет статью о нем. В жизни любого человека, тем более известного, всегда найдется что-то такое, из чего можно создать скандальную историю, к тому же Наташа работала в каком-то журнале, где напечатали сплетни о моих родителях, так почему бы там не появиться и сплетням обо мне. Получится продолжение истории о наших семейных тайнах. Но когда хлопнула дверь ее комнаты, я понял: Наташа не из этих.

- Не подумай, что я тебя прогоняю, - сказала Наташа. - Но, как только допьешь кофе, мы должны будем попрощаться. Родители скоро вернутся. Не хотелось бы объясняться...

- Я понимаю, - теперь я считаю себя вправе прервать ее.

Кофе допит, с яичницей покончено, и я выхожу с кухни, поблагодарив Наташу за гостеприимство и завтрак.

- Можно я позвоню от тебя?

Она молча кивнула. Я взял телефонную трубку и набрал свой домашний номер. После нескольких длинных гудков я вдруг услышал мамин голос: "Здравствуйте! Сейчас нас нет дома. Перезвоните или оставьте сообщение после сигнала". Я почувствовал, как замерло в груди сердце, как остановилось время и вдруг бешено началось вращаться назад, назад в тот день, когда...

- Что с тобой? - услышал я Наташин голос.

- Ничего. Отца нет дома: должно быть, ушел на студию, - я повесил трубку и попытался открыть дверной замок, но в чужом доме это никогда не получается сделать, и Наташа пришла мне на помощь. Ее рука нечаянно коснулась моей, и в этот самый момент - а ведь ни ночью, ни утром между нами не возникло никакого интереса друг к другу - словно электрический удар прошел через мое тело, и я повернулся к ней лицом.

- Наташа, ты не будешь против, если я как-нибудь зайду к тебе или позвоню?

- Я бы этого не хотела.

- Почему?

- Просто, - можно было замерзнуть от холода ее глаз, но ведь лед имеет обыкновение таять.

- Я не в твоем вкусе?

- Не в моем. Но дело даже не в этом.

- В чем же?

- Ты мне не подходишь.

- Но ты же совсем не знаешь меня.

- Может быть... Но я знаю, что мне нужно.

- Это большая редкость.

- Пожалуйста, уходи. Родители сейчас придут.

- Я уйду, но хотелось бы знать, чем я тебе так не понравился?

- Дело не в тебе. Дело во мне. Я не знаю, что ты думаешь об этом мире... Но я нахожу его весьма неудобно устроенным. И чтобы не чувствовать себя инородным телом в нем, надо найти точку равновесия, стабильности. У меня есть хорошая работа, и теперь мне нужен человек, который мог бы создать для меня дом, куда не сможет проникнуть этот мир, где я не буду думать о том, сколько мне нужно работать, чтобы купить какую-то вещь. Если я позволю тебе сейчас войти в мою жизнь, я никогда не обрету равновесие. Сегодня ты рок-звезда, а завтра у тебя творческий кризис, депрессия, наркотики, пьянка, скандалы. Что ты можешь мне предложить? Переехать в дом твоего отчима, с которым тебя ничто не связывает? Слушать ваши с ним скандалы? Сходить с ума от одиночества, когда ты на гастролях? Ревновать к поклонницам? Слушать угрозы по телефону? Я хочу тишины, стабильности, постоянной работы, защиты, которую может обеспечить сильный независимый, умеющий зарабатывать мужчина. Хочу семейного счастья рядом с ним, хочу, чтобы наши с ним дети были всегда веселы и счастливы.

Я не знал, что сказать в ответ на это неожиданное откровение. Я будто бы предложил ей руку и сердце, а она мне отказала. Я едва сдерживал смех, понимая, что если бы она хотя бы мгновение не раздумывала о том, что мы можем быть вместе, что между нами могут быть какие-то отношения, она вряд ли стала бы произносить этот монолог.

- Когда же ты будешь жить? - спросил я.

- Что?

- Да так... Прощай!

- Прощай!

Едва я успел выйти из квартиры, как открылись двери лифта, и из него вышли Наташины родители, типичные университетские профессора: одинакового роста, одинакового возраста, одинакового социального положения, обсуждающие новые компьютерные технологии. Они позвонили в дверь. Наташа открыла. Радостно приветствуя родителей, она даже не посмотрела в мою сторону. Дверь квартиры закрылась, и я остался на площадке один.

Я нажал кнопку вызова лифта, но он уже ушел, и я остался ждать его в утреннем золотисто-сером сумраке подъезда, где грязные стены расписаны жалким подобием граффити, где, словно в пустоте, разбивается на множество атональных звуков музыка, прорывающаяся сквозь дверь какой-то квартиры, и смешивается с жалобным мяуканьем кошки, где в четких, идеально прямых, словно на иконе, лучах солнца, пронзающих насквозь мутное стекло, кружится пыль. И нет времени, или же оно движется бесконечно медленно, нет прошлого, еще нет будущего, есть только сейчас. Этим утром я вышел из чужой квартиры светлым, воскреснувшим для новой жизни и абсолютно пустым. Захлопнутая за мной дверь перечеркнула всю мою прошлую жизнь. И дело совсем не в этой чудесной девушке с холодным кукольным лицом - она лишь медиатор. Дело в чем-то другом... Стоит ли все, что было, моего возвращения: университет, в котором я, кажется, учился на экономиста; безумная болтовня и бесконечные блуждания по улицам, кабакам и квартирам, выдаваемые за стиль жизни, наполненный утонченной философией и чистым эстетством; девушки, имен которых я не помню; мама, навсегда ставшая нежным голосом в телефонной трубке; человек, которого я считал отцом, и отец, которого я никогда не видел; новообретенный брат, который не хочет быть мне братом; друзья, о которых мне даже нечего сказать? Этот мир ничего не потеряет, если я уйду из него, и вряд ли будет долго помнить меня. Может быть, это солнечное и пыльное летнее утро дает мне тот единственный в жизни шанс, когда я должен сделать шаг в сторону с предначертанного мне пути и пойти по дороге, на которой никто не будет знать моего настоящего имени; на которой встретит меня та единственная, кому не нужны мои деньги, мой дом, не нужна уверенность в завтрашнем дне, а нужна лишь моя любовь и моя музыка; на которой найдутся люди, готовые слушать мою историю о музыканте, бросившем все на самом взлете своей популярности и ушедшем странствовать, а потом они спросят меня: не себя ли самого я имею в виду, и я промолчу, потому что на самом деле мой ответ никому не нужен. И когда кончится очередная ночь, я проснусь рядом с ней под навесом какого-нибудь брошенного дома, разбужу ее поцелуем, мы соберем свои вещи и отправимся дальше в свой путь. Возможно, будет идти дождь, и мы наденем на головы единственный наш старый плащ и, конечно же, промокнем до нитки, а, может быть, ветер будет дуть нам в лица и трепать наши одежды и волосы, или в жаркий день дорожная пыль будет подниматься вверх и липнуть к влажной от пота коже. Не так уж это все важно, главное - рядом со мной, рука в руке, будет идти она...

Двери лифта открылись, и какая-то старушка, приехавшая на нем, издала изумленный возглас и замерла, восторженно всплеснув руками.

Я терпеливо ждал, когда она выйдет из лифта. Все-таки надо помириться с отцом. А через две недели у меня презентация нового альбома, надо найти Ангела, отрепетировать с ним программу. А уже после решу все окончательно...

- А я-то уж было подумала: сам Господь наш Иисус мне явился, - вдруг произнесла вышедшая из состояния оцепенения старушка, пропуская меня в лифт. - Стоишь тут в луче света, как Господь на иконе.

Какая-то странная тревога проснулась в моем сердце, и на короткое мгновение мне показалось, будто Детка в цветных одеждах с распущенными по плечам светлыми волосами стоит в солнечном облаке на лестничной площадке и улыбается мне, как улыбалась бы мама. Но двери закрылись, и лифт поехал вниз...

В торговом центре было еще пусто. Я поднялся на эскалаторе, затем по служебной лестнице в Башню Колдуна. Как обычно, отец сидел за пультом в наушниках. Он увидел мое прозрачное отражение в стекле напротив, снял наушники и встал мне навстречу. И в этот самый момент я вдруг понял, что мне все равно, и чей-то, словно чужой, голос произнес:

- Прости за вчерашнее. Обещаю, что это больше не повторится. Ты всегда был и останешься моим отцом.

- Все нормально, - ответил отец, обнял меня и тут же снова вернулся за пульт.

- Эмиль всю ночь тебя искал, - произнес он, и тотчас дверь в студию распахнулась и с грохотом закрылась опять.

- Уже здесь! - Эмиль прошел через всю комнату и остановился около кожаного диванчика. - Нормальные люди ночью спят. Я, по крайней мере, предпочитаю такой образ жизни. Если будет свободная минутка, подсчитай, сколько в нашем городе больниц, моргов, притонов и гостиниц. Как думаешь: реально обзвонить и объехать их за одну ночь?

Поскольку вопрос Эмиля имел явно риторический характер, то мне ничего не оставалось, как извиниться перед ним. Я-то знал, насколько важен для Эмиля процесс сновидения, и лишить его этого удовольствия страшнее, чем лишить жизни.

Эмиль лег на кожаный диван, закинул на подлокотник ноги в рыжих ботинках, сложил на груди руки и закрыл глаза, всем своим видом напоминая покойника в гробу.

- Александр, докладываю тебе, - сонным голосом произнес Эмиль. - Твой сын провел эту ночь в квартире одной сомнительной особы - журналистки одного желтого, как пикачу, журнала. В интимной связи замечен не был.

- Спасибо, Эмиль, - отозвался отец.

- Откуда ты знаешь об этом? - спросил я, едва придя в себя от возмущения, вызванного фантастической информированностью Эмиля о моей личной жизни.

- Работа такая, - пробубнил он в ответ.

- А если поподробнее?

- Иди ты! Я спать хочу!

Разговор всегда считается оконченным, если Эмиль хочет спать.

