Джет
Темные дороги времени
Я был жесток
С самим собой.
Я видел цель и рвался в бой,
Уверенный - никто другой не выдержит такого ритма.
И, погребенный с головой
Осточертевшею войной,
Не зная сладости иной, я повторял почти молитвой,
Что я смогу,
Я все смогу,
Покуда сам я в это верю,
А слабость, будто хлам, за дверью,
Оставлю, спрячу, сберегу...
И я привык
И твердо знал,
Что одиночества кинжал,
С размаху в эту дверь вогнал – и я забыл, и ты забыла…
И вот – дошло…
Я был дурак,
И цель – пустяк, и бой – пустяк,
И сердце – мой заклятый враг,
И лишь один мне нужен знак, всего один - чтоб ты любила…
Я давно никому не верю. Хотел бы, да не могу. Слишком часто сталкивался с человеческой жадностью, завистью и неизбежно - ненавистью. Я не делал никому ничего плохого. Никогда. А если и сделал, то непредумышленно.
Да, иногда хотел помочь... и ни к чему хорошему мои попытки не приводили. Во-первых - обычно не верят мне, а во-вторых, когда становится поздно - упрекают меня в том, что был недостаточно настойчив и убедителен.
Я уже привык сдерживать свои порывы, насколько это в моих силах. А потом случается что-нибудь, что вынуждает меня снова вмешаться - и все повторяется - неверие, потом однозначное подтверждение моих слов, а венчает все ненависть. И опять приходится позорно скрываться. Я пытался бороться с собой. Пытался сократить до минимума все контакты с внешним миром... но при моем абсолютном, совершенном одиночестве мне никак их не избежать.
Скорее всего, так бы и продолжал жить - переезжая с место на место и снова неизбежно срываясь, если бы не произошло событие, вынудившее меня действовать со всей упертостью, на какую я был способен.
Я начал сумбурно?
Ладно, давайте начну сначала и по порядку.
Проблемы со мной возникали с самого детства. Я еще не умел говорить, когда начал ВИДЕТЬ.
Моя мать, еще совсем молоденькая тогда девчонка, не могла из-за меня ни спать, ни есть - ее слишком беспокоил беспричинный плач ребенка. Меня, то есть. А маленький я не мог толком объяснить, в чем дело, потому как не умел говорить и не понимал, что именно вижу.
Может быть, это наложило свой отпечаток с того самого времени, но говорить я начал очень поздно - годам к пяти. К тому времени меня уже затаскали по врачам и больницам, что совсем не способствовало развитию моей речи. Скорее, наоборот: слишком много страшного я там увидел. А когда все-таки начал говорить - понес такой бред, что моя измученная мать уже не рада была моим словам. Я говорил несвязно и непонятно. Когда стал говорить предложениями - годам к семи - новые сомнения вкрались в головы немногочисленных родственников. Они решили, что я психически болен.
Дело в том, что я вижу причинно-следственные связи. Целые цепочки. То есть - вижу последствия каких-то действий. И когда был ребенком - заявлял вслух о том, что видел. Поверьте, это всякому человеку, даже любящему родителю, покажется странным, когда малое дите заявляет:
- Тетя Поля купила шляпку, поэтому Максим заболеет.
Максим был сыном тети Поли и моим одногодкой, мы ходили в один детский садик. И, увидев утром, что эта самая тетя надела новую шляпку, которую к тому же давно хотела купить и наконец-то купила, я с такой же легкостью увидел, что вечером она пойдет в гости к подруге хвастаться покупкой. Она там засидится допоздна, попивая чаи с конфетами, а Максима придет забирать из садика старший брат, охламон четырнадцатилетний. Домой охламон идти не захочет, и они вдвоем пойдут гулять, и, пока старший брат будет вести с друзьями взрослые разговоры, Максим промочит ноги и порядком замерзнет. После чего - простудится, дело дойдет до бронхита.
Но, будучи ребенком семи лет, я не мог пояснить все так подробно, а выдавал перлы почище Шерлока Холмса: шляпка - бронхит. Не утрудняясь рассказывать всю логическую цепочку. Ведь я не просчитывал ее, а видел. И кто меня после этого сочтет нормальным?
Конечно, смеялись. Первое время. Я обижался: ведь пытался предупредить, помочь! Меня считали и выдумщиком и вруном. Поначалу.
А потом, когда парочка моих "предсказаний" сбылась, и, конечно, парочка плохих предсказаний - стали думать, что у меня "дурной глаз". Это тоже неудивительно, потому что глаза у меня и вправду черные. Стали пресекать мои попытки "высказаться", били по губам. Когда такие методы моей матери и воспитательницы начали перенимать и дети, я давал сдачи, после чего прослыл еще и драчуном. Но мне повезло попасть в обычную школу, а не в какой-нибудь интернат. Хотя и помню, как сомневалась мать, считая меня "убогеньким" и "дурноватым".
Может быть, потому так рано начались конфликты с ней. Я мог сказать ей утром, что вечером она сломает каблук, она его ломала и злилась. А ведь я не со зла это говорил, просто видел - она надевала слишком короткую юбку, весь день намеренно крутила бедрами перед мужчинами, а поскольку походкой и уверенностью модели не обладала - к вечеру ее ноги неминуемо должны были устать, и банальная выбоина на дороге угрожала ее каблукам. Но я был мал и не мог должным образом этого пояснить, а она злилась, одергивала меня и требовала, чтобы я наконец-то заткнулся.
Если бы не мой проклятый дар - я был бы счастлив: мать любила меня. Но... мои необдуманные слова каждый раз углубляли трещину, что возникла между нами. Для меня говорить то, что мне открывалось, было нормальным. Вы же рассказывали в детстве об увиденных вами птичках и кошечках? Так и я - всего лишь делился увиденным. Пытался предостеречь, как мог... сейчас-то понимаю, что зря! Ко времени отрочества между мной и моей семьей уже была пропасть - я был слишком ненормален на их взгляд.
Предполагаю, что и на ваш - тоже.
И, конечно, в школе я был изгоем. Слишком поздно понял, что нужно держать язык за зубами. Одноклассники как один не оценили и не поняли моего поведения. Годам к двенадцати я окончательно уверился в том, что не такой, как все, и что это нужно скрывать. А поскольку скрывать какую-то отдельную часть себя не умел, был вынужден вообще стать неконтактным. К тому же начал ответно озлобляться на весь мир, отказывающийся меня понимать и принимать.
И вот тут-то мне немного повезло.
Это были девяностые, темные, тяжелые, сложные годы для моей родины Украины, в то время были модными молодежные неформальные течения, и народ перестал обращать внимание на подростков, отстраненно бродящих по улицам. В школе появилось много изгоев. Это стало модно - быть изгоем, таковые даже начали кучковаться по интересам, панки там, хиппи. Нелюдимый, но и неагрессивный я вполне вписался в общий фон. Неагрессивный - в том случае, если меня не трогали.
Дело в том, что... есть еще одна особенность моих "видений". Они временами приходят ко мне по-разному. Бывало - совсем незаметно, увидел - и увидел. Бывало - видение погружало меня в транс. Иногда доходило до припадков, с судорожным биением на полу. Самые безобидные мои школьные прозвища - псих, эпилептик, припадочный. Вероятно, были и более обидные, но я их не знаю. Потому что давал в морду, если слышал в свою сторону и те, которые только что перечислил. Так что - синяков на мне всегда было предостаточно.
Теперь я знаю - за любой дар приходится платить, даже если он тебе и не был нужен. Даже если ты готов отдать все, чтобы от него избавиться. Я платил с самого рождения - своей собственной напрочь испорченной жизнью. Оскорбления и драки в школе - лишь самое простое из того, что мне довелось пережить. Когда мне исполнилось четырнадцать, моя жизнь превратилась в кошмар.
Это было обычное утро. Даже солнечное, весеннее. Я с родителями жил в это время в маленьком районном центре, тем не менее считавшимся вполне цивилизованным. В нашем городке был кинотеатр, в котором уже крутили "Данди по прозвищу Крокодил". У нас наличествовали даже целых два злачных заведения - первые самодельные бары. И видеосалон, помните такое? Это было полуподвальное помещение с выстроенными рядами стульями и даже кухонными табуретками, где человек двадцать, заплатив по рублю за вход, смотрели по телевизору видеофильмы. А хозяин салона, чтобы придать хоть какую-то видимость понятного только ему стиля, выставил вокруг телевизора старые кинескопы. Я ходил туда смотреть первые фильмы ужасов. До сих пор помню один, поразивший меня своей натуралистичностью и революционным смешением стилей - это был порнографический фильм ужасов. Сначала женщин долго и изощренно имели, а потом - поедали живьем. Простенько и со вкусом. И никакого сюжета не надо.
Мои одногодки приводили в эти бары и видеосалон девчонок, попискивающих от страха. А я всегда оставался один.
Да, еще были дискотеки. Первые дискотеки в доме культуры, совершенно для этого неприспособленном. Чего там только не происходило! Днем в ДК устраивали слеты пионеров и смотры самодеятельности, а вечером пьяные комсомольцы зажимали по углам комсомолок. И - сигаретный дым столбом. Подростки учились курить. Да что об этом рассказывать? Кто постарше - помнит.
И был я - не принадлежащий ни к какой банде, не имеющий ни единого друга и неприкаянно болтающийся везде, где хотелось. Мои родители чувствовали себя комфортнее, когда меня не было дома. Поэтому я обычно собирался утром в школу - и пропадал до вечера, сведя общение с семьей до минимума.
Тем утром я выпил чай, проглотил бутерброд, натянул черную джинсовую курточку, украшенную самодельными заклепками, и уже перебросил через плечо лямку той сумки, что заменяла мне школьный рюкзак - как вдруг взгляд мой упал на ключи от отцовской машины. Они лежали на тумбочке в прихожей, под зеркалом, рядом с самодельным охотничьим ножом с рукояткой из нижней части ножки и копытца дикой козочки. Это был любимый отцовский нож, да и мне он тоже нравился, приятно было сжимать в кулаке столь нестандартную вещичку.
Сразу к горлу подкатила дурнота, я потянулся к ключам, автоматически, уже не вполне владея собой - и коснулся их кончиками пальцев. А ладонь легла на нож. Сквозь пелену боли я увидел оба эти предмета - обугленными и покореженными, а мех на рукоятке ножа выгорел полностью. Я испугался и отдернул руку, но жуткая догадка заставила меня снова схватить их разом, заодно с отцовской сумкой с правами и документами - и видение открылось мне целиком.
Я закричал и упал на колени.
Глаза застилала темная пелена, но это не была пелена боли или страха - это был дым. Дым, поднимающийся от разбитой машины. Я не видел, почему произошла авария - только последствия. Смятые и объятые пламенем "Жигули" с двумя безжизненными силуэтами внутри. С моими родителями - отцом и матерью, с моими мертвыми родителями.
Я уже давно привык доверять видениям. Раз за разом убеждался, что это потом происходит, сбывается. И в этот раз понял окончательно и бесповоротно, что авария - будет. И отчаянно захотел, чтобы ее - не было. Задыхаясь от ужаса, решил, что сделаю все, чтобы она не случилась, в конце концов, сам разобью машину, чтобы мои папа и мама в ней уж точно не могли разбиться.
Не долго думая, не думая вообще, я перехватил нож удобнее, зажал рукоять в ладони, а потом осознал, что все еще ору. Я заставил себя замолкнуть и только тяжело дышал, как выброшенная на берег рыба. Поднял голову и увидел в зеркале отражение отца.
Его взгляд меня удивил - он смотрел на меня настороженно и напряженно. Ну да, я же кричал, вспомнил я. А потом понял, что отец даже и не на меня смотрит, а на мои руки, в одной из которых я сжимал нож.
- Артем, положи нож, - ровно, но настойчиво сказал отец.
Я еще не до конца начал соображать, но понял, чего он испугался. Конечно же, кем он меня считал? Трудным подростком с нестабильной психикой. А вдруг я этим ножом убить кого-нибудь собрался? Или с собой покончить? Кто знает, что именно стукнуло в мою больную голову? Я отбросил нож, в сторону его отбросил, а он очень неудачно зацепился той же рукояткой за край тумбочки и полетел прямо в ноги отцу. И упал рядом с его тапком.
- Успокойся, Артем, все будет хорошо, - и он очень медленно, показательно медленно потянулся к ножу.
И я понял, что он говорит со мной, как с законченным психом, только что попытавшимся напасть на своего отца.
- Папа! - бросился я к нему, желая объяснить, оправдаться.
А он оттолкнул меня, инстинктивно, не дав даже к себе приблизиться, он держал меня за воротник куртки на расстоянии вытянутой руки, как щенка, который может укусить. И отбросил нож в сторону ногой.
- Анна! - позвал он мать, а потом обратился снова ко мне:
- Отдай мне ключи, Артем.
- Нет! - крикнул я, пытаясь оторвать его руку от своего ворота, потому что не мог рассказать ему те страшные увиденные мною вещи, находясь в положении взбесившегося щенка.
Из кухни вышла мать и сразу побледнела. Отец велел ей взять нож и спрятать.
Я почувствовал себя идиотом, и, чтобы сделать хоть что-нибудь, пока все окончательно не испортилось, пока они не убедили себя в том, что их сын вконец спятил, заорал:
- Мама, нет! Я не сошел с ума! Мне не нужен твой нож! Я хочу, чтобы ты - жила! Папа, вы собрались куда-то ехать? Не надо! Пожалуйста, не надо никуда ехать! Никогда! Не на нашей машине! Я видел, как она разбилась! Нужно, чтобы вы ее продали! Продайте машину!
Отец влепил мне пощечину и грозно спросил:
- Что ты натворил?
- Я? Нет, ничего!
- Ты хочешь продать машину? Тебе нужны деньги? Что ты натворил, придурок?
- Нет, папа! - я уже разревелся, потому что не знал, как мне их убедить, какие слова сказать, чтобы они мне поверили, - я не сделал ничего плохого! Только увидел, что тебе нельзя садиться в машину! Ты погибнешь! Вы разобьетесь!
Он ударил меня еще раз и зло спросил, какой дряни я наглотался. Я плакал и умолял мне поверить. Сбивчиво пытался рассказать, что только дотронулся до ключей и ножа и увидел страшное видение, как они умирают, что я не хочу, чтобы оно сбылось, потому что все остальное всегда сбывалось.
А они решили, что я - наркоман. И вызвали "скорую".