***

Это был не самый подходящий день для свидания с девушкой. Всю ночь я провел в поисках Мишки, который, судя по всему, сделал свой первый шаг по тому пути, которым когда-то прошел наш отец. Но бегство хорошо для того, кто ищет себя, а не для двадцатилетнего парня, которого восторженные поклонники и поклонницы готовы носить на руках. Последние два года Мишка не выглядел человеком ищущим и смотрел на мир глазами юного рок-н-ролльного бога.

В тот момент, когда от усталости я начал терять ощущение реальности, мне стало известно, что Мишка спит сном младенца в квартире журналистки одного модного женского журнала. Он нашел свою Наташу, и мне это не нравилось: второй раз история повторяется как фарс. Но что я против его судьбы? И мне остается лишь наблюдать, как любовь к этой женщине превратит его в тень, и состарившийся за час в ее объятиях бог будет спешить умереть.

Как это было с моим отцом? Он ушел в те странные дни, когда страна кричала о победе демократии, и никому не было дела до того, что в одной из комнат обычной коммунальной квартиры умирает забытый всеми великий музыкант. Я провел те пасмурные тоскливые дни на даче у бабушки, и никто мне тогда не сказал, что отец умер. Чувствовал ли я тогда - пятилетний ребенок - что кроме солнца с неба из моей жизни исчезло что-то еще? Вряд ли. Это сейчас я могу привнести в ощущение тех дней чувство беды и смерти, которое не покинуло меня до сих пор. А тогда ничего этого не было. Я просто ждал возвращения отца с очередных гастролей. Ждал бесконечно долго. А к матери приходили все новые и новые мужчины, и никто из них не был моим отцом... Похоже: я все еще жду его, ведь я не видел его мертвым и не помню, чтобы кто-то сказал мне о его смерти.

Внезапно подступившие к горлу слезы вызывают приступ удушливого кашля. Я сажусь на диване, пытаясь прийти в себя и побороть эту чертову сентиментальность. Слава богу, Александра нет в Башне, и мне не приходится бороться еще и с чувством стыда за собственную слабость и объяснять, что со мной произошло.

Сон в Башне Колдуна был темным и глубоким, без сновидений, поэтому я чувствую себя разбитым, словно с похмелья, а неясные видения прошлого и тяжелое предчувствие будущего окончательно лишают меня уверенности в себе. Сегодня я должен встретить Исиду в парке и найти нужную тему для разговора, чтобы эта встреча не оказалась последней, но чем ближе становится парк, тем медленнее я иду, словно в кошмарном сне, когда знаешь, что уже десять раз опоздал, но каждый шаг дается с трудом. Я чувствую, как неприятно холодеют пальцы и пусто становится внутри. Мне страшно: страшно встретить ее в парке, и еще страшнее - не встретить ее там.

Вот еще поворот, и передо мной открывается безлюдный полуденный парк. Никого. Только вороны с важным видом расхаживают по лужайке, и прохладный ветерок гонит вдоль дорожки клочья сухой травы. Исиды нет, и нет ничего, что говорило бы о том, что она была. Я иду по берегу цветущего водоема, пахнущего болотом и мокрым песком, с каждым шагом теряя надежду увидеть эту странную девушку с именем египетской богини. Когда я уже собираюсь бросить в воду букет красных роз и повернуть назад, среди деревьев словно вспыхивает и гаснет пламя. Я спешу на этот огонь и выхожу на тропинку, идущую мимо развалин эстрады. Она уходит: девушка в одеждах цыганских цветов, в длинной черной кружевной юбке, красной блузке и черной жилетке, темные волосы распущены по плечам и заколоты сбоку красным цветком. Если бы в руках у нее не было этюдника, я даже не подумал бы, что это Исида.

- Исида! Не уходите! - я догоняю ее. - Конечно, мне нет прощения... Я, как всегда, проспал. Если бы это хоть как-то смогло загладить мою вину...

Чувствуя, что краснею от смущения, я протягиваю ей букет роз.

- Спасибо, - она сдержанно улыбается.

И я понимаю всю неловкость ситуации: явится с букетом цветов на свидание к девушке, у которой кончено же будет в руках тяжелый этюдник.

- Давайте я возьму ваш этюдник.

Она молча передает мне его. Я чувствую ее тепло, оставшееся на ручке этюдника, и тщетно пытаюсь поймать ее взгляд, устремленный куда-то в иные миры. Я боюсь, что сейчас опять появятся ее друзья, и она уедет вместе с ними на волшебном олдсмобиле, внезапно возникающем из бешеного вихря музыки. Но в парке тихо и пусто. Надо о чем-то говорить, но все слова кажутся пустыми и глупыми.

- Я знаю одно неплохое кафе. Может быть, пойдем туда? - предлагаю я.

- Конечно, если это является обязательным пунктом продолжения знакомства, - как всегда, несколько равнодушно, а, может быть, просто сонно, отвечает Исида.

Это не являлось обязательным пунктом продолжения нашего с ней знакомства. В кафе Эда, куда я пригласил Исиду, всегда убивал время кто-нибудь из моих друзей, а я не хотел вот так сразу вводить Исиду в это небезупречное общество молодых бездельников. Было бы лучше пойти ко мне домой, где есть мое старое пианино и альбомы с фотографиями, где можно остаться наедине и говорить открыто о самых необычных вещах. Но предложение пойти домой к самому известному в городе бандиту, способно шокировать даже самую смелую девушку, какой, и я в этом уверен, была Исида, раз уж она не испугалась встретиться со мной. А я не хотел ее потерять. Поэтому единственное, что оставалось - это кафе Эдда.

- Исида, ты и твои друзья - цыгане или вы просто так одеваетесь?

- Не любишь цыган?

- Национальная принадлежность не имеет для меня никакого значения. Просто было интересно узнать.

- Мы - не цыгане.

Мы идем молча вдоль цветущей воды и навстречу нам, словно диковинные звери, движутся желтые клочья травы. Мы зачем-то обходим их, будто они и в самом деле живые, и мы можем по неосторожности раздавить их. Вода смотрит на нас болотными глазами Бориса и улыбается солнечными бликами, ветер обнимает прохладой и что-то шепчет: не разобрать...

...В этом мире для тебя ничего нет, Хентиаменти. И она не твоя...

Когда мы приближаемся к повороту, где земля стала почти белой и твердой как камень, и идем вдоль сребристых ив, Исида вдруг произносит:

- Вот здесь переход.

- Переход куда?

- В другое пространство, в другое время, в другое место, в другой мир - все зависит от ситуации.

- Ты пробовала? - спрашиваю я, кажется, понимая, что она имеет в виду.

- Не было такой необходимости.

Внезапно мне становится холодно, солнце меркнет, и исчезают тени, сладостно тяжелой волной накатывает страх. Я пытаюсь прислушаться к голосу сердца, но оно молчит, словно и нет его.

- Это всего лишь облако, - говорит Исида.

Когда мы выходим на другой берег водоема, опять светить солнце.

- А когда такая необходимость может возникнуть?

- Например, если надо уйти от преследователей.

- Что нужно сделать для этого?

- Просто очень захотеть оказаться в другом месте. Главное, чтобы это произошло именно на переходе.

- Он единственный?

- Их множество.

- И как их найти?

- Если два достаточно удаленных друг от друга в пространстве места идентичны, оба они будут переходами. Какая-либо уникальная точка пространства может быть таинственной, мистической, какой угодно, но она никогда не будет переходом, потому что у нее нет двойника.

- А если переход уничтожить? Например, построить на его месте дом?

- Тогда не надо удивляться тому, что время от времени его жильцы будут исчезать.

Она говорит серьезно, словно читает лекцию, и нет и тени сомнения в том, что она не просто фантазирует, потому что другой темы для разговора так и не нашлось, а действительно считает реальностью то, о чем рассказывает. Мне кажется, что передо мной раскрывается самая таинственная тайна, которую я только мог себе представить, и мне хочется узнать все, овладеть искусством перехода, и самое главное: узнать, кто же эта девушка.

- Я шел по этой дороге, когда уходил от своих преследователей. Помнишь? И я очень хотел оказаться в другом месте...

- Просто ты не знал о переходе. Теперь знаешь. Только не пытайся репетировать. В волшебном мире этого не любят. Используй свои знания осторожно, только по необходимости. И никому не рассказывай об этом.

- Ты же рассказала мне.

- Нас всех кто-то ведет по жизни. К тому же надо чувствовать, кому можно об этом рассказывать.

Мы проходим мимо церкви всех скорбящих радости и сворачиваем налево.

- Там у церкви я впервые встретил твоего друга Ангела. Только он был совсем юным и в такой странной школьной форме. Знаешь, как раньше?

- Да. Он продавал книги.

- Кажется, я потерял свою тогда. Знаешь, я хотел сказать тебе в тот раз, и вчера тоже... И никак не мог решиться сказать...

- Что же?

- Исида, выходи за меня замуж.

Она останавливается, поворачивается ко мне лицом и смотрит мне прямо в глаза. Теперь я понимаю, почему она все время отводит взгляд: она знает его силу, знает, что любой под таким взглядом способен почувствовать себя беззащитным.

- Я не просто так это сказал. У меня серьезные намерения, и я всегда отвечаю за свои слова.

- Я верю в серьезность твоих намерений. Но я не собираюсь замуж ни за тебя, ни за кого-либо еще. Возможно, когда-нибудь я изменю свое решение. Но не сегодня. И дело не в тебе, а во мне. Я люблю быть свободной.

Конечно, глупо на первом же свидании говорить о свадьбе. Любые человеческие отношения, хотим мы того или нет, подобно компьютерной программе, подчинены строгому алгоритму, отклонение от которого вызывает сбой в программе. Сначала за девушкой ухаживают, дарят подарки, говорят комплименты, приглашают ее на концерты, в кинотеатры и рестораны, потом - признание в любви и первый поцелуй, секс, свадьба. Хотя два последних пункта можно поменять местами. И никто не начинает знакомство с девушкой с предложения выйти замуж. Но мне не нравятся все эти схемы, которые превращают жизнь таких разных людей в золотой эталон, и все, кто ему не соответствует, во все времена считались нарушителями общественного спокойствия, хулиганами, чудаками и идиотами. Соответствовать эталону всегда проще, чем не соответствовать ему. Для этого нужна определенная доля смелости и упрямства. Удовольствие - каждый день испытывать себя, нарушая правила и запреты, шокируя окружающих нелепыми выходками. Скучно вставать каждый день на работу в одно и то же время, скучно провести большую часть жизни в каком-нибудь офисе среди неинтересных тебе людей, скучно грабить банки в одно и то же время в маске президента или с дамским чулком на голове, глупо скрывать свои чувства к девушке, которая только что показала мне дорогу в волшебный мир.

У входа в кафе Эда я прошу Исиду остановиться. Только четыре ступеньки, идущие вниз и стеклянная дверь с колокольчиком отделяют ее от моего мира, мира, в котором нет волшебства, в котором полно такого, к чему она может быть совсем не готова.

- Исида, в этом кафе обычно собираются мои друзья. Сейчас там наверняка есть кто-нибудь из них.

- Твои друзья - бандиты? - с интересом спрашивает она.

- Не только. Музыканты тоже.

- Я никогда раньше здесь не была, - она спускается по лестнице, тем самым показывая, что она вовсе не разделяет моих опасений, которые я так и не успеваю высказать. - Моя подруга говорила, что здесь подают более двухсот видов кофе. Я закажу самый дорогой.

Она говорит это, как говорят дети, когда им хочется самую красивую игрушку или самую сладкую сладость, и неясно, чего в этот момент в их голосе больше: упрямства или смущения. Мне становится смешно от такой неожиданной теплой перемены в ней. Еще несколько минут назад мне было страшно быть рядом с ней, я боялся показаться ей неинтересным, таким, как большинство, боялся чудес, которые затаились на волшебном переходе, боялся, что вновь поднимется ветер, тучи закроют солнце и прольются на землю неподвластным никому потоком божьего гнева, боялся, что она уйдет вместе с этим ветром навсегда, и этот страх притягивал будто магнит, сплетал вокруг меня свои колдовские сети, сковывал движение, и вдруг в один короткий миг мне стало легко и светло.

Исида открывает дверь и входит в кафе.

Несколько столов сдвинуты в центре зала, и вся компания в сборе. Все пьют пиво, курят и играют в карты: Исайя, Гайавата, Карлос, Мишка давно проигрался и дремлет, подпирая щеку рукой, Алиса громко возмущается изысканным плутовством Бориса, барабанщик глупо улыбается, Василий, положив ноги на стол, держит перед собой роскошный веер из карт. И только Эд, непричастный к этим играм, читает газету за барной стойкой.

- Здравствуйте! - произносит Исида.

Тотчас, словно режиссер подал знак работникам сцены сменить декорации, рассеивается дымовая завеса, исчезают со стола бутылки и карты, просыпается Михаил, Василий убирает со стола ноги, вскакивает с места, рукой протирает стол, одергивает майку, краснеет, нервно проводит рукой по волосам, все замолкают. Эд изумленно смотрит на происходящее.

- Здравствуйте, - едва шепчет Василий, уставившись стеклянными глазами на Исиду.

- Василий, так вы, оказывается, бандит?! - улыбается Исида.

- Н-нет... - Василий окончательно теряет дар речи.

Переведя дыхание, с мольбой в голосе, чуть не плача, он, наконец, произносит:

- Эмиль, так не честно! Ты мог бы предупредить...

- Расслабься! - смеюсь я над этим теленком, и он буквально падает в кресло.

Я знакомлю Исиду с моими друзьями и прошу Эда приготовить для нее самый дорогой кофе и самое большое и вкусное мороженое. Когда проходит напряжение первых минут знакомства, и выражения лиц присутствующих становятся более или менее естественными, Алиса с хитрым блеском в угольных цыганских глазах спрашивает:

- Исида, наш Эмиль не кажется тебе слишком старомодным?

- Отчего же?

- Цветы, - Алиса с необыкновенным театральным изяществом показывает пальчиком на букет, лежащий на столе. - Сейчас никто не ходит на свидание с цветами.

- С чем же сейчас ходят на свидание? - с неподдельным интересом спрашивает Исида.

Я понимаю, что случилось то, чего я боялся, когда мы с Исидой шли в кафе Эда. Алиса просто не может упустить внезапно предоставленную ей судьбой возможность отомстить мне, высмеяв меня перед моей новой подругой. Больше всего мне хочется уйти, но я не знаю, как сказать об этом Исиде, чтобы ей это не показалось бегством.

- Вино, конфеты...

- Они живут день или два. Несколько минут наслаждения вкусом, и все.

- Цветы живут едва ли дольше.

- Зато в сердце они живут вечно. Разве можно хранить в сердце конфеты или вино?

- Не знаю, - что-то происходит с Алисой: ее голос звучит тихо и неуверенно, блеск в ее глазах гаснет, она словно тает под взглядом Исиды.

- Я знаю одну историю о цветах, - произносит Исида. - Она произошла совсем недавно в нашем городе. Когда-то лет двадцать назад социальные службы обнаружили, что одной из жительниц нашего города исполнилось сто лет. Было решено сделать ей подарок в честь этого юбилея. Долго думали, что подарить, ведь в таком возрасте человек вряд ли о чем-то мечтает. Потом узнали, что у старушки нет телефона. Купили шампанское, конфеты, тортик, захватили с собой телефонистов и отправились в гости к имениннице. Поздравили, выпили за здоровье старушки шампанское, попили чаю с тортом, установили ей телефон и ушли, довольные своим благотворительным жестом. Правда, телефон старушке был не нужен: у нее уже давно не осталось ни родственников, ни друзей. Так что звонить все равно было некому. Десять лет спустя, социальные службы вновь вспомнили свою подопечную. Оказалось, что она еще жива. Опять решили поздравить, опять долго думали, что подарить. Вспомнили, что когда приходили к старушке в первый раз, не видели у нее телевизора. Было решено купить телевизор: вещь практичная, развлекательная, поможет старушке скрасить последние дни ее затянувшейся жизни. Захватили все тот же продуктовый набор, погрузились в машину. Опять пили чай с тортом, желали имениннице здоровья и долгих лет жизни, опять довольные собой ушли. Они и не обратили внимания, что старушка ничего не видит и плохо слышит. Так что и телевизор ей оказался ни к чему. Еще через десять лет вспомнили о ней просто так, в шутку. Никто и не верил, что она еще жива. Но похоже было, что старушка не собиралась умирать. Почему-то это известие вызвало у всех одно только раздражение. Уже никто не хотел идти ее поздравлять, никто не хотел тратить государственные деньги на дорогой подарок для долгожительницы. Кто-то, правда, предложил подарить ей гроб: может так старуха наконец-то поймет, что слишком задержалась на этом свете. Однако совесть никому не позволила осуществить это предложение. На счастье всем сотрудникам службы попался стажер - студент отделения социальной работы. Они дали ему какую-то символическую сумму денег и отправили поздравлять старушку. Юноша не знал, что ей можно подарить. Ребенку или девушке можно подарить плюшевую игрушку, но старого человека такой подарок скорее обидит, чем обрадует. Но даже, если ей сто двадцать лет, даже если она ослепла и выжила из ума, она все-таки женщина, а женщинам нравится, когда им дарят цветы - так думал молодой человек. На все деньги, которые ему выдали, он купил самый красивый, самый большой букет красных роз. Дверь долго не открывали. Когда же наконец старушка открыла ее перед своим гостем, и он с букетом роз шагнул через порог, произошло чудо...

- Старуха наконец-то отдала Богу душу! - резкий смех Карлоса прерывает спокойный голос Исиды и нарушает ту необыкновенную тишину, которая заполнила прокуренное кафе во время ее рассказа.

Все смотрят на Карлоса, и если бы кто-нибудь из нас умел убивать взглядом, то он был бы уже давно мертв. И только Василий с каким-то невысказанным упреком в глазах все это время смотрит на меня. Что ему нужно, черт возьми?!

- Заткнись, Карлос, - спокойно произносит Гайавата.

- Исида, он дурно воспитан, - говорит Борис. - Но все остальные хотели бы узнать, что произошло, когда юноша подарил старушке цветы.

- Она превратилась в прекрасную юную девушку, - отвечает Исида.

- Сказка! - возмущается Алиса.

- Ну и что, что сказка! - говорит Мишка. - По-твоему сейчас много сказок?

- Ты все сочинила! Такого не бывает! - не унимается Алиса.

- Даже если она все это сочинила, неужели ты так ничего и не поняла? - спрашивает ее Борис.

- Нет. И не хочу! - Алиса, надувшись, складывает руки на груди и отворачивается в сторону.

Исида оставляет без ответа все возмущенные реплики Алисы и с едва заметной улыбкой наблюдает за собравшимися.

- Кто она была? - спрашиваю я Исиду.

- Сказочная принцесса, - в ее голосе нет иронии.

Она говорит о принцессе так, как будто принцесса - самая типичная представительница нашего социума.

- Почему-то ни один принц не разу не дарил ей цветы, - продолжает Исида. - Она была просто обречена вечно жить и вечно стареть, пока однажды молодой человек не вернет ей ее молодость, подарив цветы.

Васька все также смотрит на меня. И тут я все понимаю: я видел Исиду и Ангела в колледже, где учится Василий. Эта девочка не учится, а преподает там, она и есть его сказка. Я влюбился в Васькину сказку! Я столько лет грабил банки, но только сейчас почувствовал себя настоящим вором. Но ведь он и не хотел, чтобы она стала ближе!

- Исида, идем отсюда, - я встаю и беру ее за руку.

- Я не хочу, - она выскальзывает из моей ладони. - Я еще не доела мороженое. Оно очень вкусное. И если можно - еще кофе.

- Отвратительно, когда человек стесняется своих друзей, - Алиса бросает в мою сторону гневный взгляд.

- А ты не стесняйся, - спокойно отвечаю я.

- Я тебя имела в виду! - возмущается она.

- Брэк! - говорит Мишка.