Я плакал и кричал, просил меня выслушать и поверить один раз, всего один раз. Потом сказал, что не отдам ключи, что лучше разобьюсь сам - и вот тогда отец ударил меня действительно сильно, так, что я отлетел к стене и разбил локтем зеркало, при этом порезался, потекла кровь.
Поэтому когда еще через пару минут в квартиру ввалились санитары, вызванные по поводу галлюцинаций и припадка агрессии у подростка, они ничуть не сомневались в том, что здесь произошло. Меня схватили, а поскольку я вырывался, быстро и профессионально сделали успокаивающий укол, и, погружаясь в забытье, я видел смертельно испуганные глаза матери. Меня вынесли из квартиры на руках, а я тянулся окровавленной ладонью к ним, оставшимся там, и это был последний раз, когда я их видел.
Так и стоит перед глазами - мои молодые родители, растерянно обнявшиеся на пороге моего дома.
А я не только ничего не смог сделать, а по сути подтолкнул их к смерти. Потом узнал - мать позвонила бабушке, рассказала о том, что произошло, о том, что я - наркоман, и они вместе поплакали в телефонную трубку. А еще через час у бабушки случился инфаркт, и родители поехали в больницу, не ко мне, к ней в больницу, потому что санитары сразу сказали, что со мной несколько дней бесполезно даже разговаривать, у меня начнется ломка, и я буду неадекватен.
И в дороге они разбились. И сгорели. Все случилось именно так, как я и предвидел. Никто не был виноват в аварии - просто машину занесло на мокрой дороге.
В одночасье я потерял семью и попал в психушку. О том, что они погибли, я действительно узнал только через несколько дней, даже больше - через две недели, когда их давно похоронили и о внуке-наркомане вспомнила бабушка. Нет, я жесток... она того не заслуживает. Я соврал. Просто через две недели ее выписали из больницы и перевели на амбулаторное лечение, вот тогда она ко мне и приехала. То, что она увидела, навсегда убедило ее в правоте врачей - я действительно был неадекватен, и смотреть на меня было страшно.
Поначалу, когда меня только привезли в больницу и взяли на анализ кровь, чтобы выяснить, чем я накачан, думаю, врачи сильно удивились, не обнаружив в моей крови никаких наркотиков. Но это было уже неважно, потому что я и так находился во власти тяжелого нервного срыва, рассказывал всем, кто был хоть чуточку заинтересован, о моих видениях, пытался доказать, что помещен в больницу по ошибке, просил предостеречь моих родителей. Просил вызвать их сюда, чтобы они были при мне неотлучно и ни в коем случае не сели в нашу машину.
Меня накачали седативными под завязку. Я погрузился в тяжелый ступор, в сумрачный мир полувидений-полугрез. Почти не спал, лишь ненадолго забывался, чтобы очнуться с криком и получить новый укол. Ничего не ел. Мучился неизвестностью. Едва приходя в себя, просил вызвать родителей. Мне говорили, что они не хотят меня видеть: если не перестану колоться - я никому не нужен.
Первое время я показывал чистые вены и предлагал врачам и медсестрам посмотреть самим, какой из меня наркоман. Потом, после капельниц, вены были все исколоты, и что-либо доказать стало невозможно. Я клятвенно обещал никогда-никогда-никогда не колоться и просил меня отпустить, а они говорили, что я должен пройти полный курс лечения от наркомании, потому что это тяжелая болезнь, и снова накачивали всякой дрянью. Какое-то время пытался держаться, а потом снова срывался и устраивал истерики.
Я узнал, что такое смирительная рубашка и мягкие стены. Я узнал, что такое пИсать в свои трусы, потому что про тебя уже несколько часов как забыли. Я узнал, что такое лежать с привязанными руками и ногами, пока в тебя медленно через капельницу поступает неведомое тебе средство, так же медленно, капля за каплей, повергающее тебя в забытье. Я узнал, с каким милосердием смотрят на молоденьких наркоманов молоденькие медсестры, и с какой жестокостью они же колют куда попало что попало, как только ты начинаешь вести себя с их точки зрения неправильно.
Причудливая, изломанная, рваная, как мои мысли, трещина на потолке навсегда останется в моей памяти... как и трещина в оконном стекле палаты... как и трещина в моей душе. Все время, что я находился там, эти трещины змеились рядом, переплетались, дополняли друг друга, а я разговаривал с ними бесконечно, безысходно, бессмысленно. Я поверял им мою беду, мою боль и слабость, ждал от них совета, помощи и даже - дружбы.
Через две недели смотреть на меня без слез было нельзя - я потерял килограммов десять, лицо стало бледным пятном с огромными темными провалами глаз, а руки стали синими от уколов. Увидев бабушку и узнав от нее о смерти родителей, я рыдал так, что едва не задохнулся. Со мной случилась очередная истерика, я начал обвинять всех вокруг в их смерти, напоминал, что я предупреждал, а никто меня не слушал, а врачи решили, что у меня рецидив.
Поэтому выпустили меня из больницы только через два месяца, когда я убедил себя, что не имею права срываться, если вообще хочу отсюда выйти.
Я вышел, как из тюрьмы. Будто вернулся из другого мира. С каким-то труднопроизносимым диагнозом и обязательной еженедельной явкой к участковому врачу. Она каждый раз заново читала историю моей болезни и недобро посмеивалась. Меня поставили на учет, как психа и наркомана. Раз в неделю задавали странные вопросы и заставляли показывать вены.
И никакая падла не сделала скидку на смерть моих родителей!
Вернуться в квартиру я не мог. Не так сразу: это было слишком тяжело. Она долго стояла закрытая, а я первое время жил у бабушки. Она... терпела меня рядом, но считала виновным в их смерти. Бабушка была матерью моей мамы, родители отца жили где-то очень далеко, я их не знал. Через несколько лет умерла и бабушка. Уверен, она считала меня виновным и в ухудшении ее здоровья тоже.
Я не был виновен ни в чем, никогда не брал шприца в руки и не курил марихуаны.
Это Я был жертвой, это меня лечили от наркомании при отсутствии болезни как таковой - но я сполна прочувствовал свою вину!
Когда в сентябре я вернулся в школу, обо мне говорили разное - и что я сидел в тюрьме, и что я законченный наркоман и чуть ли не наркоторговец, и что я сатанист, ходили даже подозрения, что это я сам убил родителей, а отпустили меня только потому, что не сумели найди достаточно доказательств. Хорошо хоть - не говорили, что я их съел, слишком уж был тощим...
По старой доброй традиции мне оставалось только драться. Если говорили гадости, тем более о моей погибшей семье - я не мог этого позволить. Со временем от меня отстали. Может, этому способствовало то, что я набрал потерянные килограммы, и удар у меня был тяжелый. Хотя и не знаю, каким чудом дело не дошло до инвалидности, моей либо кого-нибудь из учеников, задиравших меня.
За мной закрепилась абсолютно дурная слава, и я даже ее поддерживал, отрастил длинные волосы, носил черные джинсы и куртки, был совершенно неразговорчив, мрачен, неизменно насторожен и от жизни ждал только плохого.
Однажды в школьные коридоры залетела летучая мышь, наверняка она была больная или еще что-то с ней было не в порядке, потому что, если б была в своем уме - не залетела бы. Половина школы битых два часа носилась за мышью, другая же половина, слабая, девочки то есть - визжала от страха при виде несчастной зверушки.
Я на всю кутерьму привычно не обращал внимания, пока не заметил, что бедное животное забилось в угол недалеко от спокойного меня. Решив воспользоваться моментом, осторожно приблизившись к мыши, взял ее в руки. Сердечко у нее стучало, как бешеное. Она была напугана, вот и все. И вы бы испугались, если б были такой крохой, и за вами бы неотступно два часа подряд гонялось полсотни лбов.
Я взял ее в руки и понес в выходу. И, пока нес, а ее крылышки торчали из моих ладоней, какая-то пигалица спросила, что это. А когда услышала в ответ, что это мой завтрак, девочке стало нехорошо.
Короче, к выпуску половина школы считала, что я не просто псих и наркоман, но и вообще исчадие ада. В результате со мной никто не общался, но и не приставал.
Как только окончил школу, я уехал из города. Мне едва исполнилось семнадцать, а я чувствовал себя ветераном. Был наивен, почему-то полагал, что хуже уже не будет, не может быть.
Потом поступил в институт, почему-то меня заинтересовала журналистика, хоть я и в страшном сне не мог себе представить такого кошмара, как нескончаемые каждодневные интервью. И вообще удивился, что поступил. Школу-то я окончил средне, и никаких способностей, кроме паранормальных, за собой не замечал.
Мне было семнадцать лет, и я оказался никому не нужен, хоть со способностями своими, хоть без.
Не знаю, каким таким образом, каким сарафанным радио, но мой хвост дотянулся ко мне и в институте, надежно отпугивая и потенциальных друзей, и девушек. Без друзей я давно привык, а вот девушки меня очень интересовали. Но у меня, видимо, был слишком отрицательно-мрачный ореол. Врут все, когда говорят, что девушки вешаются на порочных парней. Никто на меня не вешался. К этому я тоже привык.
Видения никак не хотели меня отпускать. Я даже стал бояться людей, а особенно - предметов, им принадлежащих. Старался брать в руки что-то новое только тогда, когда это действительно было необходимо. Старался не смотреть лишний раз по сторонам, чтобы ничего не зацепить взглядом. Стал носить солнцезащитные очки всегда, даже ночью, даже зимой, чтобы меньше различать мелких предметов.
Вообще-то неудивительно, что девушки на меня не смотрели. Лицо у меня самое обыкновенное, правильное, но, видимо, чересчур мрачное. Я быстро понял, что обычного студенчества, с вечеринками и съемом девок, мне тоже не видать. Мало того, что никто меня никуда не приглашал, так если бы и приглашали - я бы не ходил. Потому что чертовы видения могли приключиться со мной в любой момент. Оно, когда пару раз прямо посреди лекции или семинара увидишь что-нибудь жуткое, или даже просто что-нибудь из далекого будущего - а очухаешься на полу среди раскиданных тобой в припадке книг - уже стараешься любыми способами избегать новых контактов.
Контролировать видения я не мог: они случались слишком внезапно и безо всякой периодичности. Единственное, что я заметил - если вообще не выходить из дому и не встречать никого, не включать телевизор и не смотреть в окно - тогда видений не будет. Если окружить себя только проверенными на "припадочность" предметами - тогда можно чувствовать себя увереннее. Но полного уединения я себе позволить не мог. Чтобы не сдохнуть с голоду, мне нужна была работа. Чтобы ее получить - я должен был окончить институт. В далеких девяностых все так думали.
Перевелся на заочный и начал искать работу. Пробовал все, и мне постоянно не везло. Потому что хронически не был в себе уверен. Спасало только одно - все-таки видения не были системой, все-таки это были единичные случаи, исключения. Я мог прожить без них целый месяц, а мог получать по две штуки в час: полное отсутствие какого-либо порядка.
Ладно, понимаю, вам наверняка любопытно, что именно этакого я видел. Приведу несколько примеров.
Итак, ну, например... сижу я на установочной лекции уже на заочном, там народ приезжий, друг друга не знает, и на мои сложности им наплевать, они меня только что увидели и через сорок пять минут забудут, поэтому общение завязывается намного легче.
Мне улыбается девушка. Очень симпатичная. Она ничего обо мне не знает, она не слышала историй о поедании мною летучих мышей и передозах по пять раз за неделю. Она не считает, что я безлунными ночами творю молитву сатане и что мое тело сплошь покрыто татуировками в виде шестерок. Она видит вполне симпатичного юношу, разве что слишком серьезного. Она мне улыбается.
Я улыбаюсь ей в ответ. Она мне нравится настолько, что хочется завязать с ней отношения. По возможности откровенные. Я здоровый двадцатилетний парень, мне разные девушки интересны. Спрашиваю, как ее зовут, интересуюсь, откуда она, и задаю еще массу наводящих вопросов, общая цель которых одна - выяснить, есть ли у нее парень, а даже если и есть - нельзя ли эту стену подвинуть. Ненадолго, часа на два: мне хватит. Да, звучит грубо, но я давно решил, что близких людей у меня больше никогда не будет. Я никого не хочу больше потерять. Пусть лучше одиночество, чем... вы поняли.
И вот мы общаемся, я приглашаю ее в кафе, мы сбегаем с пары и сидим, предположим, в простом молодежном "Тайфуне". Я вижу, что нравлюсь ей. Мне хочется до нее дотронуться. Предположим, я это делаю, накрываю ее изящную ручку своей ладонью, любуюсь нежным тоненьким золотым колечком на ее пальчике, и тут... меня пронзает очередное видение, я вижу это самое колечко среди речного ила и грязных водорослей... и не потому, что она его потеряет, нет... оно в реке вместе с пальчиком, вместе с девушкой. Я все это вижу - и ее обмотанное веревкой тело, и прозрачное, потому что мокрое, платье, и волосы, перемешанные с длинными водорослями. И полуразложившееся лицо. Полная жуть.
Конечно, я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать. Но при всей выдержке мне все равно нехорошо, меня подташнивает и я быстренько извиняюсь перед ней, "вспомнив" о важных делах.
А что прикажете делать? Разве можно сказать ей - крошка, ты знаешь, ты скоро утонешь? Точнее, тебя утопят. Уж не знаю, что там с тобой перед этим сделают, но, видимо, тебе неслабо достанется, поскольку тебя утопят связанной. Как это сказать? Ответ один - никак! Она мне не поверит. Решит, что я дешевую популярность хочу заработать. Или напугать ее. Или это я сам собираюсь ее изнасиловать и утопить. Ха! Чтобы потом, стоя над утопленницей, констатировать, что предсказание исполнилось, я же предупреждал? Причем здесь колечко? При том, что именно это колечко похвалит ее убийца, скажет, ах, какой у вас прекрасный вкус! Даже если сейчас я заберу у нее колечко, выпрошу, выкуплю, вымолю на память - она купит новое. Она вообще очень любит золото. А убийца шикарным жестом снимет со своего пальца перстень и подарит ей с барского-то плеча, ее внимание привлекая. Свой перстень он потом, кстати, все равно заберет. Даже если я предостерегу ее не заговаривать с незнакомцами, тем более с теми, которые обращают внимание на ее кольца, она забудет о моих словах. Если буду постоянно напоминать ей, буду назойлив - еще в милицию заявит, что я ее преследую. Такое со мной уже бывало. Тем более, первый и самый жестокий урок я запомнил навсегда и выводы сделал, как мне кажется, правильные. Судьбу, которую я предвижу, изменить невозможно. Я сам был тогда ее орудием. Если бы я не увидел того видения, если бы я не устроил той истерики, моя мать не стала бы звонить бабушке, и не ошарашила бы ее трагическими новостями. И с бабушкой не случилось бы инфаркта. И мои родители никуда бы не поехали и остались бы живы.