- В самом деле, Алиса! - поддерживает его Борис.

Глаза Алисы становятся влажными от слез, но она мужественно держится, чтобы не расплакаться при всех, раскуривает сигарету. Неприятное напряжение нарушает Мишка.

- Исида, я хотел попросить.... - Мишка запинается, словно подбирает нужные слова. - Ты, наверное, знаешь, что произошло на репетиции?

- Знаю.

- Мне... нам всем очень стыдно перед Ангелом. Мы вели себя как дураки. Но никто не хочет, чтобы Ангел уходил из нашей группы. Ты не могла бы поговорить с ним?

- Нет, - отвечает Исида.

На лицах присутствующих застывает изумление: конечно, никто не был специально обучен хорошим манерам, но все прекрасно понимают, что отвечать на просьбу столь резким отказом не принято. Исида не торопится давать объяснение, спокойно отпивает кофе, разрушает ложечкой очередную белоснежную розочку мороженого и только после этого произносит:

- Большую часть своего рабочего времени я занята исправлением чужих ошибок. Не хотелось бы заниматься этим еще и в свободное время. Я думаю: ты можешь поговорить с Ангелом сам. Он добрый ребенок и не откажется помочь.

Михаил хочет что-то сказать в ответ, но Алиса опережает его:

- Почему египетская богиня одевается как цыганка?

- А почему цыганка одевается как уличный мальчишка? - спокойно парирует Исида. - Хочешь спрятаться за этой маской? Но она лишь подчеркивает то, что ты скрываешь. Меняйся, и никто не увидит твою тоску. А так ты выглядишь как памятник убитой мечте.

- Да кто ты такая! - возмущенно кричит Алиса.

- Боюсь, тебе не понравится мой ответ, как, впрочем, и всем остальным.

- Вот что, девочки, - примирительным тоном начинает говорить Борис, - если это так важно, узнать, кто из вас настоящая цыганка, легко: цыганка должна уметь гадать по руке.

Борис протягивает над столом открытую ладонь.

- Я не занимаюсь этой ерундой! - резко произносит Алиса.

- А я занимаюсь, - отвечает Исида. - Хотя я - не цыганка. Но не только цыгане умеют гадать по руке. Мне странно было узнать, что вы так много внимания уделяете одежде. Одежда - всего лишь декорация. Сегодня я одета как цыганка, завтра оденусь как турецкая танцовщица, а послезавтра как японская гейша. Главное, что при этом я - это всегда я.

- И все-таки, какое будущее начертано на моей ладони? - Борис, окинув присутствующих лукавым взглядом, протягивает свою ладонь Исиде.

Она не стала брать его руку и, склонившись над ней разглядывать тайну его линий, как это обычно делают гадалки, а лишь бросила на нее беглый взгляд.

- Тебе следует избегать прямых эфиров на радиостанциях.

- И что? - с недоумением в голосе спрашивает Борис, видимо ожидавший услышать что-то совершенно иное.

- И больше ничего.

Все, кроме Гайаваты, Василия и Алисы, протягивают Исиде свои ладони, желая узнать свое будущее.

- Ну уж нет! - немного капризно произносит Исида. - Я принимаю в будние дни с двенадцати до часу. Поэтому сейчас скажу только одному из вас.

- Ну же, Эмиль! Нам всем интересно! Она же тебя имеет в виду! - говорит Борис, и все, как по команде, убирают свои протянутые руки.

Исида берет мою руку, и ее холодные пальцы нежно скользят по моей ладони. Она словно говорит со мной без слов, и я слышу ее, но вряд ли понимаю. Реальность ускользает, растворяется, и я погружаюсь в состояние транса, подобное снам наяву. Противоположная стена кафе вдруг начинает стремительно приближаться так, что я почти физически ощущаю столкновение с ней. Помещение словно выворачивается наизнанку, образуя эффект обратной перспективы, и внезапно открывает передо мной огромное водное пространство. Мутные серо-коричневые волны разбиваются о борт. И даже капли солнца нет в этой ледяной воде, одна только темная бездна, пустота, манящая к себе, зовущая тысячью голосов тех, кто уже шагнул в нее.

- Осторожней! Мне не удержать тебя! - голос Исиды прорывается сквозь шум волн и всю эту одурманивающую дьявольскую полифонию.

Словно яркая вспышка или удар по лицу, и мутная темная бездна вдруг обрушивается на меня зеркально черной ночью. Дождь льет сплошной стеной, и я чувствую его прохладу на своем лице. Грязь под ногами переливается миллиардом крошечных искр. И вдруг яркий свет бьет мне в лицо так, что от неожиданности замирает сердце. И среди наступившего безмолвия, когда кажется, что даже дождь замолчал и бесшумно продолжает литься на глянцевую поверхность земли, один за другим раздаются выстрелы. Я чувствую, как пули, разорвав намокшую от дождя одежду, обжигают мою кожу и вдруг останавливаются где-то внутри меня. И в это мгновение я слышу позади себя крик женщины:

- Эмиль!

Она не зовет меня, а кричит так, как кричат от ужаса и боли. И я знаю этот голос, но не могу вспомнить, кому он принадлежит. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть женщину, и вижу ясное синее небо, зажатое серыми скалами, и кровь на примятой весенней траве...

- Ну а дальше и я не знаю, что будет, - тихий, спокойный голос Исиды возвращает меня в реальность.

Я вижу на лицах присутствующих застывшее изумление, смешанное с любопытством.

- Ну же? - нетерпеливо спрашивает Борис.

- Я никогда не видел и не чувствовал ничего подобного. Это было просто волшебно! - отвечаю я, постепенно приходя в себя.

- Что-то это не очень было похоже на хиромантию, - недоверчиво замечает Борис. - Это что гипноз?

- Это было будущее, сложившееся из линий на твоей руке, - не обращая внимания на реплики Бориса, Исида говорит это только мне, глядя мне прямо в глаза.

- Да, но мы-то так ничего и не знаем, что за судьба у Эмиля, - говорит Мишка.

- А вам и не нужно знать. Это судьба Эмиля. Если он захочет, он сам расскажет. Или кто-нибудь хочет, чтобы это разместили во всех газетах?

На какое-то время в кафе наступает тишина. Все молчат.

- Ну вот, еще один Ангел родился, - безуспешно пытается разрядить обстановку Борис.

Все получается как-то глупо, как-то не так. Обрывочные разговоры ни о чем, словно больше нет тем, кроме обсуждения необычного наряда Исиды и ее не менее необычных поступков и друзей. Ничего не делая специально, эта девушка стала центром внимания в этом элитарном сообществе молодых богов, привыкших играть исключительно по своим правилам. Но она предложила им совершенно иную игру. Она словно знала заранее каждый их вопрос. И неясно было, кто кого проверяет: то ли это мои звездные друзья пытаются доказать, что Исида - не богиня, а всего лишь необычное, а может быть, и ненастоящее, красивое имя; то ли это Исида давала им понять, что если кто здесь и может претендовать на божественный статус, то это она, знающая сказочные истории и умеющая странным образом предвидеть будущее. Но наблюдать их игру дальше становится невыносимо. Я хочу уйти, но только с ней.

- Что-то скучно сидим, - не унимается Борис, делая вид, что зевает. - Может, сыграешь нам что-нибудь, Эмиль?

- С чего бы это? - почему-то его вопрос злит меня и мне не удается это скрыть.

- Ты классно играл вчера! Исида, знаешь, как офигительно Эмиль играет?! Может, попросишь его?

- Зачем, если он не хочет? - Исида медленно допивает кофе, отодвигает чашку, и я понимаю, что и она теперь не хочет оставаться здесь.

- Мне было бы обидно за Эмиля, - продолжает она, - если бы я стала сейчас его единственным слушателем, а вы разговаривали бы о своем. Тем более, что мне уже приходилось бывать в подобной ситуации.

- Вы с Эмилем просто идеальная пара! - скептически замечает Алиса. - Вам будет нескучно противопоставить себя этому миру.

- Возможно, - голос Исиды звучит задумчиво или равнодушно.

Она поднимается с места и наклоняется, чтобы взять этюдник, но Алиса оказывается быстрее. С вновь вспыхнувшим озорным огоньком в угольных глазах она хватает этюдник и ставит перед собой на стол, роняя опять появившиеся на нем пустые стаканы и бутылки.

- Я хочу посмотреть!

Исида, выпрямившись и сложив руки на груди, спокойно и бесстрастно смотрит на Алису. Та осторожно с детским любопытством открывает этюдник, словно сундук со сказками, откуда, как только его откроешь, льется волшебный свет и звучит сотканная из перестука тысячи крошечных молоточков чудесная шкатулочная музыка. Но нет, пожалуй, это не сундук со сказками, а ящик Пандоры. Глаза Алисы, в которых только что горели так любимые мною когда-то чертенячьи искорки, словно гаснут, на ее лице появляется гримаса ужаса. Она вскакивает с места, роняя стул.

- Как ты мог?! - кричит она мне сквозь слезы. - Как ты мог привести ее сюда?!

И, закрыв лицо руками, она выбегает из кафе. Как пес на поводке, барабанщик бежит следом за ней. Когда оцепенение, вызванное странным поведением Алисы, проходит, все, кроме меня, Исиды и Эда, подходят к раскрытому этюднику. Какое-то время они, словно зачарованные чем-то необъяснимым и волшебным, стоят перед картиной Исиды. Первым отходит от стола Василий. Бледный как смерть он, опустив голову, не говоря ни слова и ни на кого не глядя, идет прочь из кафе.

- Никогда не видел ничего прекраснее, - задумчиво произносит Борис. - Наверное, это наглость с моей стороны, но, может быть, ты подаришь ее мне?

Исида лишь молча качает головой, показывая, что просьба Бориса не может быть исполнена. Я замечаю на ее лице ту самую улыбку-загадку, которую называют улыбкой Джоконды, но я назвал бы ее улыбкой Бога, одиноко смотрящего с высоты своих небес на суету этого сошедшего с ума мира.

- Ты была знакома с моей мамой? - вдруг спрашивает Мишка.