А скорее всего - они поехали бы завтра или послезавтра и все равно бы погибли. Судьба отнюдь не слепа, она использует любые удобные подручные средства, в том числе - даже меня, изредка видящего ее.
Иногда в отчаянии я думал, что был лишен семьи именно потому, что мне предстояло как-то помогать другим... предостерегать... спасать... но я был уже озлоблен, и спрашивал сам себя: "Почему? Почему я должен помогать кому-то, если никто не помог мне?"
В конце концов, я не видел никакой возможности озвучить свои видения. Я реально смотрел на вещи и понимал, что никто мне не поверит. Видеть по заказу я не мог, это происходило только спонтанно, я об этом уже говорил, поэтому и заработать что-либо на своих способностях тоже не мог. Оставалось только одно - игнорировать.
Так я и делал. Видел - но не предупреждал. Обычно. Время от времени я срывался.
Например, у меня появлялся... не сказать, что друг, но... хороший знакомый. Неплохой парень, Андрей, мы вместе пили пиво и болтались по городу. Я ведь тоже человек и общения мне хотелось. Андрей почти все время, что мы с ним общались, говорил о машинах. Он хотел машину, он ею бредил. Он рассказывал мне, чем одна марка отличается от другой, что хорошего у той и что плохого у этой, всеми расхваленной. Также мы болтали о девушках, музыке и всякой подобной ерунде. Я чувствовал себя почти нормальным человеком. Андрей даже начал приводить в мою холостяцкую одинокую берлогу своих многочисленных девушек, чтобы переспать, или даже просто в гости, ко мне в гости.
А потом я увидел его кошелек, в котором все было аккуратно разложено - мелкие деньги - к мелким, крупные - к крупным, понял, что он по жизни такой аккуратист, предсказуемый и обычный, и увидел, что квартиру его родителей, с которыми он жил, ограбят. Из-за его аккуратности, из-за размеренности их жизни. За жизнью его семьи вору достаточно было проследить несколько дней, чтобы составить четкий план и втиснуть свои преступные намерения в удобное время. И вынести из квартиры самое ценное, в том числе - деньги Андрея, которые тот копил на машину. Когда это произойдет, я не знал. Я осторожно порекомендовал ему хранить деньги не дома, а хотя бы в банке. Или хоть в камере хранения на вокзале, как это делал Корейко. Да где угодно, только не дома между свежевыглаженными комплектами постельного белья! То есть - где вор и планировал их найти. Андрей отнесся настороженно к моим словам, я этому даже обрадовался, подумал, что мне наконец-то повезло, меня послушали. А еще через неделю квартиру обчистили. И деньги Андрея, естественно, были украдены наряду с остальным ценным имуществом. И он заподозрил меня в том, что воров на его жилище навел я. Почему? Потому что запомнил, что я говорил о деньгах. Меня даже вызывали в милицию и опрашивали по поводу того, где я находился в определенное время и может ли кто-либо это подтвердить. Я послал всех к черту и сказал, что буду разговаривать с ними только в присутствии своего адвоката. Надо мной посмеялись и отпустили.
Но это не очень удачный пример.
Могу привести еще более простой и понятный. Вот я сижу на скамейке в парке. Светит солнышко, раскрываются цветочки, вот и славно, трам-пам-пам. И в цветочках играют дети. Я смотрю с несвойственным мне умилением на детишек, и вижу, что у одного из них жестокая аллергия на цветочную пыльцу. Она еще не совсем проявилась, эта аллергия, но если ребенок будет каждый день всю весну играть в цветочках - она проявится. Ребенок будет болеть, а его мамочка начнет нервничать, ночами не спать. В один прекрасный день напортачит чего-то на работе, ее выгонят, у нее начнется депрессия. В общем, ничего хорошего. Забавная цепочка: цветы - депрессия. Я осторожно, осторожно намекнул женщине - матери ребенка на то, что от цветочной пыльцы бывает аллергия. Она фыркнула, что она мать и ей лучше знать. А оборванцам вроде меня, наверняка детей не имеющим, потому как никто в трезвом уме и твердой памяти не родит от меня ребеночка, нечего соваться не в свои дела. И назло мне торчала в парке у тех цветов два лишних часа. Я понял, что так только больше вреда принес ребенку.
Благими намерениями всем известно куда дорога выстлана. Я не раз и не два так обжигался. Я зарекся это делать.
И вот тут-то судьба преподнесла мне очередной сюрприз.
К двадцати шести годам моя жизнь более-менее обрела какие-то приметы нормальной. Хотя бы - внешние.
Я жил в Харькове и любил этот город. Мне повезло найти работу. Оказалось, я вполне способен писать простенькие статьи, ну, конечно, не общаясь с людьми напрямую, никого не интервьюируя, а собирая информацию из книг, из Интернета, ставшего мне незаменимым другом, и излагая ее читабельно и занятно. Часами сидел за компьютером в моей квартире, которую приобрел, продав родительскую, подбирал слова к картинкам и наоборот, слушал музыку, чатился, раз в неделю сдавал в редакцию журнала готовую статью, получал свои скромные денежки, которых хватало на еду, джинсы, траффик и видеокарту помощнее, и был почти доволен собой, как вообще может быть доволен собой парень, живущий уже лет десять в одиночестве.
Ни одна девушка так и не была допущена в мою жизнь. Разве что временами девушки бывали допущены в мою постель... и не более...
Видения продолжали меня методично терзать... и я заметил, что вижу всего лишь лет на двадцать вперед... не дальше... Стал вспоминать и сравнивать, и понял, что и раньше, когда был моложе, видел примерно до того времени, когда мне исполнится лет сорок пять.
Должен вам сказать, что никогда не видел ничего о самом себе. Когда какие-либо предметы становились моими - их судьбу я увидеть уже не мог.
Я обдумал такое положение вещей и решил, что скорее всего, умру в этом возрасте, лет в сорок пять. Меня ничуть не удивило, что вроде бы рано. Потому что давно замечал седые волосы на своих висках. Для меня - совсем и не рано, для меня - чем быстрее, тем лучше.
Да дело не во мне.
Однажды я ехал в метро. Терпеть не могу метро. Слишком много народу, слишком большой риск нарваться на видение, по другому это я уже не называл, только так - нарваться. Нарываться мне не хотелось.
Прямо передо мной стояла девушка, изучала рекламки, поналепленные по всему вагону, где придется. В большинстве - не очень-то правдивые рекламки. Вот так проедешь в метро, почитаешь рекламы - и даже можно подумать, что у меня шикарная зарплата, я так много на нее могу купить! А потом, когда приходишь в разрекламированный магазин, понимаешь, что это была невинная шутка. И вообще - рекламу заказывали и расклеивали три месяца назад, а цены на товары пересматриваются каждый божий день. А что курс доллара не менялся? Ну и что, что не менялся! Что-то другое подорожало! Услуги рикш в Гонконге, например!
Девушка была одета в свободное пальто, я еще сразу заметил, что это уже немодно, модны приталенные силуэты. У нее были светлые волосы до плеч, вот и все, что я, собственно, видел. Еще - полусапожки на низком каблуке. Обычная девушка, по крайней мере, со спины.
Я задумался о чем-то, поезд отъехал от очередной станции, от "Киевской", следующая была "Барабашова". Крепче ухватился за поручень, не думая об этом: дело в том, что на этом промежутке есть поворот, на котором любой поезд всегда трясет. Харьковчане уже давно привыкли.
А девчонка харьковчанкой не была. Или забыла об этом изъяне. И потому на том повороте ее качнуло, она выпустила поручень из рук и повалилась на меня.
Я подхватил ее, как получилось, когда на тебя падает девушка, не думаешь, за что хватать. Оказалось - я обхватил ее живот.
А она была беременная.
Хорошо беременная, на последних месяцах.
А я, видимо, крепко ее схватил, почувствовал руками весь ее живот.
И неожиданное, как всегда, видение, нахлынуло на меня со страшной силой, заставляя согнуться с болезненным стоном и осесть на пол.
Девушка уже успела схватиться за поручни и удержалась, упал я один.
То, что увидел, я понял не сразу. Задыхаясь, отполз куда-то в угол, сдерживая крик.
Я увидел... многое увидел.
Сначала - как он появляется на свет, этот малыш. Увидел всю боль и страх, через которые проходят женщины, рождая новую жизнь. Услышал первый крик ребенка. Увидел измученные, не совсем осознающие происходящее, но счастливые глаза роженицы, закончившей свою трудную работу. Увидел разноцветное детское счастье, нарезанное фигурными ломтиками - мозаику детства. Выложенную на красивую тарелочку маминой любви. И папиной. А потом эта тарелочка разбилась заодно с детством. И дальше - странная жизнь в мусульманской стране, Коран, намаз и другие непонятные мне восточные навороты. Под конец его жизни, короткой, двадцатилетней - увидел совершенную им глобальную ошибку, стоившую жизней остальным шести миллиардам людей.
Я не поверил своим глазам. Первый раз - не поверил самому себе.
Это было нереально, невозможно - чтобы это могло произойти.
Это был конец света, судный день, светопреставление, апокалипсис, второе пришествие, и я не мог этого предвидеть.
Могу понять, когда - какие-то мелочи, вроде даже той аварии, в результате которой погибла моя семья - но это же ничто по сравнению с тем, что я увидел в вагоне поезда в метро между "Киевской" и "Барабашова".
Так не бывает!
Это все равно, что ты идешь по улице - и тебе на голову падает кирпич. Только на голову мне упала целая ядерная бомба.
Бедная беременная девушка оглянулась на меня, сидящего на полу и зажавшего себе рот обеими руками, смотрящего на нее, как на дьявола. Она и была дьяволом, матерью дьявола, потому что ее ребенок должен был уничтожить мир.
- Что с Вами? Вам плохо? - спрашивает меня кто-то, а беременная смотрит на меня испуганно.
- Нет, ничего, спасибо, сердце, - бормочу я первое, что приходит в голову.
Я давно научен не орать во весь голос о том, что увидел.
Кто-то протягивает мне таблетку, валидол, что ли? Мне даже помогают подняться, кто-то сердобольный уступает место, но я мычу отрицательно, указывая на нее, и ей тоже уступают место. Сижу, ухватившись за поручень так, что наверно, не смогу отодрать свои пальцы на "Студенческой". Я там живу, на "Студенческой".
Слышу вокруг разговоры о том, какой я молодой, о том, какая болезненная молодежь пошла, о том, какая плохая экология, отсюда и все проблемы. Постепенно вагон включается в обсуждение проблем текущей жизни и забывает обо мне. А я не могу оторвать глаз от девушки. Я должен что-то делать. Что я могу? Что я могу, если ничего не могу?
Так... нужно успокоиться... чего я так разнервничался? Вдруг... вдруг это не видение, вдруг мне почудилось? Нет, этот вариант отметается сразу. Я не страус, голову никуда прятать не буду. Думаем дальше. У меня много времени. Двадцать лет.
Двадцать лет!
У меня все это не укладывается в голове. Не могу взять себя в руки. Кажется, меня сейчас вырвет. Меня явно подташнивает, а голова страшно раскалывается. Сжимаю ладонями виски и хочу выдавить все содержимое моей дурной головы на пол вагона, куда угодно, лишь бы - прочь из головы.
Нет, я взрослый мужик и должен взять себя в руки. Это главное, все остальное - потом. А блевать положено как раз не мне, а ей - беременной.
Так... все сначала. Вот он я, незадачливый провидец, увидевший лишнее... вот она, и я о ней больше ничего не знаю, кроме того, что она скоро станет матерью.
Значит, должен для начала хотя бы узнать, что она и где она. Да, кстати... должен проследить, где она живет. Чтобы не потерять ее из виду, когда что-то решу. Если буду что-то решать. И потом... я просто не могу выпустить ее сейчас из виду!
Девушка проезжает "Барабашова" и "Студенческую" и выходит на "Героев Труда". Это конечная. Надеюсь, она не поедет еще на трамвайчике в сторону проспекта Тракторостроителей или на Северную Салтовку? Это и так край города!
Выхожу следом за ней, она медленно идет мимо магазинчиков и торговок цветами. Почему ты, тяжелая, неуклюжая из-за беременности, почему ты идешь одна? Я же точно видел, что был муж.
Честно говоря, меня тоже ноги с трудом держат. Но я поставил себе цель - узнать, где она живет, и должен тупо следовать цели.
Я шел за ней, стараясь делать вид, что нам где-то по пути, и таким простым образом узнал, где она живет.
Когда она заперла дверь квартиры, поднялся, увидел номер на двери, и тяжело осел рядом прямо на пол.
Потом заставил себя встать и пойти домой, это и недалеко, квартала четыре. Меня вырвало два раза, пока шел.
Пришел, упал, но заснуть не смог. И думать ни о чем не хотел. Пытался отключиться от увиденного ужаса.
Если это будет мне сниться все оставшиеся двадцать лет - я быстро свихнусь. Найду старую медицинскую карту и заявлю, что у меня опять видения.
Нет, скорее покончу с собой.
Я даже напиться не могу... это неправильно - пить одному... но я нашел выход.
Включил старого друга, это я про комп, подключился к Интернету, мне повезло, в аське была Diverina, она меня понимает, с ней поговорить можно, ни о чем и обо всем сразу, и я пил, предлагая выпить и ей. Хотя и не уверен, что Diverina - девушка. Там, в общем, все очень запутанно. В этом вся прелесть Интернета - никогда не знаешь, с кем общаешься. Год общаешься, два... а потом как узнаешь что-нибудь новое... так и охреневаешь... В общем, мне все равно, какого она полу, говорит, что трансвестит - пусть будет так, мне это неважно, мне интересно с ней общаться, а когда так - через мониторчик, то, поверьте, оно никакого значения не имеет.
В общем, я благополучно напился. А Diverina думала, что шучу насчет водки.
Мне было бы тяжело жить без Интернета. Если случаются проблемы с моим железом или программным обеспечением - я испытываю ломку. Я все-таки стал наркоманом, подсел на Интернет. Это отдельная тема, и развивать ее сейчас - не время.
Часов в восемь утра я отключился, и от сети, и от реальности.