Исида и его вопрос оставляет без ответа, молча пожимает плечами. Тогда все отходят от этюдника и, не сказав ни слова, будто в каком-то трансе, выходят из кафе. Надо видеть лицо Эда, провожающего удивленным взглядом эту толпу лунатиков. Мне становится не по себе, но Исида закрывает этюдник, и магия исчезает.

- Извини, что все так получилось, - говорю я.

- Наверное, это я должна извиниться. Разогнала всех твоих друзей, - улыбается она.

Я беру у нее этюдник, и мы идем к выходу. Когда мы проходим мимо барной стойки, Эд с абсолютно серьезным лицом, на котором нет и намека на какие-либо эмоции, протягивает Исиде коробку конфет.

- Это тебе, Исида. Подарок от заведения. Ручная работа.

- Спасибо. Как служится в небесном ОМОНе?

- Неплохо, - не меняя выражения лица, отвечает Эд. - Скучать не приходится.

Они беседуют как давно знакомые люди, которые все это время лишь играли в незнакомых. Мне становится любопытно, и я не могу удержаться от вопроса:

- Вы знакомы?

- Да не то, чтобы... - отвечает Исида и первой выходит из кафе, словно ставит точку в этом разговоре.

Перемены, происходившие с Исидой за эти несколько часов, были так очевидны и в то же время так неуловимы, что казалось, будто каждый раз она становится другим человеком и при этом остается собой. Наверное, именно это она имела в виду, когда отвечала на вопрос Алисы.

Когда мы садимся в машину, она кажется мне совсем грустной, даже сонной. И в этот момент я думаю, что и сама она мне только кажется, что на самом деле ее нет и никогда не было, что она всего лишь очередное мое видение. Еще чуть-чуть и она растает, исчезнет, сменится картина, и в который раз я окажусь там, откуда только один путь домой. Но этого не происходит, и чтобы оттянуть этот момент и еще раз хотя бы попробовать понять, кто она, я решаюсь заговорить с ней.

- Знаешь, они не всегда такие. Просто я, наверное, выбрал не совсем подходящий момент для того, чтобы познакомить тебя с ними.

- Все в порядке, Эмиль, - ее улыбка дарит мне надежду, что все-таки она существует на самом деле. - Все было просто замечательно! Столько эмоций! Так что дома у меня, наверное, случится эмпатический криз.

- Что случится? - смысл ее слов, сказанных то ли в шутку, то ли всерьез - не поймешь, вновь начинает ускользать от меня.

- Да так... У бассейна поверни, пожалуйста, налево.

- Сейчас в кафе некоторые вещи были мне не совсем понятны. Не знаю, сможешь ли ты объяснить их мне?

- Попробую. Спрашивай.

Опять эта улыбка. Вот о ней-то и стоит спросить прежде всего. Но такие вещи созданы, чтобы оставаться загадкой навсегда, и уж, по крайней мере, никто вот так просто не раскроет перед тобой их тайну.

- Картина в твоем этюднике та же самая, которую я видел тогда: мертвая береза на фоне грозового неба?

- Да. Сегодня я завершила работу над ней.

- Но мне показалось, что остальные видели на ней что-то другое.

- Скорее всего, так и есть.

- Что же они видели?

- Сложно сказать. Каждый - свое. Страх, угрызения совести, иллюзии...

- Тогда почему я увидел именно то, что ты нарисовала?

- Возможно, потому что твоя душа чиста от всего этого...

- Не сказал бы...

- А может быть, ты обладаешь уникальной способностью видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они кажутся или хотят казаться.

Больше Исида ничего не говорит о своей картине, только указывает мне дорогу. И через минуту я останавливаю машину на узкой дорожке перед ее подъездом. Мы выходим.

- Извини, что не приглашаю, - говорит Исида.

- Все нормально, - отвечаю я.

В этот самый момент я совершенно четко осознаю, что мне страшно быть с ней рядом, страшно оттого, что она оказалось той самой тайной, даже прикосновение к которой дано не каждому человеку. Именно поэтому еще страшнее потерять ее навсегда или расстаться с ней хотя бы на время. И глядя в ее глаза, я вижу, что были и другие, кто стоял рядом с ней также близко, как я сейчас, и страх быть с ней рядом пересилил в них страх потерять ее навсегда. Не осмелившись даже коснуться губами ее губ перед этим расставанием, я лишь беру ее руку, чтобы удержать ее еще хотя бы на минуту. Я чувствую, как, нежно касаясь пальцами моей руки, она навсегда обретает власть надо мной. И также нежно она поворачивает мою руку ладонью вверх и проводит указательным пальцем по линиям на ней.

- Да, чуть не забыла... Князь так и не сумел научить меня правильно читать линии на руке. Мне не хватило усидчивости, чтобы овладеть этим искусством. Но одно я знаю точно: что-то не так с твоим сердцем, - произносит Исида и отпускает мою руку. - Я пойду.

- Когда мы увидимся?

- Оставь мне номер своего телефона - я позвоню.

- Обычно никто не звонит, - я понимаю, что теряю ее.

- Я позвоню, чтобы пригласить тебя в путешествие.

- В путешествие? Куда именно?

- В мой сон...

- Привет, подруга! - высокая блондинка, только что вышедшая из подъезда, останавливается рядом с нами.

Она настолько хороша собой, что кажется, будто ее только что вырезали ножницами по контуру из страницы глянцевого журнала. У нее короткая стрижка, почти полностью открывающая лицо, похожее на лицо фарфоровой куклы с широко распахнутыми огромными голубыми глазами, ложным румянцем и ягодными губами. Одета она в белое трикотажное платье с открытыми плечами, такое тонкое, что несложно заметить отсутствие на ней бюстгальтера. Ее зовут Наташа. Она пишет статейки о всякой ерунде в модном дамском журнале и иногда позволяет переночевать в своей квартире рок-звездам, переживающим постистерический период.

- Может, представишь нас? - спрашивает блондинка у Исиды.

- Конечно, - голос Исиды звучит равнодушно: она и не собиралась нас представлять.

Да и я тоже в этом не нуждался.

- Это Эмиль. Тот самый грабитель банков, о котором так много и часто говорят твои коллеги.

- Неужели?! - лицо блондинки выражает изумление, смешанное с недоверием.

- Наташа. Моя подруга. Журналистка одного из гламурных журналов, - представляет Исида блондинку.

- Уже нет! - Наташа не дает мне произнести какую-нибудь этикетную любезность по поводу столь приятного знакомства.

- В каком смысле "нет"? - спрашивает Исида.

- Мне только что позвонили с телевидения и предложили делать авторскую программу! - радостно сообщает Наташа.

Мысленно я успеваю удивиться тому, насколько быстро может измениться жизнь человека. Иногда для этого достаточно лишь ночи, проведенной в одной квартире с рок-звездой.

- И, кажется, первый сюжет у меня уже есть! - все в том же эмоциональном диапазоне продолжает Наташа. - Представляешь, пилотная программа, а у меня в гостях неуловимый знаменитый Эмиль!

Все это она говорит, обращаясь к Исиде, но при этом не отрывает от меня своего восторженного взгляда.

- Наташа, не хочу тебя разочаровывать, но жизнь в телевизоре не входит в мои планы. Так что придется искать другого гостя.

- Уговори его, ну, пожалуйста! - она поворачивается туда, где только что стояла Исида.

Увлеченная уникальностью своей идеи, Наташа даже не заметила, что Исида ушла. И теперь Наташа с недоумением смотрит на меня своими большими глазами.

- Куда она делась-то?

В ответ я улыбаюсь и пожимаю плечами.

- Что нужно сделать, чтобы ты снялся в моей передаче? - оставшись без поддержки подруги, Наташа прибегает к наступательной тактике.

- Ничего. Чтобы ты ни сделала, я свои планы менять не собираюсь.

- То есть даже вот так вот?! - возмущенно восклицает она.

- Именно так.

- Зря ты отказываешься. Ты ничем не рискуешь: мой продюсер обо всем договорится с властями. Никто тебя и пальцем не тронет. В любом случае я найду способ заставить тебя сняться в моем проекте. Я всегда добиваюсь своего!

- Рад за тебя.

- Поверь мне!

- Знаешь, Наташа, ты очень похожа на мою мать: манеры, внешность, имя, даже профессия. Просто удивительно!

- У тебя что Эдипов комплекс? - она произносит это с отвратительно фальшивой интонацией, особенно выделяя слово "что", словно она актриса, играющая в рекламе или сериале капризную нимфетку или просто дуру.

- А разве я сказал, что собираюсь на тебе жениться?

- Нет, но ты только что сравнил меня со своей матерью.

- Если ты думаешь, что услышать от меня подобное сравнение - это комплимент, то ты глубоко заблуждаешься.

Она действительно была копией моей матери, юным двойником прекрасной жены N, бросившей его за несколько дней до его смерти, словно таким образом ей давали возможность еще один раз прожить жизнь сначала, не повторив прежних ошибок. Но, как это обычно бывает, никто ничего не сказал Наташе об этой возможности. И я многое отдал бы за то, чтобы ее никогда не было или, по крайней мере, чтобы их пути с моим братом никогда не пресекались. Прекрасная она была подобна стихотворению, которое никогда не станет песней. А Мишке нужна была именно девушка-песня, такая как Исида, такая как Детка, такая, какой была Дина. Но Наташа - это неизбежная катастрофа на пути любого рок-героя. Вопрос в том: будешь ли ты живым после такой катастрофы. Становится страшно за Мишку: слишком близко он оказался к ней и слишком рано. Двадцать лет, а на него уже молятся миллионы, и чем ближе к нему будет эта девушка, тем быстрее он сгорит. И с этого момента каждый день его, каждый шаг - это путь в катастрофу. Ничего этого не было бы, если бы Дина была жива... Может быть, убить эту Наташу? Ее коллеги повесили на мою совесть столько убийств, что уже просто неудобно не соответствовать собственному мифу.

- Тебя подбросить до телевидения?

Наташа переводит взгляд с меня на мой автомобиль: нет, она не поедет с бандитом. Пригласить его в свою передачу - конечно, но сесть в один автомобиль - никогда!

- Погода сегодня хорошая. Я, пожалуй, прогуляюсь, - она вежливо улыбается, пряча за улыбкой вполне естественный страх, и, уже уходя, делает своей фарфоровой ручкой прощальный жест.

Ничего этого не было бы, если бы Дина была жива...

***

Было уже двенадцать, но казалось, будто утро еще не наступило. Заползающий сквозь окно сумрак навевал грусть и сон. Ничего не хотелось делать. Чтобы как-то прогнать дремоту, я вышла на балкон, но вместо бодрящей прохлады и свежести меня словно теплой влажной тканью окутал густой вязкий туман. И можно расправить руки, подпрыгнуть и лечь на этот мягкий как перина туман и лежать на нем как на волнах или плыть, делая ритмичные движения руками и ногами: вода, вылившаяся затяжными дождями на землю и теперь возвращающаяся на небо, будет держать твое тело, и тебе покажется, будто ты летишь. А что если это действительно так? Что если попробовать, и тогда все получится? Ведь по существу только страх перед неудачей не дает человеку раскрыть большинство из своих способностей.

Я подошла к перилам и посмотрела вниз, откуда к моему лицу поднимался влажный, плотный как вода воздух, и тут же отпрянула назад, словно обожглась. Вовсе не страх заставил меня тогда отступить, а воспоминание. И именно тогда мне стало впервые стыдно перед тобой за свой поступок. Помнишь, ты вернулся тогда из студии? Была уже ночь. За несколько часов до твоего возвращения я достала из бара бутылку "Чегема", открыла окно и села на подоконник, свесив ноги на улицу. Вино было нужно мне для смелости. Конечно, я знала, что никогда не осмелюсь сделать шаг из этого окна на улицу, потому что всегда считала подобные вещи глупостью и слабостью и просто антиэстетичным поступком, ведь в смерти и так мало красоты, а тут еще такая - лицом об асфальт. Но до того, как я села на подоконник, я точно также была уверена, что даже попытка самоубийства для меня неприемлема, поскольку, как это ни банально звучит, но мысль о преступлении или, если угодно - грехе, сама по себе преступление и грех, и рано или поздно мне будет стыдно перед собой и, тем более, перед тобой за этот поступок. Но тогда мне не было стыдно, мне было страшно, что я не смогу, а ведь другого выхода я тогда просто не видела.

В то утро я проснулась со странным ощущением, будто я потеряла что-то очень важное, но я никак не могла понять, что именно. И лишь ближе к вечеру ответ пришел сам собой: я потеряла желание жить. Как рядом с тобой, сделавшим меня такой счастливой, я могла оставаться жить, не имея к этому никакого желания. Тогда я и открыла окно, усевшись на самый край подоконника и держа в руках бутылку вина и штопор. Открыть бутылку я так и не смогла.

Погруженная, нет, не в свои мысли, а в какую-то духовную пустоту, я не слышала, как ты пришел, как открылась и снова закрылась входная дверь. Я заметила тебя уже сидящим рядом со мной. В этом весь ты: ты не стал, схватив меня в охапку, стаскивать с подоконника, целовать и утешать, позволяя угрызениям совести расцвести буйным в моей душе. Ты просто сел рядом, точно также как я, свесив ноги на улицу.

- Саш, я не могу открыть, - я протянула тебе бутылку и штопор и заплакала, закрыв лицо руками.

По характерному звуку, я поняла, что бутылка открыта.

- Держи. Стоило из-за этого плакать?

Я сделала большой глоток прямо из горлышка, но не почувствовала ни вкуса вина, ни тепла, успокоиться тоже не получилось: слезы катились сами собой. И я сделала еще один большой глоток.

- Я должна рассказать тебе... - начала я, но из-за слез не смогла продолжить.

- Должна? Не думаю, что ты мне что-то должна. Главное: хочешь ли ты мне это рассказать.

Я молча кивнула, пытаясь справиться со слезами.

- Думаю, тебе нелегко будет рассказать то, что ты хочешь. Я не буду тебя торопить. Если хочешь - в другой раз.

- Нет, сейчас, - ладонью я вытерла слезы со щек. - Если не сейчас, то потом я никогда не осмелюсь тебе это рассказать.

Я сделала еще один большой глоток вина. Кажется, стало немного легче: не то, чтобы мне стало все равно, как ты отреагируешь на мои слова, просто вино развязало мне язык так, что молчать стало невозможно. Двор внизу несколько раз качнулся из стороны в сторону и встал на место. Я подумала, что мне уже не так страшно случайно соскользнуть вниз, не страшно, потому что я точно знала: ты поймаешь меня в любой момент даже после того, как услышишь то, что я хочу тебе рассказать.

- Саша, у меня будет ребенок.

Первая фраза оказалась на редкость банальной, и я тут же добавила:

- И я боюсь, что не от тебя.

- От кого же? - надо было видеть выражение твоего лица.

Другой бы изобразил обиду, ревность, удивление - что угодно. А выражение твоего лица, интонация твоего голоса говорили лишь о том, что ты не веришь в возможность моей измены, она просто не укладывается в рамки твоего представления обо мне. Не знаю, какого ангела ты там себе нарисовал, но твоя вера в меня не выглядела ни наивной, ни глупой. Она была настолько искренней и настоящей, что я не сразу решилась продолжить.

- Вчера я была у гинеколога. Срок уже семь недель. Это день нашей свадьбы.

- Конечно.

- Ты не понимаешь...

- Конечно, не понимаю. Я точно помню, что в ту ночь я был с тобой, и это был точно я, но ты боишься, что это не мой ребенок. Не вижу причин для сомнений.

- Накануне свадьбы была моя выставка. Ты заболел. Мне было одиноко. Все ругали мои картины. Я обиделась и напилась. Выпила полбутылки вина. Потом пришел какой-то человек, назвавшийся Гавриилом, и сказал, что у меня родится мальчик, но не от мужа. А утром я проснулась в постели N. Я не помню, как там оказалась, и вообще не помню ту ночь. А потом была наша свадьба.

Ты не устроил скандал, ты рассмеялся весело и по-доброму, как смеются над ребенком, который удивил взрослых очередной гениальной глупостью.

- Чего ты смеешься?

- Ребенок, неужели ты веришь во все эти глупости?! Какой-то Гаврила...

- Гавриил, - поправила я.

- Черт с ним! Он приходит к тебе и говорит, что ты родишь сына не от мужа. Чушь! Он случайно не говорил, что на тебе проклятье, что ты должна вынести из дома все золото?

- У нас с тобой нет золота.

- Ну, бытовую технику.

- Нет. Только просил отдать ему картины.

- Вот видишь! Тебе попался шарлатан с фантазией.

Я заметила, что смеюсь вместе с тобой. Слезы куда-то исчезли, наверное, потому что рядом с тобой плакать вообще преступление.

- Забудь всю эту чушь, малыш! Может быть, у меня не так много побед на сексуальном фронте, но я у тебя был первый. Это точно.

- Я не заметила...

- Ну, это бывает. Ты же знаешь, малыш.

Хотелось верить тебе, и я верила. Но забыть навсегда слова Гавриила и утро в постели N я так и не смогла.

Воспоминание неожиданно вспыхнуло ярким светом, оставив в моей душе чувство стыда и неловкости, и исчезло. Я снова подошла к перилам и внизу на тропинке, ведущей к моему подъезду, увидела Наташу. Она шла в легком струящемся сарафане из набивного шелка и балетках, держа в руке тортик. И хотя Наташа была еще далеко, я вдруг совершенно отчетливо увидела то, чего раньше в ней никогда не замечала или не хотела замечать. Не знаю, думал ли ты когда-нибудь об этом... Однажды, уже не помню, почему, мы обсуждали это с Арауном, и оказалось, что он думает также как я. Все эти девушки, которые неотступно следовали за вами с самого начала, когда еще никто из вас не то что бы не был, а даже не мечтал стать рок-звездой, и все, что вы делали казалось лишь необычной игрой для избранных, все эти девушки, которые избегали ярких цветов в одежде, носили длинные распущенные волосы и черные коктейльные платья и на всех квартирниках рассаживались на подлокотниках кресел и диванов с неизменным бокалом вина в руках для того, чтобы с внимательным видом слушать ваши философские разговоры, решительно ничего не понимая в них, или, наоборот, одевались как мальчики, носили короткие стрижки и всегда умели поддержать беседу о дзэн-буддизме или театре абсурда, все эти девушки, которым вы посвящали песни, и которые были вашими любовницами, переходя от одного к другому, и как только задерживались в ваших постелях дольше обычного, становились вашими женами до тех пор пока не задерживались дольше обычного в других постелях, все эти девушки, которые и без того не были красивыми, поскольку то, что считалось красотой у обычных людей, в вашем мире не ценилось, - все они слишком быстро состарились, превратились в старух, едва им исполнилось тридцать. Когда вы стали рок-звездами, бокалы в их руках превратились в бутылки, коктейльные платья в бесформенные застиранные джемпера, а философские речи в пьяный бред. Они навсегда остались в клетке придуманного вами мира не потому, что они не нашли в себе сил выбраться из него, а потому что в вашем новом мире для них просто не оказалось места. Вы тут, конечно, не при чем - они сами заперли себя в этой клетке, и ваши новые женщины совсем не такие как они. Не подумай, Сашка, что это "вы" в моем монологе хоть как-то относится к тебе - к кому угодно, но только не к тебе, это всего лишь обобщение, некая риторическая фигура. Просто мне необходимо было с кем-то поделиться этим... Если помнишь, моя младшая сестра едва не стала одной из этих девушек. И мне бесконечно жаль, что одной из них стала моя единственная подруга Наташа, что все эти ужасающие метаморфозы, хотя и не так заметно, как со всеми остальными, уже происходят с ней, что каждый день жизни с N раньше времени превращает ее в старуху.