Проснулся часа в три дня. Не то, чтобы никакой, но рядом. Забрался в холодный душ, сварил крепкого кофе и стал думать.
В моей квартире у меня есть любимое думательное место. Есть много прелестей в одинокой жизни, в частности - возможность находиться в собственной квартире в том положении, которое тебе удобно или просто нравится без оглядки на чье бы то ни было мнение. Я люблю сидеть на столе. Причем - на кухонном столе. Готовлю редко, я этого не люблю и не умею, предпочитаю питаться бутербродами и морепродуктами, поэтому на моей кухне чисто и пусто. Не в пример другим холостяцким берлогам.
Сижу на столе, подобрав под себя ноги, и смотрю на перекресток внизу. Это очень оживленный перекресток, потому что "Студенческая" - это очень людное место.
Думать особенно не о чем. Двадцать лет. Если быть до конца эгоистом, той злобной сволочью, не пытавшейся уже никому помогать, как это было последние годы, то думать не о чем. Мне-то двадцати лет хватит. Сорок шесть - это не так уж и мало для такой жизни, как моя. Но... но, но, но... я не смогу их прожить. Жить и знать. Считать оставшиеся годы и дни. Можно будет завести обратный календарик. Популярная тема в сети - до лета осталось столько-то дней, часов и минут.
До апокалипсиса осталось двадцать лет, часы и минуты считайте сами.
И значит, думать опять не о чем. Я должен попытаться что-то сделать. Главное - не выступить опять каким-то винтиком в механизме судьбы. Второй раз я на это не согласен!
Что я могу сделать? Сначала - больше узнать. Узнать, как она живет, с кем она живет. Похоже, в моей жизни появляется глобальная цель - быть рядом незримым наблюдателем, контролировать, и в конечном итоге - попытаться изменить ход событий.
Я содрогнулся - а если пойму, что ничего не поможет, смогу решиться на убийство? Ведь мысль лежит на поверхности - если мир должен погибнуть от ошибки ребенка, может, ему не стоит вообще рождаться?
Нет, этого я сделать не смогу. У меня кишка тонка. А почему - не смогу? Если на весах, на одной их чаше - шесть миллиардов жизней, а на другой - всего лишь одна или две - разве не смогу?
Так, давай сразу оставлю это в качестве последнего средства. Самого последнего. Когда уже перепробую все остальные.
И почему я не пошел учиться на опера? Умел бы сейчас и выслеживать, и наблюдение вести. У меня мог бы быть шанс в качестве следователя. Да я был бы гениальным сыщиком! Мог бы взять в руки вещи с места преступления и увидеть события их глазами! Не-е, не вышло б из меня следователя... я ж прошлое не вижу, только будущее.
Слышу звонок в дверь, чертыхаюсь и иду открывать.
Это Елена, соседская девочка. Не совсем соседская, но живет в этом подъезде. А насчет того, что девочка - уверен. Я познакомился с ней три года назад, ей было пятнадцать, это получается, что сейчас ей восемнадцать. Можно сказать, малышка выросла у меня на глазах. А учитывая обстоятельства нашего знакомства - мы с ней были всегда откровенны друг с другом. Насколько возможно, конечно.
Елена перебрала тогда, три года назад. Сильно перебрала. Потом оказалось - подружки подшутили, подмешали водки в спрайт. Они стайкой сидели в кафешке, пили слабенькое белое сухое вино, решив, что уже по пятнадцать, уже можно, и вот так неудачно подшутили. А Лена в девять вечера сидела у подъезда и боялась идти домой в таком состоянии. Я привел ее к себе, заставил вырвать, запихнул в холодный душ, напоил алка-зельцером, и разрешил подремать часа два. В одиннадцать помятая после сна, но почти трезвая девчушка побежала домой. А мы с ней стали дружить.
Поначалу я опекал ее, учил драться, ругаться и работать на компьютере. И играть в компьютерные игры.
Она рассказывала мне об одноклассниках, о мальчиках, которые ей нравятся, и о том, что она пробовала курить и целоваться. Она была совсем малышкой в свои пятнадцать.
А потом я понял, что ошибался. Она не была малышкой. Она была уверенной в себе девушкой и постепенно опекать меня начала она. За три года наши роли кардинально переменились. Она считала меня вольным художником, неспособным нормально заботиться о самом себе. Она забегала ко мне в гости и проверяла чистоту в моей квартире и содержимое моего холодильника. Часто после этого она вздыхала, брала мои деньги, а она знала, где они лежат, и спускалась к метро за продуктами.
Я был не против, потому что это позволяло мне не отрываться от работы, а мои вкусы были прекрасно Ленке известны. На "припадочность" она была проверена давно, признана мною не таящей опасности, и потому допущена на мою кухню.
Она... несколько раз серьезно мне помогла. Дело в том, что у меня бывают плохие дни, когда головные боли терзают меня особенно страшно, обычно при этом я валюсь с ног от слабости. Она знает, где лежат мои таблетки и знает, что именно нужно со мной в такие дни делать. Думаю, что у меня проблемы с давлением, может, даже с внутричерепным, но убеждаться мне в этом не хочется. Может быть, позже, но не сейчас.
В настоящее время Елена уже учится в университете, значит, идет с занятий.
Я открываю дверь и впускаю ее.
И возвращаюсь на кухню.
Она идет за мной, о чем-то щебеча, я ее не слушаю, она тянет меня за руку, привлекая мое внимание, и осекается, увидев мое лицо.
- Артем, тебе плохо?
- Нет, ничего, уже лучше, - даже заставляю себя улыбнуться.
- Опять весь день сидишь дома? - она почему-то считает, что я обязан гулять три часа в день. И дышать все это время свежим воздухом. Она понимает это только одним единственным образом - гулять в парке и только там.
- Да я только проснулся!
- Интернет? - обвиняюще спрашивает она.
Если дать ей волю - она бы меня заставила жить по жесткому расписанию. А может, она это делает как раз потому, что я этого терпеть не могу. Ладно, ей простительно, она же о моем здоровье думает.
Пожимаю плечами в ответ.
- Я подарю тебе собаку на день рождения, - заявляет Лена, - и ты будешь вынужден ее выгуливать. И начнешь спать по ночам, потому что рано утром она станет тебя будить.
Ленка каждый год обещает это сделать. Видимо, у нее все-таки доброе сердце, потому что собаку она жалеет и мне не дарит, поскольку мне нельзя доверить живое существо.
- И сними срочно эту майку, она уже грязная, - замечает Лена.
Послушно стягиваю майку, швыряю ее в корзину для грязного белья, иду за чистой и возвращаюсь уже в одетом виде. Мне приятно Ленкино бурчание, потому что оно вообще имеет место быть. Потому что создает у меня иллюзию, что обо мне хоть кто-то хоть немного заботится.
Тем временем Лена замечает почти пустую бутылку водки рядом с компьютером, по-хозяйски проходит в комнату, забирает бутылку, возвращается ко мне на кухню и возмущенно спрашивает:
- Эт-то что такое?
- Антидепрессант, - поясняю я.
- Случилось что-то? - все-таки она меня интуитивно чувствует.
- М-м-м... потом расскажу...
- Ладно, - соглашается она, - потом, так потом, - улыбается лукаво, - после прогулки.
- Нет, - качаю головой, - никаких прогулок сегодня. Я не в духе.
- Ты сказал, что тебе лучше. Это раз. А два - я у тебя не спрашиваю, пойдешь ты или нет, а утверждаю. Если ты будешь безвылазно сидеть дома - тебе будет только хуже.
- Лен, - серьезно говорю я, - правда, никуда идти не хочу.
Она не знает о моих проблемах с видениями. Я как-то так и не собрался ей это рассказать. Наверно, не хотел, чтобы она после моего душещипательного повествования убежала от меня с криками ужаса.
- Та-а-ак, - тянет она, - бунт на корабле?
- Нет, временная забастовка, - возражаю я.
- Хорошо, ладно, - она вроде соглашается, но голос у нее крайне недовольный, - а что ты сегодня ел?
Я не успеваю ответить, поскольку она уже трогает пальчиком чайник, бесцеремонно заглядывает в мойку, на плиту и в холодильник, и из всех возможных продуктов находит у меня лишь остатки кофе в чашке.
- Мне все понятно, а тебе? - для порядка интересуется она.
- Лен, у меня аппетита нет.
- Наверно, уже дня два?
И я не нахожу, что ответить. Потому как она права. Вчера я ужинал в городе, а сегодня мне ни единой мысли о еде в голову не пришло.
- Так, собирайся без лишних разговоров, - командует Елена, - ты ведешь меня в пиццерию. В ту самую, которая в саду Шевченко. И прямо сейчас.
И на это мне тоже возразить нечего. Люблю пиццу. А именно в той пиццерии - просто обожаю!
Да, у меня нет настроения ни на что, да, мне до сих пор нехорошо, уж не знаю, по какой причине, то ли от увиденного, то ли от бутылки водки, но сегодня я неспособен на поступки более серьезные, чем поездка через полгорода с целью полакомиться пиццей. В конце концов - у меня есть двадцать лет, один-то день можно проволынить?
Вздыхаю и плетусь одеваться. Потом - бриться.
Ленка не отходит от меня ни на шаг, помогает выбрать рубашку и потом стоит в дверях ванны и смотрит, как я бреюсь. Тоже мне, зрелище нашла.
Брызгаю на нее водой, и она с визгом захлопывает дверь. Малявка.
И еще через пять минут мы уже выходим из подъезда.
От "Студенческой" до "Университета" ехать максимум минут пятнадцать. Когда мы проезжаем тот поворот, на котором вчера качнуло поезд, и я увидел весь кошмар - меня коробит, но я почти волевым усилием отключаю плохие мысли. Я Скарлетт О"Хара, не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра.
От метро до пиццерии пешком еще минуты две или три. В общем - мы довольно скоро заказываем - я - пиццу с моими любимыми мидиями, осьминожками и креветками, Елена - с осетриной. Пицца здесь - сказка... волшебная сказка... ее здесь и пекут, и совершенно шикарно... описать всю ее вкусноту невозможно, не буду даже пытаться. В моем лексиконе нет таких приятных слов. Только благодаря этой пиццерии я не умираю с голоду.
Еще минут через двадцать жизнь налаживается. Откидываюсь на спинку стула и расслабленно валяюсь на ней.
- Как успехи в универе? - спрашиваю Лену, хотя и знаю, что наверняка все там у нее в порядке, у нее вообще все всегда хорошо и даже превосходно, но пусть уже жужжит что-нибудь, чем поглядывает на меня так озабоченно.
- Все нормально, звери продолжают шуметь. И снаружи, и внутри.
Я усмехаюсь. Университет соседствует с зоопарком. Прямо бок о бок. Было однажды дело, один-единственный раз, в мою бытность студентом, когда вся наша группа гуляла в центре, и мы забрели за универ. И напились там. Уж не знаю, кто постарался, но между зданием универа и зоопарком есть дорожка и даже очень удобная для распития пива площадка.
А потом Елена все-таки вытаскивает меня побродить по саду. Нежно берет под ручку и шутливо изображает восторженную возлюбленную. Это она балуется так. Я уже некоторое время занимаюсь тем, что произвожу впечатление на ее подружек, выдавая себя за ее парня. Раньше она время от времени просила меня встречать ее из школы, и я это делал, хотя и опасался претензий со стороны учителей.
В результате претензии были, но со стороны ее родителей.
Как-то они заявились ко мне вдвоем, ее папа и мама, взбудораженные и злые, и мне пришлось два часа объяснять, что я безобиден и никаких планов насчет Елены не имею. У меня плохо получилось.
Зато сама Елена устроила жуткий разнос своим предкам, и они перестали соваться в ее жизнь. А заодно - и в мою.
Но я не врал, просто действительно и не думал ничего такого... я же ее практически с детства знаю... она мне как младшая сестра... всегда мечтал о том, чтобы у меня была сестра.
Ладно... чего уж вспоминать... если бы тогда, давно, правильно себя повел, обдуманно и рационально, может, у меня была бы сейчас сестра... да все уже, хватит, я сказал!
Лена видит, что к легкому времяпрепровождению я не склонен. Еще бы! Можно подумать, это единственное, что мне осталось - мирно болтать с девчонками...
Она видит, что я отвечаю невпопад, мрачен и задумчив.
Заглядывает мне в глаза:
- Что случилось, Артем?
Я натянуто улыбаюсь. Потому что не хочу ничего ей говорить. Да и не могу. Я себе просто этого не представляю. Кстати, это тоже один из возможных выходов - мужественно скрывать от обреченного человечества правду.
Я ничего ей не отвечаю, лишь неопределенно мотаю головой.
- Ладно, - сдается Елена, - ты мне сегодня не нравишься, поехали домой.
"Только сегодня?" - думаю мельком, - "Это не так уж плохо, сам себе я не нравлюсь постоянно. Только этим и занимаюсь - не нравлюсь себе. Вчера не нравился себе по одной причине, сегодня - по другой, а завтра не буду нравиться по третьей".
Но, конечно, я не озвучиваю ту мешанину, что болтается в голове.
Лишь коротко киваю, и мы медленно спускаемся по Сумской в сторону метро "Исторический музей", проходим мимо Оперного театра, известного своей асимметрией и подземными магазинчиками.
Да, люблю этот город.
Даже если и знаю, что в шаге от центровой Сумской улицы - полуразваленные дворы и домишки с просевшими балконами. Откровенно говоря, это даже опасно - сворачивать с Сумской в крохотные проулочки... там и кирпич из полуразрушенной временем кладки может свалиться на голову доверчивому прохожему. А даже и недоверчивому тоже. Ему, крипичу, без разницы. Я ж говорю - нечего шляться по тупикам и проулкам!
Мне, к примеру, до тех кирпичей не то, что дотрагиваться, а даже и смотреть на них, чудом еще держащихся в стенах, страшно. И даже без привлечения моих ненормальных способностей видно, что кирпичи держаться вовсе и не на цементе, а исключительно на соплях! И свалиться вниз могут запросто от неудачного порыва ветра.
Так, стоп, я ж говорил, что люблю этот город... ну, да, люблю... местами.
Вот и сейчас мы добрались до одного из любимых мест - это площадь Конституции. Маленькая, да удаленькая. Уже вечер, начало темнеть, и получается, что Елена все-таки своего добилась и подышать меня свежим воздухом заставила. Если, конечно, можно считать таковым загазованный воздух главной улицы города с миллионным населением.