Увидев ее, я бросилась вон с балкона через комнату в прихожую к большому зеркалу. Все как прежде: мое время остановилось десять лет назад, я - вечный ребенок, и я ненавижу, когда в транспорте или очереди меня до сих пор называют девочкой, я делаю яркий макияж и стрижку в стиле двадцатых, ношу высокие каблуки и длинные платья, наивно полагая, что это может прибавить мне лет, но сейчас, сейчас я довольна собой. Я - ребенок среди ваших старых женщин и моих старых подруг!

Раздался звонок. Я открыла дверь и впустила Наташу в квартиру.

- Привет, подруга! - судя по голосу и не исчезающей с лица улыбки, она находилась в каком-то радостном возбужденном состоянии.

- Привет! В честь чего тортик?

- Тортик, тортик, тортик! - радостно пропела Наташа, скидывая балетки и проходя на кухню. - Тортик в честь моей свободы! Было бы неплохо еще и выпить по этому поводу! Есть у тебя что-нибудь выпить?

- Чай, - ответила я.

- А кроме чая?

- У Сашки коньяк, кажется, был, и водка. По-моему, сухое вино какое-то еще оставалось.

- А сладкого ничего нет?

- Торт у тебя сладкий.

- Какая же ты все-таки! Ну, давай свой коньяк?

Я достала фужеры, разлила коньяк, нарезала лимон и заодно поставила греться чайник.

- Ну, давай, Динка, за мою свободу! - Наташа звонко чокнулась своим фужером с моим и выпила до дна этот благородный напиток, который я всегда считала отвратительной гадостью, и поэтому не спешила его пить.

- О какой свободе ты говоришь? Тебя послушать, так ты будто только что освободилась из мест не столь отдаленных!

- Шутница ты! Я от N ушла! - радостно сообщила Наталья, размахивая долькой лимона.

- Что?! - коньяк обжог горло, и я невольно закашлялась.

- То есть я, конечно, осталась. N ушел обратно в коммуналку. Так что теперь, Динка, я совершенно свободна!

В голове в одно мгновение пронеслось несколько мыслей. Разрушилась не просто семья, исчез целый мир, неожиданно и странно, потому что, несмотря на всю сложность отношений Наташи и N, казалось, что они никогда не расстанутся. Мне было обидно до слез, как будто это мы с тобой расстались, а не Наташа с N. И тут же: ведь если Наташа свободна, значит и N свободен. Сколько его помню, он никогда не был свободен, и тут вдруг такая удача! Но зачем? Возник и другой вопрос: вернет ли расставание с N Наташе ее молодость? Но спросила я совсем о другом:

- Что же теперь Эмиль без отца расти будет?

- Почему без отца?! Вечно ты все драматизируешь! - Наташа налила еще коньяка. - Во-первых, малыш еще ничего не знает, он у мамы в деревне. Во-вторых, N будет видеться с Эмилем столько, сколько захочет. Я же не дура, чтобы запрещать ему это. Весь вопрос в том: захочет ли?

И в этом Наташа была абсолютно права: я никогда не замечала, чтобы N хоть как-то проявлял отеческую заботу о сыне. Ну, разве что это было, когда я не видела их, хотя это и мало вероятно. Но и Наталье в этом отношении было нечем похвастаться: тусовки, концерты, квартирники и прочее, большей частью бесполезное, времяпровождение доставляли ей гораздо больше удовольствия, чем воспитание Эмиля. Пока ему не исполнилось два года, Наташа пребывала в страшной депрессии из-за того, что была лишена возможности посещать квартирники и ходить в гости к многочисленным знакомцам. Ее раздражало, что N никак не помогает ей, что на нее одну свалились все эти бессонные ночи и бесконечные стирки. N тоже стали раздражать бессонные ночи, хотя раньше для него это было лучшим временем для написания песен. С рождением сына N погрузился в беспросветный творческий кризис: какое тут творчество, когда от крика младенца, орущего в твоей комнате, не спрятаться даже на кухне огромной коммуналки, и ни одна гениальная мысль не лезет в голову. Виновата в этом была, конечно же, Наташа, которая не могла успокоить ребенка. Не удивительно, что за эти пять лет Наташа и N устали от бесконечных упреков друг друга, и хотя последние три года Эмиль все чаще жил у бабушек, два предшествующих этому года постоянных скандалов навсегда отравили всю романтику их прежних отношений, и они решили расстаться. Почему все это с ними произошло? Почему никогда ничего подобного не происходило с нами? Или мы с тобой, Сашка, просто другие?

Помнишь, как на Мишиных крестинах, увидев спящего Эмиля, который набегался и нахулиганился за день, а потом, свернувшись калачиком, заснул в большом кресле в библиотеке, ты сказал:

- Давай усыновим его.

Я обратила твои слова в шутку не потому, что не верила в серьезность твоих намерений или не хотела того же, чего хотел ты, а потому, что мне стало неловко от мысли о том, что речь идет не о каком-то брошенном чужом ребенке, а о сыне наших с тобой друзей, которых мы не смотря ни на что любим, и которых мы прощаем за их ошибки. Но последнее время я стала все чаще думать над твоими словами, понимая, что и мы с тобой в какой-то мере должны взять на себя ответственность за судьбу Эмиля, если никто другой, даже его родители, не стремятся это делать.

- Я вот тут подумала, - от выпитого коньяка Наташины глаза блестели, а щеки пылали, - N теперь один, поэтому тебе ничто не мешает быть с ним.

Какое-то время ничего не могла произнести в ответ на такое откровенное заявление. В тот момент я почувствовала себя настолько отвратительно, что даже голова закружилась, и похолодели пальцы, державшие чашку с горячим чаем. Мне было неприятно, что Наташа угадала мою мысль о свободе N, в которого я была с детства влюблена. И эта мысль, всего лишь мысль о его свободе, а вовсе не желание быть с ним, отчаянно пыталась вытеснить все то, чем я жила уже несколько лет - мою любовь к тебе, порождая в сердце неприятное ноющее чувство.

- Я, если ты помнишь, замужем, - наконец, справившись с оцепенением, произнесла я. - И не просто замужем - я люблю Сашку, и у нас с ним ребенок.

- Ты не сравнивай своего Сашку с N. N - легенда, таких как он разлюбить нельзя. И ребенок у тебя не от Сашки, а от N. Этого уже не скроешь.

- Чего ты от меня хочешь? - я была готова разозлиться, я даже была готова потерять единственную подругу, но оправдываться и исповедоваться, и, тем более, что-то доказывать ей я не собиралась.

- Я же люблю его. Я не хочу, чтобы с ним была какая-то жаба. Ты - единственный человек, кому я могу его доверить.

- Знаешь, он не вещь, чтобы его кому-то доверять. Пусть сам решает, с кем он. Но точно - не со мной.

Как только я это произнесла, мне стало легче. Мысль о двери в детскую мечту, неожиданно открывшейся передо мной, в жизнь рядом с моим принцем с египетскими глазами затухла как огонек догоревшей свечки, отступила перед моей любовью к тебе. И я вздохнула легко и свободно, а Наташа закрыла лицо руками и заплакала.

- Так жалко его! - сквозь слезы едва слышно произнесла Наташа.

***

Глэйстиг сказала, что ее подруга вернется только завтра, поэтому, хочу я того или нет, но раньше следующего вечера съехать с моей квартиры она не сможет. Она сообщила мне об этом спокойно, даже холодно, без истерик и сцен, так что мне даже стало стыдно. Исключительно из уважения к ее и без того оскорбленным чувствам, я предложил ей переехать тогда, когда ей будет удобно, поскольку какое-то время собираюсь пожить у мамы.

В подъезде все как всегда, ничего не изменилось: все те же стены, выкрашенные темно-голубой краской, герани на подоконниках, запах жареного лука и картошки из-за чьей-то двери, за которой в это время всегда готовится обед. От внезапно возникшего ощущения детства приятно кружится голова, и я наслаждаюсь им, растягиваю это удовольствие, стараясь подниматься как можно медленнее.

На площадке верхнего этажа божественный запах маминых пирожков. Как же давно я не ел нормальной домашней еды! Я звоню в дверь. Стоя на пороге, долго обнимаю маму. Я скучал, ужасно скучал. Я бы вообще никуда не уезжал, если бы не желание найти мою фею.

- Ганконер не приедет? - спрашивает мама.

- Не знаю, - неохотно отвечаю я, проходя на кухню.

- Вы что опять поссорились?

- Не то чтобы...

Мама понимает, что мне не хочется сейчас говорить о наших с братом отношениях, и больше не продолжает эту тему.

На кухне на обеденном столе стоит большая тарелка с румяными, пышущими жаром и источающими необыкновенный аромат пирожками. Я протягиваю руку, чтобы взять один из них, но меня останавливает строгий мамин голос:

- Весь аппетит перебьешь! Сначала пообедай, а потом пироги!

И я подчиняюсь.

За обедом вспоминаем случаи из нашего с Ганконером детства, шутим, смеемся. Мама корректно обходит все, что могло бы вывести разговор на наши теперешние с братом отношения, на магию, на сказки и музыку, словом - на все то, что привело меня сегодня к ней. Но вот мама разливает чай и задает мне вопрос, ради которого я пришел:

- Ну, а теперь расскажи мне, почему у тебя сегодня взгляд человека, который только что нашел что-то очень важное и тут же потерял?

- Я ошибся в Глэйстиг. Она - не фея.

- Глэйстиг - фея?! - мама смеется. - Неужели, ты действительно думал, что она фея?!

- Да. Ведь были знаки. И обстоятельства нашего знакомства были тому подтверждением, - мне немного обидно, что моя ошибка кажется маме смешной. - А ты знала, что Глэйстиг - не фея?

- Конечно.

- Но почему ты мне об этом не сказала? - я пытаюсь скрыть свое возмущение.

- Всему свое время. К тому же Ганконер говорил тебе об этом, и ты ему не поверил, а поверил только, когда сам осознал свою ошибку.

Мне нечего на это возразить.

- Теперь я каждый раз буду сомневаться, если даже знаки не имеют никакого смысла, - произношу я после возникшей паузы.