Я останавливаюсь у входа в метро, достаю сигареты, а Елена смотрит куда-то вдаль, вниз по Бурсацкому спуску. Что там можно увидеть? Собирающих свои товары челноков с Центрального рынка? Это не рынок, ребята, это монстр! Он огромен, запутан и то и дело выпускает очередные щупальца-клешни в тело города. И вместо тихих улочек опять встают лотки-киоски-павильоны. Ненавижу рынок! Вот его гибели буду только рад!
А потом мы спускаемся в метро, я привычно опираюсь спиной на стеклянные двери вагона, на те самые, на которых черным по белому, нет, черным по прозрачному написано "НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ", как раз для таких ребят, как я. Такими, к слову, является половина города, никак не меньше. Еще ни в одном вагоне ни разу не видел, чтобы к двери не прислонялись. Да на них разве что не лежат, облокотившись всей тушей!
Чтобы отстраниться от всего мира и не получить ненароком видения, поступаю очень просто - закрываюсь от остальных людей Еленой, не позволяю ей сесть на свободное место, а ставлю перед собой. Без объяснения причин. И смотрю все это время только на нее, а если уж быть точным - на ее волосы. Мягкие каштановые локоны. Вьются красиво.
Она рассказывает мне анекдоты, являющиеся свежими на ее дилетантский взгляд, но половина из них была мною прочитана в незапамятные времена в сети. Все равно улыбаюсь. Ленка просто пытается меня развеселить. Она же не знает, что развеселить меня сейчас абсолютно невозможно, и в этом не виновата ее неспособность смешно рассказывать.
На родной "Студенческой" я прошу ее немного подождать, пока куплю сигареты, и покупаю ей коробку конфет. Я расстроил ее своей сегодняшней отстраненностью, так пусть заест огорчение сладеньким. Все знают, как сильно девочки любят шоколад. Ее довольные глазенки говорят мне то же самое.
Довожу ее до квартиры, коротким жестом спутываю ей челку, а когда за ней закрывается дверь, спускаюсь к себе.
Захожу, стою минуту посреди темной прихожей, но так и не удосуживаюсь включить свет, а выхожу снова в подъезд.
Я просто не могу быть дома! Не представляю, что буду делать один на один со своими мыслями!
Выхожу снова в теплый вечер и иду по направлению к месту "Х", к дому "Х", к девушке "Х", беременной тем, чем ей лучше было бы не беременеть. Иду и думаю мечтательно о том, что мне ой как не помешала бы машина времени, хоть из фильма "Иван Васильевич меняет профессию", хоть из "Назад в будущее". Я бы просто перенесся куда-нибудь месяцев на несколько назад и испортил бы девушке весь секс. Каким хочешь способом. Хоть морду ее парню набил бы до легкого членовредительства с непременным попаданием в больницу, хоть выследил бы ее, да на машине какой-нибудь угнанной грязью бы окатил с ног до головы, чтобы настроение испортить, хоть просто тупо звонил бы им и в дверь и по телефону, чтобы они испугались и опять же о сексе думать перестали... да мало ли вариантов?
В общем... уже пора проанализировать все, мною увиденное. Пора строить планы. Для начала исходить будем из того, что ребенка убивать не будем. Вроде как всегда это сможем успеть. И к тому же - если другого выхода не будет, и я решусь на убийство - однозначно нужно решаться и на самоубийство. Хватит с меня решеток на окнах. Хотя с другой стороны, если попаду в тюрьму - сократится общение с миром, и видения должны будут прекратиться тоже. Ну, нет, про тюрьмы я наслышан всяческих гадостей. Лучше уж самоубийство.
Идем дальше. Предположим, ребенок благополучно рождается. Ха-ха! Вот единственный раз, когда я могу обрадовать беременную мамашу тем, что она нормально разродится! А не буду я ее радовать. Я ее вообще видеть не хочу, не то, что радовать.
Итак - он рождается. И будет это мальчик. Ребенок без писюна - это неинтересно. Я уже работаю лучше УЗИ, определяя пол будущего младенца. Ну-ка, что я там видел, сколько продлится их семейная идиллия? Года четыре? Потом муж ее бросит, и глупая гусыня клюнет на первого попавшегося араба, обратившего на нее свое азиатское внимание. Восточные, блин, сказки! Нет, ну почему я так жесток? Никакая она не гусыня... обычная русская девушка, которая полюбит араба без скидок на его менталитет. Которая будет считать, что ее любовь станет ей защитой. Русские девушки всегда так по-детски наивны. Я вообще считаю, что любовь в этом мире придумали русские девушки... более никто в нее не верит. Нет, стоп, я ж украинец как-никак... ладно, славянские девушки, разницы никакой нету.
Хватит отвлекаться! Что за мысли у меня? Куда захотелось - туда и текут! Прям как... тьфу!
Пришлось даже помотать головой, настраиваясь на определенный лад.
Все это значит, что если я не разберусь с проблемой за отведенные мне четыре года - вряд ли разберусь с ней вообще. Потому как меня в арабскую страну не пустят. Я ж не смогу выйти замуж за араба? А страна эта не такая, куда с радостью пускают туристов. Да и сами туристы предпочитают в ней не показываться.
Значит, никаких не двадцать лет, а всего четыре.
Только что-то мне от мысли такой легче не становится.
К тому же я уже подошел к дому "Х". А вот зачем, еще не знаю.
Поэтому присаживаюсь на скамейку у подъезда и сижу, прям как старушка, поджидающая очередную жертву для сплетни. Хорошо, что я никогда не буду старушкой. И стариком тоже. Я умру намного раньше.
Так, поднимаемся и идем к двери. Мне нужно хотя бы увериться в том, что именно она тут живет, беременная, что она вчера не к маме в гости пришла и не к подружке, а к себе домой.
Вот уже стою у двери, рассеянно продумывая, что скажу, когда она дверь откроет. Если она ее откроет. Но это в том случае, если я позвоню. Потому что я этого еще не сделал. Потому что вовремя одумался. Она меня видела буквально вчера, может сразу узнать. Мне сегодня нельзя ей на глаза попадаться. А вообще-то неплохо бы было продать свою квартиру и переселиться в этот подъезд, к моей подопечной поближе. Я бы строил из себя общительного соседа, приходил бы то за солью, то за сахаром. Короче, у меня всегда бы чего-то не хватало для приготовления кулинарного шедевра. Я бы с ней подружился. А потом бы нянчил ребенка на соседских-то правах. А потом бы случайно его выронил на пол, головой вниз... Нет, я слишком просто отношусь к жизни. Назойливые соседи еще никому не нравились. И потом - у нее есть (или будет) муж. И ему-то точно не понравится холостой сосед, шляющийся к его жене.
Пока стою напротив двери и размышляю таким образом, слышу приближающиеся из-за двери шаги и звук открываемого замка.
Мгновенно срываюсь с места и поднимаюсь выше по лестнице. Оттуда просматриваю всю лестничную площадку.
А из квартиры выходит ОНА! Сама! Собственной персоной! В простеньком домашнем халатике с молнией впереди до самого подола, с волосами, собранными в хвостик, без косметики на лице, бледная и растерянная. С пакетиком мусора в руках. И тяжело топает к мусоропроводу.
А мне становится ее жалко. Разве она в чем-то виновата? Она ведь ничего плохого не сделает - совсем ничего плохого. Она всего лишь не сможет удержать своего мужчину и останется одна. С ребенком на руках. Испугается этого и решит исправить положение повторным браком. Ну, немножко ошибется в человеке. Опять ошибется. Некоторым женщинам суждено ошибаться в мужчинах.
Может быть, я неправ, может быть, не являюсь обычным мужчиной, но уверен, что отцу бросать своего ребенка непозволительно.
Да, можно мужу бросить жену. Это понятно. Но бросить ребенка? Отказаться от отцовских прав? Позволить вывезти своего родного малыша в чужую страну? Я тебя еще не видел, но кто бы ты там ни был, парень, обрюхативший эту девушку, ты та еще сволочь! Ладно, девушка тебе не угодила, но ребенок-то при чем?
Впрочем, не буду никого судить, не мое это дело. Буду заниматься кое-чем другим - постараюсь наладить вашу жизнь! Что, если у меня это получится - не допустить вашего развода? Если не будет развода - не будет и "восточных сказок"?
Я оставляю идею в качестве рабочей и ставлю себе задачу - выяснить как можно больше об их жизни.
Кстати... в частности, можно и в ее мусоре покопаться... авось что-нибудь раздобуду интересное? Записку там какую-нибудь или недописанное письмо?
Девушка уже закрыла за собой дверь, и я могу спуститься вниз.
По ходу дела заглядываю в ее почтовый ящик и обнаруживаю, что он абсолютно пуст.
Выхожу из подъезда и брезгливо смотрю в сторону мусоропровода. Ой-й-й-й... может, не надо? Вздыхаю, потому что понимаю, что надо, Федя, надо...
Осторожно пробираюсь мимо пакетов с полурассыпавшимся мусором, ароматы, блин, шибают в нос такие, что жить не хочется, но я все-таки дотягиваюсь и снимаю самый верхний пакет. И со своей весьма сомнительной добычей выбираюсь из вонючих трущоб. Сокрушаюсь, что не додумался взять с собой какой-нибудь приличный пакет, и иду в сторонку прямо с этим мусором в руках. И в сторонке, у другого подъезда то есть, выворачиваю все содержимое мусорного пакета на тротуар.
Так-с. Чем питаются беременные, интересно? Я вижу, что у нее в общем-то вполне приличный пакетик, никакой вонючей или заплесневевшей гадости в нем нету. Пустые коробки из-под сока, из-под каши, это была овсянка быстрого приготовления, знаю-знаю, я известный кулинар, тоже ем такие каши, из серии - залил кипятком - и готово. Что еще? Яичная скорлупа, картофельные и капустные очистки, еще какие-то оберточки, от конфет, наверно... все ясно, сегодня мне с уловом не повезло. Глаза ни за что не зацепились, видений никаких меня не посетило.
И вообще - если мне придется по мусоркам лазать - я не согласен! Это слишком большие жертвы! Все, на сегодня хватит развлечений!
Передергиваю плечами, решаю завтра придти к подъезду с утра и выследить, куда она поедет, может, она еще работает и я смогу что-то узнать о ней от ее подруг по работе?
Но потом передумываю так рано уходить, возвращаюсь в подъезд, осторожно прикладываю ладонь к двери ее квартиры, но тоже безрезультатно, видения меня игнорируют. Так всегда. Я не способен их вызвать, когда мне надо. Просто стою под ее дверями и прислушиваюсь к мотонному гудению телевизора, но не слышу ни единого другого звука. Она там одна, в этой квартире. Пару раз слышу, как она ходит, наверно, в кухню или в туалет, беременные часто бегают в туалет. Я дожидаюсь, пока в квартире не утихает даже телевизор, и иду домой. И насильно укладываю себя спать, потому что завтра мне предстоит рано подняться.
Первое, что я делаю, проснувшись в семь часов утра - звоню в справочную службу и обламываюсь. Она еще не работает. Наскоро глотаю кофе и пару бутербродов - и снова возвращаюсь на вчерашнее место исследования мусорных пакетов. К ее подъезду, то бишь. Народ из подъезда так и валит, вероятно, на работу, куда же еще? Это только я такой привилегированный, появляюсь на работе раз в неделю. Кстати! Моя статья! Спасение человечества, конечно, интересное и трудоемкое занятие, но если я умру с голоду, заниматься этим будет некому! Сколько у меня еще времени? Я должен дописать статью завтра. Вот и буду делать это завтра.
Мирно сижу на лавочке у соседнего подъезда, изображая человека, присевшего отдохнуть буквально на секунду. Мне особо близко к ее подъезду быть и не нужно, потому что ее, беременную, можно узнать и издалека. По характерной фигуре и походке. Я предполагаю, что в этом подъезде только одна беременная девушка.
И когда мне уже надоедает ждать, выходит она. Засекаю время - двадцать минут девятого.
Она одета в простое длинное платье, в ее руках - полотняная сумочка, наверно, это модно. А может, и не модно, я вообще-то в моде не очень разбираюсь, потому что привык доверять Елене. Она обычно помогает мне с покупкой одежды.
Следую за объектом. Это очень легко - она идет к метро, в эту же сторону народ идет толпой, потоком. Значит, думаю я, она едет на работу. Нет, быть этого не может, она ж на приличном сроке, она должна уже быть в декретном отпуске. Правильным отказывается мое второе предположение, поскольку она идет на самом деле на рынок возле станции метро "Героев труда". Овсянка, наверно, у нее закончилась.
На рынке следовать за ней становится еще проще - тут тоже люди двигаются потоками и друг на друга не смотрят. Она покупает овощи, фрукты и другую подобную дребедень, край как полезную беременным. А я потихоньку иду следом, делая вид, что присматриваюсь к капусте и кабачкам. "У вас нет таких же, но с перламутровыми пуговицами? Будем искать". Нет, конечно, ничего подобного я не говорю, но думаю. А заодно думаю над тем, зачем я за ней иду? Человек ничего предосудительного не совершает, всего лишь делает покупки и одновременно вынашивает своего ребенка, и узнать какую-либо информацию о ней прямо на рынке я вряд ли смогу. Даже имени ее не знаю. Я бы узнал гораздо больше, если бы в ее отсутствие забрался в ее квартиру. Но взломщик из меня никудышный, тут надо что-то придумать. Мне обязательно нужно будет попасть в ее жилье.
А еще я думаю о том, какой это кошмар - вынашивать ребенка. Для меня, для обычного парня, хорошо, ладно, пусть и необычного, но ведь мои странности не касаются моего пола, в этом-то я стандартен на все двести процентов - для меня, как для парня, вынашивание ребенка сродни разве что вынашиванию "чужого" из одноименных фильмов. Представляете - в вашем пузе живет нечто, что является отдельным существом. Пусть даже и вашим ребенком - но оно самостоятельно движется, питается, спит. Моя фантазия не в состоянии этого представить, чтобы в моем теле жило что-то, что питалось бы мною. Насколько я в курсе, беременность сопровождается еще целым набором прелестей вроде токсикоза, набора веса, задержки воды в организме, вследствие этого отечности, а также повышенной нагрузки на позвоночник. Это какофония - когда твое тело живет по своим, тебе неведомым, законам. А тебе остается только смириться и терпеть все новости. Какое несравненное счастье, что я - не женщина, и никого вынашивать мне не придется! А также и рожать.
Это ей придется... если я это позволю... ну-ну, как же... думать-то я об этом могу, но чтобы решиться на что-то, чтобы способствовать выкидышу, тут нужно быть пожестче. К тому же я вроде как слышал, что даже семимесячный ребенок вполне может выжить. И потом - что я буду делать? Ворвусь в ее квартиру и напугаю ее своим несчастным видом? Я же не специалист по выкидышам! Но при этом могу, положим, узнать, какие таблетки могут его спровоцировать, и попробовать девушку такими таблетками незаметно накормить. Могу? Наверно, могу... это даже в Интернете можно попробовать поискать. Другое дело - если ребенок останется жив, но вырастет с отклонениями, которые и станут причиной его тяги к терроризму. Ой, это я уже слишком сильно загнул. Просто очень не хочется быть орудием судьбы еще раз.
Тем временем моя ненакрашенная бледная красотка возвращается профессиональной утиной походочкой обратно домой. И что это значит? То, что она сейчас начнет готовить свои насыщенные витаминами блюда. А я буду подслушивать в замочную скважину, как она шинкует капусту. Очень познавательно, нечего сказать.
Девушка прячет кошелек в сумку, и при этом на землю падают ключи от квартиры. Она это замечает, потому как это произошло у нее на глазах, и поднимает ключи. А я понимаю, каким простым образом могу попасть в ее квартиру. Очень простым - когда в следующий раз она пойдет на рынок, подберусь поближе и стяну ее ключи, и тут же, на рынке, сделаю дубликаты. Вон он, киоск, в котором изготавливают ключи, буквально в трех шагах. И написано на нем - ключи за десять минут! Хватит мне десяти минут? Конечно, хватит, за глаза. А потом так же незаметно постараюсь подкинуть ключи в ее сумку, а не получится, так сделаю вид, что поднял с земли только что ею оброненные.
Вот таким образом приличные люди и становятся преступниками. А потом на суде рассказывают небывалые истории, в которые никто не верит. Представляю - меня ловят на месте преступления - в ее квартире - и обвиняют в попытке кражи. А я рассказываю, что, видите ли, девушка должна родить того, кто погубит ни много ни мало весь род людской, и поэтому я взял на себя миссию попробовать предупредить эти печальные события, и проник в квартиру, открыв ее предварительно сделанным ключом, только для того, чтобы побольше узнать информации об этой девушке. Много судей мне поверит, как вы думаете? А ведь это было бы святой правдой.
Провожаю ее до подъезда, потом и до дверей, бессмысленно топчусь практически на коврике под дверью и нерешительно ухожу. Два часа потрачено зря. Впрочем, ничто не мешает задать пару вопросов соседям.
Звоню в соседнюю дверь, но мне никто не открывает. Значит, люди ушли на работу. Звоню в следующую дверь, и ее открывает подросток, парнишка лет четырнадцати. Лохматый и встревоженный. А почему он не в школе? Серьезно спрашиваю у него, где родители. Парнишка смотрит на меня недоверчиво и цедит в ответ, что на работе. Вынимаю из заднего кармана записную книжку и спрашиваю у него, не может ли он мне предоставить квитанции по оплате электроэнергии? Парнишка, естественно, отвечает, что не знает, где они лежат, и вообще мне лучше прийти вечером, когда родители будут дома. Я важно киваю и говорю, что обязательно зайду вечером, а заодно интересуюсь у него, не знает ли он случайно, кто из его соседей в такое время бывает дома?
На что наивный парнишка выдает мне, что Ира, соседка из квартиры №... (а не скажу вам, какой номер, для конспирации, в общем, из нужной мне квартиры) наверняка дома. Потому что она в декретном отпуске и на работу не ходит. Я делаю лицо, переваривающее полученную ценную информацию, продолжаю записывать, между делом интересуюсь, ее фамилия Иванова?
Нет, говорит парнишка, не Иванова. И молчит, зараза. Я-то думал, он выдаст мне сейчас ее фамилию. А он наоборот, спрашивает, зачем мне это? Я говорю, что не нахожу ее в списках. Парнишка интересуется, можно ли ему взглянуть на списки, он мне поможет ее найти.
Поскольку понимаю, что мне не верят, говорю, что, видимо, не захватил списки именно этого подъезда и смущенно улыбаюсь.
Парнишка хитро прищуривается, и предпочитает помалкивать, внимательно меня разглядывая.
До меня доходит, что он прикидывает, кто я такой на самом деле и с какими противозаконными целями выспрашиваю информацию.
Вздыхаю, думая, что еще и не начинал ничего делать, как уже сел в полную лужу, и говорю ему, что вчера всю ночь просидел, играя в "Квейк", поэтому сегодня ничего не соображаю.
Парнишка улыбается понимающе, разом все напряжение покидает его мордашку, и он бросает мне с покровительственным видом старого ковбоя:
- Бывает, - потом его улыбка становится снисходительной, и он выдает мне фамилию девушки.
Вот так-то. Рыбак рыбака видит издалека.
Я добросовестно записываю полученные сведения в записную книжку, говорю ему спасибо, разворачиваюсь к двери Иры, и делаю вид, что жму кнопку звонка, но на самом деле и не дотрагиваюсь до нее, отвлекая внимание парнишки от отсутствия звука звонка за ее дверью тем, что спрашиваю, играл ли он в "Квейк" и жду - ответа от него и неоткрывания двери - от самой двери. Парнишка заявляет, что, естественно, играл, и даже в сетевой в ближайшем компьютерном клубе, я спрашиваю, что за клуб, между нами завязывается легкий разговор о достоинствах клубов, игр и т.д. и т.п., и я между делом заявляю, что Иры дома нету, но пацана это уже не интересует, его интересует, как я действую на том уровне "Арены", где приходится скакать в невесомости между платформами, как придурочному космонавту.
Конечно, какое-то время болтаю с ним, на всякий случай говорю, что буду еще заходить по делам, и удаляюсь, напоследок заявляя, что если он встретит игрока по имени Блейд, то пусть знает, что это я, и в таком случае именно я буду последним, кого он встретит в той игре. Потому что завалю его на раз. Кстати, это правда.
Выхожу на улицу и достаю сигареты. Я почти ничего не узнал, но практически попался. Вот что значит - дилетант.
Это мне еще повезло, что на пацана нарвался. Если б соседом Ирины был какой-нибудь сорокалетний дядя, ему мои рассуждения о компьютерных играх были бы безразличны. Правда, и я бы соврал что-нибудь другое, понятное и близкое дяде, например, сказал бы, что с девками в сауне парился ночь напролет. Ага, парился... пропаривал бы себе кое-что...
Значит, Ирина Сафонова. Следовательно, мне нужен не кто иной, как мой родной и дорогой мне компьютер, ну, еще телефон. Потому как у меня есть ее имя, фамилия, адрес и я примерно догадываюсь о годе рождения. Года двадцать три ей, не больше.
Прогулочным шагом дохожу до дома и теперь имею полное право сказать Елене, что сегодня гулял почти три часа, чтобы она была хоть раз довольна. Дома первым делом задумываюсь о завтраке. Задумываюсь, но пользы от моих раздумий мало. Приходится возвращаться к магазинчикам и делать свои покупки. Кто мне мешал, когда я был на рынке возле "Героев Труда"? Правильно, поставленная самим собой задача. Наличие в моих руках пакетов с креветками и мидиями только помешало бы.
Дома сооружаю любимый салат, с теми самыми креветками, мидиями, огурцами, яйцом и майонезом, и с удовольствием его поглощаю, запивая кофе. А потом ни с того ни с сего мечтаю об огромной отбивной, с грибами и кусочками ананасов, залитыми поверху расплавленным сыром. В принципе, если очень захотеть, могу и приготовить, ничего сложного в этом нет. Думаю о том, что зарплата довольно-таки близка, и снова спускаюсь вниз, на Студенческую. И через пятнадцать минут возвращаюсь с куском свежего мяса, банкой шампиньонов и банкой ананасов. А сыр у меня и дома есть. Честно вожусь еще полчаса, после чего квартира наполняется вполне ароматными запахами жареного мяса. У меня даже есть некоторые пряности, правда, я в них мало понимаю, но и их использую тоже. Даже сервирую стол, достаю приятные зеленые тарелки и зеленые же салфетки, я не дальтоник, могу подобрать необходимые предметы в тон, поэтому приступаю к трапезе хоть и в одиночестве, но зато как аристократ. Свечей только на столе не хватает. Правда, со свечами это было бы уже, что называется, занадто (излишне). Я ведь не на свидание себя пригласил, а только на завтрак, плавно переросший в обед. А вот после мытья посуды по старинке сажусь задницей на стол, что только что был сервирован в тон, и смотрю вниз, на перекресток, попивая кофе. Еще пять минут покоя - и приступаю к поискам.
Бужу комп и брожу по базам данных, в частности - по телефонной, узнаю ее номер телефона и уверяюсь в том, что зарегистрирован он на какого-то другого человека. Это меня не настораживает, это нормально, когда телефоны зарегистрированы неизвестно на кого. А может, база данных старая.
Заодно распечатываю запросы на имя адресного бюро и бюро технической инвентаризации. Я делаю это очень просто - у меня есть для этих дел специально зарегистрированное предприятие, у меня есть печать, и я расписываюсь за его директора. Просто иногда у подобных учреждений больше доверия вызывает запрос именно от предприятия, а не от никому неизвестного физического лица. Учитывая, что предприятие досталось мне подешевке, и денег в общем-то не просит, поскольку я стабильно направляю по почте в налоговую инспекцию отчеты с нулевыми показателями, оно мне не мешает, и даже иногда приносит пользу.
Можно было бы отвезти во все инстанции запросы самолично, но по вполне понятным причинам я этого не делаю, а просто откладываю конверты в сторонку, планируя отправить их по почте. К тому же в конверты еще нужно вложить квитанции об оплате нужной мне информации. Наверно, мне было бы проще завести кого-нибудь знакомого в нужных мне учреждениях, но вы-то знаете, по какой причине у меня очень мало знакомых.
И еще у меня есть маленький секрет - все их базы данных у меня тоже есть. Разве что немного устаревшие. Я купил их полгода назад. Все удовольствие обошлось мне в две сотни баксов - и базы данных паспортных столов, и базы данных плательщиков налогов, и базы данных бюро технической инвентаризации, и еще штук пять-шесть баз данных, скопом. Оптом - дешевле.
Так что теперь мне известен и номер ее паспорта, и все отметки, что в паспорте проставлены. А также данные о том, кто прописан в квартире, кому квартира принадлежит, а также то, что никаких транспортных средств за Ириной Сафоновой не зарегистрировано. В ее квартире действительно оказалась прописана именно она, но не одна, а с мужем. Муж у нее все-таки оказался. Игорь Сафонов, 28 лет. Сейчас пробьем по базам, где мы все работаем.
М-да... Игорь Сафонов нигде не работает в городе Харькове. Значит, занимается чем-то нелегальным. Скорее всего - конечно, работает где-то, но без оформления трудовой книжки, чтобы лишних денег настырному государству не платить. Я, между прочим, тоже такой - по документам получаю только чуть больше минимальной заработной платы, ох, и смешная же сумма выходит, а на самом деле - получаю черным налом, без налогообложения. Вот такая я несознательная сволочь! И на всю социальную рекламу по поводу сегодня зарплаты в конверте, а завтра маленькой пенсии мне наплевать! А знаете, почему? А потому что с нашей инфляцией не имеет никакого значения, сколько там денег в каком году ты заплатил в Пенсионный фонд, все равно все давно сожрала инфляция. Это раз. А два - хронически не доверяю государству. Нисколечко. Оно этого не заслужило. Когда придет время платить мне пенсию - эти законы будут двадцать раз пересмотрены и точки зрения изменятся. И все равно в виде пенсии я получу копейки. Впрочем, собираюсь работать до самой смерти. Да и что тут осталось? Двадцать лет? В общем, вы поняли, у меня целый вагон причин обманывать государство и не платить ему тринадцать процентов от мной заработанных денег. А вот такой я жадный!
Игорь Сафонов со мной солидарен. А где у нас работает Ирина Сафонова? Ах, секретарем в районном исполкоме? Да, много денег там не заработать. Тем более секретарю. Ну все-таки не продавцом в магазине и не на рынке. Не люблю торгашей. Как будто кто-то любит журналистов-неудачников, таких, как я. Каким образом мне стали известны эти данные? Это очень просто - есть такая отчетность, которую должны сдавать в налоговую инспекцию все учреждения, предприятия и организации в том случае, когда они выплатили своим работникам хотя бы три копейки заработной платы. И очень многие организации это честно делают. Это еще можно назвать в некотором роде стукачеством, но таковы уж правила игры. К тому же это совершенно разумно - если по всем документам ты получаешь ровно минимальную заработную плату, и при этом являешься счастливым обладателем загородной виллы о трех этажах - будь уверен, когда-нибудь к тебе придут серьезные люди и спросят, каким это честным трудом ты заработал столько денег. И сколько при этом ты уплатил налогов. Насколько мне известно, попытки ввести в обращение так называемые непрямые, косвенные методы исчисления налогов уже были и не думали заканчиваться. Мне, например, бояться нечего, у меня за душой ничего нет, но вот богатеньким буратинкам во времена всеобъемлющего контроля будет нелегко. Тут не нужно быть провидцем, достаточно следить хотя бы изредка за законодательством да за статьями в специализированных налоговых изданиях, чтобы узнать, когда придет счастливый для налоговиков день "Х".
Итак, кое-какая информация у меня есть. Значит, план действий таков - я должен выяснить, где сейчас находится Игорь Сафонов, и почему он не дома подле беременной супруги. И выяснить это возможно несколькими способами - познакомиться с кем-нибудь из райисполкома, кто знает Ирину, и поспрашивать между делом, а можно, как я уже планировал, проникнуть в ее квартиру и порыться среди ее вещей в поисках девичьего дневника, многие девочки этим балуются, особенно - когда они беременны и одиноки, и еще можно попробовать подкинуть в ее квартиру жучок. Я никогда раньше этого не делал, но попробовать стоит, потому что знаю, что на радиорынке такую игрушку можно запросто купить, и ее качество будет зависеть от толщины моего кошелька. Вздыхаю, потому что у меня с этим не все обстоит гладко.
Впрочем, можно попробовать и лобовую атаку.
Снимаю телефонную трубку, набираю ее номер. И четыре гудка спустя слышу голос Ирины и мгновенно узнаю его:
- Алло!