- Милый, все не так плохо, как тебе сейчас кажется. Знаки обманули тебя, потому что о некоторых из них ты просто забыл.

- О каких?

- Встреча в храме в момент абсолютного отчаяния - это всего лишь эмоции, а не знак. Ты забыл, что у феи должна быть старшая сестра, а Глэйстиг - единственный ребенок в семье.

- Я думал, что сестру феи придумал Ганконер для красоты истории.

- Для красоты истории?! Ганконер ничего не придумывал. Это ты у нас - сказочник, а не Ганконер. Кроме того, о цепочке и медальоне ты вспомнил в самый последний момент. Но если бы Глэйстиг была настоящей феей, она нашла бы способ сказать тебе или показать, что она является хранительницей Звезды Долины Верности.

- Понимаешь, мама, все слишком неопределенно в этой истории, и иногда совершенно неясно, что в ней правда, а что мы с Ганконером просто придумали, домыслили, потому что никто и никогда не давал нам других объяснений. Нет ничего, кроме ощущений, предчувствий, снов и знаков, которые ни к чему нас не приводят, и неизвестно, к чему должны привести. Девушка, которую я встретил в театре - что если и она такая же ошибка как Глэйстиг?

Все это время мама внимательно смотрит на меня. Я не жду от нее ответа на свой вопрос, и какое-то время она молчит, наливает нам еще чая.

- Существует легенда... - вдруг произносит мама. - В колдовских кланах ее передают из поколения в поколение, поэтому сегодня мало что осталось от ее исходного варианта. Говорят, только Араун знает его дословно. Все остальные колдуны и ведьмы знают только то, что очень-очень давно, скажем так - в библейские времена, существовали восемь колдовских кланов, обладавших огромным могуществом и безграничной магической силой. Символом своего могущества и единства они избрали Звезду Долины Верности. Как появился медальон и цепочка, не знали даже основатели кланов. В легенде говорится, что они были найдены ими в какой-то пустыне и восприняты как знак необходимости единения. Никто из представителей кланов медальон не носил, он хранился на алтаре их магического сообщества. Говорят, несколько раз его похищали, но каждый раз он словно по волшебству возвращался на прежнее место. Магическое сообщество получило власть над всем миром, а подобные выходки, как известно из истории о Вавилонской башне, не нравятся Богу. На все восемь кланов обрушился гнев Бога, не терпевшего конкуренции в управлении миром. В сообществе началась война, колдовские кланы были прокляты и разбросаны по всему миру. Во время всех этих событий каждый из кланов хотел захватить магический талисман. В итоге цепочка, на которой был медальон, оказалась порвана, и две части магического талисмана попали в руки представителей разных кланов. Согласно пророчеству настанет момент, когда обе части медальона вновь станут единым целым, и тогда могущество проклятых колдунов и ведьм будет восстановлено. Вся история их потомков - это путь сближения частей магического талисмана, они словно магниты притягиваются друг к другу, храня в себе древнейшую магическую силу. Иногда даже не зная, кем являются, потомки проклятых колдунов и ведьм заключали браки, и смешение кровей разных кланов увеличивало их силу, но увеличивало и проклятье. Ранняя смерть мужчин, одиночество женщин, непрочность семейных уз, одержимость демонами - все это заставляло одних бежать от своей судьбы, отказавшись от магических сил, а других - искать путь к обретению высшей силы, жертвуя при этом самым дорогим. Но однажды в одном из многочисленных ответвлений древнейших кланов должны родиться два брата, в чьей крови будет смешана кровь четырех проклятых кланов, а в другом семействе - две сестры, в чьей крови будет смешана кровь четырех других проклятых кланов. Известно, что если разницу в возрасте братьев сложить с разницей в возрасте сестер должно получиться восемь - количество лучей Звезды Долины Верности, количество проклятых кланов. Если из разницы в возрасте братьев вычесть разницу в возрасте сестер должно получиться четыре, то есть два брата и две сестры. Несложно вычислить, что разница между братьями - шесть лет, между сестрами - два года. Если эти четверо заключат браки друг с другом, они станут воплощением могущественной и неведомой силы, вобравшей в себя всю древнюю магию проклятых кланов и всех их последующих поколений. Сегодня все колдуны и ведьмы знают, что братья - это вы с Ганконером. Говорят, что Арауну известно, кто сестры. Но ни Араун, ни кто-либо еще, кто представляет все существующие сегодня стороны, не будут способствовать вашему воссоединению с сестрами. Многие будут готовы пойти на все, чтобы не допустить этого, ведь никто не знает, что это за сила, что она принесет миру магов и волшебников, и миру вообще. А при нынешнем относительном спокойствии никто не хочет войны и никто не хочет абсолютного подчинения новой силе. Так что на этом пути, Келпи, вы абсолютно одни, и помощи ждать неоткуда.

Я не ожидал услышать подобный рассказ от мамы, но именно теперь мне становится ясно, почему она всегда так оберегала меня от магии, почему она даже не стала делать вид, что расстроилась, когда я потерял практически все свои активные магические силы. И в поисках моей феи мама, как и все остальные волшебники, мне не помощник. Нет ни злости, ни гнева, есть только одно бесконечное отчаяние, которое подобно паутине опутывало меня все сильнее и сильнее, пока мама, словно читая древнюю книгу, рассказывала мне историю проклятых кланов колдунов и ведьм, а я слушал, затаив дыхание, не в силах пошевелиться и видел пустыню и сверкающий в песках медальон из белого металла с восьмиконечной звездой, который поднимает за тонкую цепочку чья-то рука, видел, как вокруг алтаря с магическим талисманом собираются мужчины и женщины в длинных восточных одеждах, видел, как их губы беззвучно шепчут слова неведомых мне заклинаний, видел, как внезапно среди белого дня наступает ночь, слышал ужасные крики и видел, как льется кровь, видел. Как рвется тонкая цепочка, и падает на каменный пол медальон, слышал, как сквозь весь этот ужас фея в зеленом платье зовет меня: "Алекс!". И не выдержав всего этого, я спрашиваю маму:

- Когда неоткуда ждать помощи, когда на пути только препятствия, есть ли надежда, что мы с Ганконером когда-нибудь отыщем сестер? Или стоит от этого отказаться?

- Отказаться?! А ради чего тогда жить? Если даже я пыталась найти твою фею, то тебе уж точно нельзя сидеть на месте!

- Ты пыталась найти мою фею?! - я почти кричу, вскакиваю с места, подхожу к окну и распахиваю его настежь.

Я раскуриваю сигарету, чтобы как-то справиться с захватившими меня эмоциями, и молча смотрю вдаль, туда, где верхушки деревьев темного леса уже окрашены пурпурным золотом умирающего солнца, туда, где часть моего сердца навсегда осталась с моей феей. Такое чувство, что все, кроме нее, меня предали. Даже мама, если вообще такое возможно. Но почему, почему тогда все эти годы она молчала? Если она искала фею, почему никогда мне об этом не говорила? Почему только сегодня рассказала мне историю проклятых кланов? Я не мальчик, не подросток, мне тридцать три два года, и за плечами у меня море потерянного времени, целые годы жизни в наркотическом и пьяном бреду, утрата мечты и магических сил. И все эти годы мама молчала! Расскажи она мне об этом раньше, все могло бы быть по-другому. Сколько раз я убеждал себя, что все еще впереди, что всему свое время, что я еще успею? Сколько раз я возражал сам себе, думая, что все это пустая выдумка? Я бы вел себя иначе. Я нашел бы ее раньше. А теперь, сколько еще времени уйдет на ее поиски? Я не хочу быть Пер Гюнтом и стареть, совершая непростительные ошибки, чтобы лишь в конце жизни обрести свою Сольвейг, а после смерти быть пригодным разве что на пуговицы!

- Успокойся, ангел мой! - слышу я мамин голос и чувствую прикосновение ее руки к моему плечу.

- Ангел? Почему ты назвала меня "ангел"? - я оставляю сигарету в пепельнице и поворачиваюсь лицом к маме.

- Потому что иногда родители так называют своих детей, - с некоторым недоумением в голосе отвечает мама.

- Не помню, чтобы ты называла меня так раньше. А впрочем, неважно... Когда и где ты пыталась найти фею?

- В снах. Это самый верный способ, когда не знаешь, куда идти искать в реальности.

- И чем закончились твои поиски?

- Я смогла найти ее дом во сне. Но она была тогда еще совсем ребенком, и мое появление скорее напугало ее, нежели вызвало интерес и желание следовать за мной. Боюсь, тогда она не только ничего не знала о своем предназначении, но даже не догадывалась о наличии у нее волшебных сил.

- Ты знаешь, где этот дом в реальности?

- Нет. Но я очень хорошо его помню и могу описать его, - мама садится на стул и закрывает глаза, чтобы лучше видеть тот мир, где она нашла дом феи. - Это частный дом на несколько хозяев. Напротив двери ее квартиры лужайка и маленький сад. Номер квартиры - четыре. Дверь и терраса покрашены бирюзовой краской. На террасе - трехстворчатый шкаф с зеркалом и скамейки. Дверь, обитая кожзаменителем, ведет в маленькую прихожую с железной печкой. Справа - дверь с четырьмя небольшими оконцами, прямо - кухня с белой печкой и сервантом, через который можно попасть в зеркальный мир. За кухней большая комната, где я и встретила фею в первый раз.

- Мама, я был в этом доме! Дом брошен, и фея там уже не живет.

- Да. Ее семья переехала в новую многоэтажку рядом со старым домом. Я приходила к ней туда несколько раз, но все также безуспешно.

- Как найти этот дом в реальности или хотя бы узнать, в каком городе он находится?

- Думаю, что не смогу ответить тебе на этот вопрос, но не потому, что не хочу помочь вам с Ганконером. Как любая мать, я хочу, чтобы мои дети были счастливы, даже если их счастье будет угрозой всему миру. И если вы действительно мечтаете найти сестер, если этой встрече суждено быть, то она обязательно произойдет в надлежащее время в надлежащем месте.

***

© Гуараггед Аннон, 2007.

© Оформление Stella Libra, 2007.