- Здравствуйте, Ира! А можно мне Игоря услышать?
- Его сейчас нет.
Да знаю, что нет, это для меня как раз не новость.
- А когда он будет?
И тут нарываюсь на встречный вопрос:
- А вы кто?
- Его знакомый, у меня к нему дело есть.
- Игорь в командировке, - ее голос стал заметно суше, когда я сказал о "деле".
- А когда он приедет?
- Не могу вам сказать.
Ага. Позвоните по номеру сто двадцать пять. Вот это приехали! Она не может сказать. Странно.
- Ладно, передавайте ему привет от Артема, я вам еще позвоню.
- Звоните, - а голос у нее совсем нерадостный.
Что-то не так с его работой. Чем-то нехорошим он занимается. Чем-то, что она не одобряет, а заодно и всех его знакомых.
- До свидания, - говорит она мне и кладет трубку, не дожидаясь моего ответа.
Рассеянно кручу трубку в руках и многозначительно хмыкаю. А парень-то непрост! Чем он все-таки занимается? Если я туда необдуманно влезу и продемонстрирую лишнее внимание - для меня это может закончиться плачевно. Мало ли - вдруг он бандит какой-нибудь? Значит, мне нужно быть осторожнее. Не я один могу вести за ней наблюдение. Ну и клубочек получается! Во-первых, туго стянутый, а во-вторых, ниточек из него торчит до обидного мало! Был бы Игорь обычным таксистом или еще каким работягой - все было бы намного проще! Я бы мог с ним даже познакомиться, устроившись, к примеру, на работу туда, где и он работает. Теперь, судя по всему, на такой идее пора поставить крест.
Мне определенно нужен радиожучок! Значит, мне нужны деньги. Значит, мне нужно как минимум дописать статью и своевременно получить мою зарплату, а не хозяйский нагоняй от главного редактора. И почему это я должен спасать мир за собственные деньги? И, кстати, не мешало бы оформить кредитку, потому что денег может понадобиться много, вполне вероятно, придется идти на мелкие подкупы ради получения информации. Не было бабе хлопот, так купила поросенка!
Разве мне легко жилось последние двадцать шесть лет? Нет, нелегко. Я только-только начал ощущать себя более-менее приспособленным к этой гребаной жизни - чтобы опять внезапно быть выбитым из нее! Я ж как заяц на раскаленной плите - только касаюсь лапами пола, как мне приходится снова высоко подпрыгивать. И только забился в угол попрохладнее - как мне подняли температуру! Чтоб служба, значит, медом не казалась!
Все, хватит скулить, разве не этим я занимаюсь по большей части? Может, это единственный шанс что-то изменить, может, я для этого шанса и родился! И бояться нечего, потому что терять мне нечего. Нужно будет - и в банду эту влезу! И буду хоть грабить банки, хоть оружием торговать, лишь бы поближе к парочке, чье семейное счастье важнее моей жизни. Ведь важнее? Важнее! Буду я сомневаться хоть секунду, если придется отдать жизнь для того, чтобы помешать исполниться будущему, которое сам и предрек? Нет, не буду сомневаться.
Решительно сажусь к компьютеру и уверенно тарабаню по клавиатуре, расписывая достоинства и недостатки разведения аквариумных рыбок, вставляя к месту и не к месту шуточки и сленговые словечки, от души потешаюсь над поведением бедных зверушек, параллельно расписывая в ярких красках условия их содержания, перемежая их солеными замечаниями насчет того, что идеально круглый аквариум - это, конечно, хорошо смотрится, особенно если в нем живет одна-одинешенька лупоглазая золотая рыбка с большущим хвостом, но хорошо это смотрится исключительно в кино, а на практике никакой красоты не получится, потому что если вы не позаботитесь о постоянной очистке воды, на круглых стенках аквариума будет постепенно оседать мелкое дерьмо золотой рыбки, и будет выглядеть оно именно так - дерьмово.
Часа через два отпихиваю от себя клавиатуру, как излишне надолго присосавшегося вампирчика. У меня не было никакого вдохновения, я силой заставил себя писать, и потому немного устал. Плюс непривычно рано сегодня проснулся и хочу спать. Поэтому бреду в спальню, валюсь на диван, у меня вообще нет полноценных кроватей, они мне и не нужны, и минут через пять засыпаю.
И будит меня, естественно, звонок в дверь.
Я едва продираю глаза и иду открывать. Это наверняка Ленка.
Точно - она.
Бормочу что-то невразумительное, делаю приглашающий жест рукой и возвращаюсь на диван, только не в спальню, а в так называемую гостиную. Некоторое время пытаюсь держать глаза открытыми, даже невпопад пару раз что-то ей говорю, но довольно быстро засыпаю снова. Потому что обычно сплю как раз примерно до обеда, а потом полночи бодрствую, и сегодняшнее раннее пробуждение выбило меня из многолетнего графика.
Но вскоре просыпаюсь окончательно, примерно через час. Я вольно развалился на диване, моя футболка оказывается задранной почти до самой шеи, а в ногах сидит Елена, смотрит телевизор и уминает шоколадку. Поправляю футболку, скрывая от ее невинных глаз свой самую малость волосатый живот и еще не успеваю ничего сказать, как она делает мне очередное замечание:
- Артем, ты ведешь совершенно неправильный образ жизни!
- Почему ты так решила?
- Опять всю ночь не спал?
- Спал, очень даже спал. Если не веришь - посмотри по компу, когда он был включен. И я готовил отбивные.
- Я шучу, - она улыбается, - я уже все видела и даже попробовала. Ведь можешь же, если захочешь! И статью твою прочитала, здорово! Мне очень понравилось!
- Да ладно, это очередная поделка для широких слоев населения.
- Нет, интересно и смешно, не наговаривай на себя. Или тебе не хочется, чтобы тебя хвалили?
- Хочется, - заявляю я.
- Ну так я это уже сделала, так что давай, поднимайся уже, соня.
- А где мой кофе в постель?
- С чего это я буду носить тебе кофе в постель?
- Мне было бы приятно... - тяну я.
Она мечтательно вздыхает:
- На свете есть только один мальчик, которому я принесла бы кофе в постель.
- Рассказывай, - повелеваю лениво.
Она хихикает:
- Это Орландо Блум.
- А хто это? - приподнимаю бровь.
- "Властелина колец" смотрел?
- Только в переводе Гоблина.
- Какая разница, Леголаса там видел?
- Логоваза? Конечно, "а это Логоваз, безотцовщина".
- Артем! - восклицает она, - Леголаса как раз Орландо Блум играет.
- Фи! Тебе нравятся такие дистрофики?
- Никакой он не дистрофик! Мальчик был в образе! Он еще потом в "Пиратах карибского моря" играл кузнеца.
- Постой, кузнец там был другой масти - черный и кучерявый. И с глазами карими.
- Ну да, он такой и есть - черный. А под эльфа его просто стилизовали.
- И кто тебе больше понравился - эльф или кузнец?
Она смущенно улыбается:
- Мне больше понравился рыцарь из "Царства небесного". У него там волосы красивые.
Я мысленно сравниваю все перечисленные персонажи и понимаю, что по сути они мало чем друг от друга отличаются. Орландо Блум очень положительный мальчик. Если внешне даже я, к примеру, чем-то на него похож, и скорее всего, той же мастью и длиной волос, то по характеру никогда бы не согласился быть таким сладким.
Поэтому лишь усмехаюсь:
- Это тебе далеко придется чашку кофе тащить, он вроде англичанин.
Она вздыхает:
- Но он такой хоро-о-о-ошенький!
Вскакиваю с дивана и направляюсь на кухню. Придется делать все самому, пока несознательная Елена страдает по голливудской звезде.
Я даже и ей, страдалице, варю кофе и приношу на подносике в гостиную.
Она делает глоточек и невинно заявляет, что накачала фотографий этого сладкого Орландо, пока я спал. Но она их уже забрала себе на флэшку.
- Не хватало еще, чтоб мой провайдер подумал, что это я для собственных нужд качаю фото смазливых мальчиков, - бурчу я.
Но бурчу незлобно. Она и так с моего компа бродит по сети где попало. А я потом лечусь от вирусов. Дело все в том, что у Елены нет Интернета. И компьютер у нее старенький, он тянет только на печатную машинку. И вовсе не потому что ее семья бедствует, нет, просто ее родители считают, что компьютеру вообще не место в доме. Что у ребенка может развиться тяга к компьютерным играм, а Интернет вообще вреден для здоровья. Честно-то говоря, я с ними полностью согласен. Другой вопрос, что Елена вроде как уже не ребенок, но это опять же не мне решать.
Конечно, она не хочет слушать мои заявления о том, что я уже на сегодня достаточно нагулялся, и все равно тащит меня на улицу. Но далеко ехать сегодня я не хочу. Поэтому мы сидим в ближайшем парке, я курю, а она рассказывает мне нескончаемые университетские истории, кто там из подружек что сказал, у кого какие романы с какими однокурсниками, что сейчас модно среди студентов, какие у них развлечения, и в какое кафе они ходили с подружками, а я все это непременно слушаю, и даже местами поддакиваю или возражаю, но по большому счету не принимаю близко к сердцу. Это ее мир, это она им живет, а я это уже перерос, да к тому же у меня ничего этого не было. Я просто рад за нее, за ее нормальную студенческую жизнь. А вот сигарету ей не дам. И пусть даже не просит.
Я довольно быстро от нее отделываюсь, отвожу ее домой под тем предлогом, что нужно доработать статью, потому что завтра нужно ее сдать, и она не обижается. Она знает, что я не всегда могу уделить ей время.
А я полночи сижу на своем кухонном столе, в темноте, смотрю на огни внизу, пью коньяк, порядком разведенный виноградным соком, и прикидываю и так и эдак, что могу сделать. Часам к двум ночи пьянею и погружаюсь в слишком мрачные раздумия, скатываюсь в тотальное отчаяние.
Снова включаю компьютер и вхожу в Интернет. Частенько использую его заместо личного психоаналитика. Мне везет и сегодня, встречаю Юлию, она же LUKA, у нее психика еще более расшатанная, чем у меня, и при этом сплошные личные трагедии, ну, или это она так рассказывает, а я ей верю, в любом случае я целый час ее развлекаю, успокаиваю и тем самым успокаиваюсь сам. Она думает, что я настоящий мужик, я ей вру о том, что мне тридцатник и у меня есть семья - жена и ребенок, а Юля мне верит. Просто когда рассказываю, какая у меня замечательная семья, сам немного в это верю. Прости меня, Юль, я редкий врун.
А часа в три ночи резко вспоминаю, что утром нужно опять быть у означенного подъезда, я ж ключи воровать собрался! Наскоро прощаюсь с Юлией, причем вру ей, что пойду будить и любить жену, а Юля показательно обижается, грустно обзывает меня двумя-тремя грязными словечками и тоже уходит.
Вот оно и все мое общение с человеческим миром. Елена, пара ребят из редакции, Diverina, Юлия и еще пару жителей сети. Причем получается, что самая близкая ко мне - Елена, девчонка-малявка. А друзей у меня как не было, так и нет. Все, хватит страдать, спать пора.
А утром я проспал. Хоть и будильник завел, и свой внутренний будильник завел тоже, но проспал. Проснулся не в семь, как планировал, а почти в восемь. Пришлось суматошно собираться и бежать бегом, небритым и едва умытым. Я захватил любимые солнцезащитные очки и бейсболку, волосы завязал тесемкой на затылке, надеясь немного изменить внешность. Жаль будет, если придется отстричь волосы, я привык прятать за длинной челкой глаза, закрываясь от окружающего мира, живу с длинными волосами уже лет десять, без них наверняка буду чувствовать себя голым. Ну, они не совсем уж и длинные, так, едва по плечи. И еще - никогда не собираю их женской резинкой, нет, для этого у меня есть специальная тесемка, это более по-мужски. Уже не раз приходилось давать в морду кому-нибудь, посчитавшему возможным для себя высказать что-либо нелестное о моих волосах и моей мужественности.
Я издали ее увидел, Ирину Сафонову то бишь. Она уже переваливалась в сторону рынка. Да что ж я злой такой с утра? Вот походил бы сам с таким животом - тоже небось бы переваливался.
Я достаточно быстро ее догнал, но приблизился окончательно, лишь когда она уже стояла в очереди за свежими фруктами.
Приготовься, малыш, сейчас тебе пригодятся все навыки карманника. Ах, у тебя их нету? Ну, так тебе же хуже.
Я стоял в очереди сразу за ней, чувствовал ее запах, приятный цветочный запах, ее мягкие волосы щекотали мой нос, а я замышлял дурное.
С замирающим сердцем протянул лапу к ее сумочке, засунул ее туда и начал шарить. Ежесекундно ожидал услышать каких-нибудь полоумных криков ближайшей к Ирине какой-нибудь глазастой старушки, криков о том, что грабют, но не услышал. И через жуткие несколько секунд нащупал ключи.
И вот тут меня достало видение, как всегда, невероятно не вовремя!
Я увидел еще один обрывок будущего, естественно, связанный с ключами. А точнее, с моим посещением ее квартиры. Увидел довольно-таки странные вещи - беспорядок в комнатах, который должен убрать почему-то я. Разбросанную одежду, которую должен собрать и выстирать, запачканные пеленки... бред какой-то... причем здесь я? Хорошо еще, что видение не ударило меня никакой болью, просто промелькнуло, и все.
Достал ключи чуть ли не с торжествующим криком, потом быстро одернул себя и испарился из очереди, вроде как меня тут не стояло. Вроде как внезапно до меня дошло, что я не ем фруктов.
А еще через десять минут я, до конца еще не верящий своему счастью, стал обладателем второго комплекта ключей от ее квартиры. Подержал напоследок мягкого крохотного мышонка, прицепленного к ключам в качестве брелока, и пошел искать на рынке Ирину.
И не нашел ее. Обошел весь рынок еще раз, но нигде ее не увидел! Испугался того, что она уже давно стоит у дверей своей квартиры и в десятый раз перерывает сумку в поисках ключей, досадливо огляделся еще раз - и увидел ее уже идущей в сторону дома. Но недалеко, она только что вышла с рынка, и шла теперь тяжело со своей сумкой. Догнал ее за две минуты, и, пробегая мимо нее, ловко кинул поверх покупок ее ключи.
Все! Я крут! Могу спокойно топать домой и возвращаться сюда завтра или послезавтра, когда она опять пойдет куда-нибудь. Кстати, она наверняка гуляет днем или вечером, беременные должны гулять на свежем воздухе. Не мешало бы последить за ней пристально недельку, чтобы составить график ее жизни. Она же должна ходить по врачам, а там очереди всегда большие. А приемные часы - одинаковые. У нее должны быть подруги, которые должны по идее приходить к ней в гости, или она - к ним. В конце концов, у нее должны быть родители! Я совершенно сбросил это со счетов, потому что сам круглый сирота, но не все же такие. Надо же... сирота... не вяжется это слово ко мне, взрослому парню.
Если я никого рядом с ней не видел эти два дня - это еще ни о чем не говорит, да и к тому же не следил за ней по-настоящему. Тут нужно весь день сидеть. Да не буду я весь день сидеть! Ведь решил же жучок ей подкинуть! А все средства для достижения этой цели у меня теперь есть. Кроме самого жучка.
Значит, пора сдавать статью и получать зарплату. Конечно, имеется кое-какая заначка, но пусть пока в этом статусе и остается. Кроме того, сегодняшнее утро и так принесло улов. А показываться слишком часто ей на глаза нельзя. Нельзя, чтобы она обратила на меня внимание.
Поэтому я с чистой совестью возвращаюсь к себе домой и только тут вспоминаю, что еще не завтракал. И не брился сегодня.
В редакцию я еду через час.
Это в центре. Мне опять приходится спускаться в метро, а закрываться от сограждан мне сейчас нечем, то есть некем, Елены со мной нету. В таких случаях стараюсь встать в угол и отвернуться в окно. И не снимать очков, как ни странно это выглядит в вагоне метро. И не завязывать волосы, а позволить им закрывать лицо. Вот так. И максимально отрешиться от окружающего мира, не отвечать на вопросы и не реагировать на случайные толчки.
Через положенные пятнадцать минут выхожу на "Университете". Мне нужно на проспект Ленина, сворачиваю в тихие проулки и добираюсь до редакции.
Я - довольно-таки загадочный тип даже для редакции журнала, в котором работаю. Потому что, как правило, не участвую в корпоративных вечеринках, не обсуждаю с коллегами свои идеи, появляюсь в лучшем случае раза два в неделю, предпочитаю общаться с главным редактором по телефону, и то только в случае крайней необходимости. А знаете, как мне это удалось? Да потому что и им я вру! С самого начала соврал, что у меня аристократическая болезнь - боязнь солнца. Очень красивая версия. Вроде как и психически я полноценен, но вот тяжелый физический недуг заставляет меня жить уединенно, спрятавшись за плотными темными шторами. Прямо как Нэнси Рейган. После этого осталось только заявляться всегда в очках, при длинных волосах, и в перчатках. Мой недуг вполне известен и даже в некотором роде элегантен. И он не мешает писать хорошие статьи в домашних условиях. Естественно, отпадает любая возможность выезда на природу для проведения интервью. И вообще журналиста в моем виде лучше на люди не показывать, лучше поручать мне писать статьи на различные темы, не требующие общения с живыми людьми. Вот почему я и пишу то об аквариумах, то о спортивном инвентаре, то о звездах-квазарах. Ведь информации полно, а моя задача - ее переработать и изложить в пикантном виде. Елена всегда удивляется, как мне удается шутить с одинаковым успехом хоть про черные дыры и белых карликов, хоть про трусики-танга.
Сдержанно улыбаюсь секретарю, точнее, секретарше моего шефа, она тоже сдержанно улыбается в ответ. Сдержанно, но почти тепло, потому что я единственный из всей редакции, кто к ней не пристает. А поскольку журналисты по природе своей люди раскрепощенные, Дарье все эти беспардонные заигрывания давно надоели. А я к ней не пристаю по той простой причине, что она ослепительно красива, и это само по себе меня отпугивает. Я недостаточно уверен в себе, чтобы ухаживать за такими женщинами. К тому же она меня старше. Всего на два года, это вроде как ничего и не значит, но почему-то я чувствую себя мальчишкой рядом с ней. И еще знаю, что у нее есть безусловно богатый кавалер, который приезжает за ней на "Мерседесе". А Штирлиц не любил зря доставать кастет. В том плане, что я не хочу пополнить собой нескончаемый ряд ее поклонников. Короче, всего лишь едва улыбаюсь и прохожу мимо нее, не задав ни единого вопроса, едва бросив короткое "привет".
Заглядываю в кабинет шефа, вежливо интересуюсь, можно ли зайти, получаю в ответ разрешающий кивок, прохожу и присаживаюсь напротив шефа, пока он продолжает разговаривать по телефону.
Рассматриваю репродукции на стенах, всем видом изображая полное равнодушие к содержанию его телефонного разговора. Потому что разговор личный, и мой шеф, серьезный и деловой Виктор Александрович, моложавый, подтянутый, облаченный в костюм от Хьюго Босс, чуть ли не постельные нежности нашептывает в телефонную трубочку. Явно в чье-то милое маленькое девичье ушко. А я видел его жену и знаю, каким тоном он разговаривает с ней. Да, он к ней давно и нежно привязан, но вот что-то мне подсказывает, что называть ее лапушкой и девочкой он не будет.
Через пару минут он заканчивает разговор с очередной фавориткой и радушно мне улыбается.
Я должен кое-что пояснить. Однажды получилось предсказать ему успех в одном мероприятии. Речь шла о большой сделке, я случайно оказался в нужном месте в нужное время, и подсказал, как ему будет проще завоевать доверие партнеров. Естественно, это было подмотрено в очередном видении. Иногда они бывают и полезны. Видимо, это придало ему дополнительной уверенности в себе, и он действительно добился тогда желанного успеха. На самом деле я всего лишь заметил, что шеф готовится произвести на клиента впечатление доскональным знанием темы, интересной клиенту. Перед шефом лежали две подборки статей и фотографий - клиент увлекался скачками и дайвингом. А у шефа было не так много времени, чтобы полноценно подготовиться, прочитать все, что ему наволокли со всей редакции и из Интернета. Он раздумывал, то ли прочитать понемногу и о том, и о другом, то ли выбрать что-то одно и поразить клиента глубокими познаниями. Я же увидел, что шеф выберет дайвинг - и тема будет действительно кстати, потому что в процессе разговора с клиентом тот скажет, что из-за проклятых скачек проиграл на днях кругленькую сумму. И скачки ему уже во-о-от здесь сидят! И я просто посоветовал шефу подготовиться к долгому разговору о прелестях дайвинга. Сказал, что разговор о нахождении в подводном мире создаст вокруг них с клиентом тоже какое-то подобие океанской пустоты и доверия друг к другу - двум людям, очутившимся на глубине. Шефу такое предложение пришлось по душе - и контракт был заключен. А шеф стал считать меня чем-то вроде талисмана. Знаете, такой штучки, в которую особо не верят, но предпочитают держать на всякий случай при себе.
За несколько лет работы в редакции я еще пару раз ненавязчиво давал ему советы, чем только укрепил его расположение ко мне. К тому же я всегда пунктуален, надежен и хорошо выполняю свою работу.
- Добрый день, Артем, как твои дела? - вопрошает Виктор Александрович.
- Спасибо, хорошо, - отвечаю стандартно.
- Ты, как всегда, все делаешь вовремя, - замечает шеф, - я так и говорю остальным бездельникам, чтоб брали с тебя пример.
Шеф этого не замечает, но комплимент звучит двусмысленно. "Остальные бездельники" подразумевает, что и я вхожу в их число, и тоже таким образом бездельник.
Но ему это простительно, это не его работа - правильно компоновать слова, его работа - управлять, контролировать и раздавать всем сестрам по серьгам. Или, если все плохо - устраивать раздачу слонов.
Потом он бегло просматривает мою свежеиспеченную статью, лишь бегло, лишь надкусывая. Он обязательно ее прочтет внимательнее, распробует со всех сторон, но позже, когда меня уже в его кабинете не будет. Я знаю, почему. Потому что он любит проговаривать то, что читает. В принципе, так делает большинство населения, не обученного скорочтению, только некоторые едва шевелят губами, другие не шевелят вовсе, у них лишь едва движется гортань, а некоторые любят откровенно шептать весь текст. Именно так делает Виктор Александрович. Ему так вкуснее. Я его понимаю, потому что и сам такой же.
Но шептать при мне мою же статью он не будет, он считает это неправильным, и я с ним согласен. Если ему что-то не понравится, он позвонит мне сегодня же и посоветует доработать статью. И в таком случае не позже, чем завтра утром он получит улучшенную в соответствии с его пожеланиями версию. Еще никогда такого не было, чтобы пришлось переделывать что-то два раза.
- Хорошо, молодец, - через несколько минут резюмирует он.
Обычно после этого я получаю новое задание и удаляюсь. И в этот раз я получаю новую тему, но удаляться не тороплюсь.
- Виктор Александрович, - начинаю я, - я мог бы взять пару незапланированных заданий.
Это не совсем правильный ход с моей стороны. В редакции работают несколько журналистов, каждый исполняет определенный объем работы. Если все работают достаточно хорошо и срывов не происходит - в назначенное время каждый приносит статью заданного размера. Чтобы все это вместе, сдобренное картинками, составило приличный журнал, мужской, развлекательно-познавательный, сексуально-озабоченный и стабильно хорошо продаваемый. Если я прошу увеличить мне объем - значит, я не только прошу дополнительной зарплаты, но и вынужденно прошу урезать кого-то другого.
Шеф чуть прищуривается, у него привычка такая, когда он задумывается, он всегда так делает.
Потом он говорит мне, что даст дополнительный объем и, конечно, дополнительную оплату, с двумя условиями - во-первых, тему я придумать должен сам, а во-вторых, я должен рассказать ему, нет ли у меня неприятностей.
Я улыбаюсь, думая о той куче неприятностей, в которую вляпался, но моя улыбка убеждает его как раз в обратном, в том, что все у меня действительно хорошо.
Я думаю о том, что шефу-то ведь все равно, ему уже лет пятьдесят, что там будет еще через двадцать лет, его не колышет. А я в любом случае ему ничего не скажу.
А потом шеф задает занятный вопрос:
- Все давно думаю спросить у тебя, Артем... а есть ли у тебя девушка?
Это наверно, он подумал, что мне либо нужно подарок зазнобе своей преподнести, либо аборт ей оплатить.
- Я бы сказал, Виктор Александрович, что время от времени они у меня бывают.
- Ты смотри, дело-то оно молодое! - хмыкает шеф и скорее всего думает о своем собственном молодом деле, это с которым он только что нескромно по телефону разговаривал.
- Так точно! - в шутку чеканю я, - разрешите идти?
- Да, лейтенант, вы свободны, - усмехается шеф.
Невысоко же он меня ценит... но я не расстраиваюсь. Я для него действительно пацан. У него сын старше меня.
Я выхожу из его кабинета и снова вижу богиню нашей редакции. Дарью.
Она очень высокая, с меня ростом. Я понимаю это, когда она поднимается из-за своего модернового стола, со своего шикарного бежевого кресла, и преграждает мне путь.
Я останавливаюсь, а она испытующе на меня смотрит. А я не понимаю, в чем дело. Может, у нее сегодня день рождения, а я забыл ее поздравить? Так нет, я помню, день рождения у нее через два месяца.
Может, я ей пообещал что-то сделать и не сделал? Может, я должен заполнить какие-то документы? Поэтому я терпеливо жду, что она, собственно, будет говорить. А она молчит. И я молчу. Повисает странная пауза, проходит минута и вторая, а пауза все продолжает висеть.
В конце концов я сглатываю и спрашиваю, что случилось.
А она всматривается в мое лицо и заявляет:
- Я давно не могу понять, кто ты такой. А в последнее время ты ведешь себя совсем неправильно.
Вот это фокусы! Меня, оказывается, пытаются профессионально раскусить!
Улыбаюсь ей самоуверенно:
- Я Артем, ваш сотрудник.
- Ага, - роняет она, - сотрудник...
А потом протягивает руку и снимает с меня очки. Я никак на это не реагирую, я ее понимаю, она ни разу не видела моих глаз. За несколько лет никто здесь толком не видел моего лица. Ее любопытство вполне объяснимо.
Потом она отводит в сторону мои волосы, открывая мое лицо. Задумчиво на меня смотрит, потом улыбается:
- Я не верю в эти сказки про боязнь солнца.
Я чуть усмехаюсь:
- Но ты оставишь за мной право жить так, как я считаю нужным?
- Конечно, - говорит она, а ее безымянный пальчик следует вдоль моей брови, спускается мне на щеку.
- У тебя красивые глаза, - продолжает она, - тебе не стоит их прятать.
- У меня есть на то причины, - возражаю я.
Ее пальчик касается моих губ, ласкает меня.
- Мне почему-то интересно, что ты скрываешь.
- Поверь, я никого не убивал.
- А я и не думаю, что ты кого-нибудь убил. Я думаю, что ты по каким-то причинам никому не доверяешь.
- Мое недоверие - это же не наказуемо? Это мое право - никому не доверять.
- А я и не спорю... не доверяй... мне просто интересно - почему?
- Потому что на самом деле я боюсь не солнца, а красивых женщин, - усмехаюсь откровеннее, - они обычно имеют привычку задавать мне лишние вопросы.
Аккуратно беру из ее рук очки, отодвигаю ее в сторону и прохожу мимо. Хочу ли я ее внимания? Да, хочу. Очень хочу. Но понимаю, что ее мимолетный интерес меня только оскорбит. Это совсем нелестно - привлечь к себе внимание своей повышенной загадочностью. И потом - ей есть кому посвящать свое время, тому, кто ее на "Мерседесе" возит. Как там пелось - "Чтоб любить эти ноги, нужен белый кадиллак, чтоб любить эти ноги, нужен смокинг или фрак, чтоб любить эти ноги, нужен банковский счет, чтоб любить эти ноги, нужен твердый расчет"?
Я всему этому вопиюще не соответствую.
Я получил зарплату и направился прямиком на радиорынок. По странному стечению обстоятельств в Харькове он находится на той же самой станции метро "Героев Труда". Я ехал в метро, как всегда в метро, машины у меня в жизни не было, поскольку я отдавал себе отчет в том, что видение, настигшее меня посреди оживленной трассы, может стать причиной не только моей смерти, но и нескольких ни в чем не повинных людей, и это в лучшем случае. Сел на свободное место, не знаю уж каким чудом мне доставшееся, глянул мельком вокруг, не увидел никаких старушек и беременных девушек, при мысли о беременных меня передернуло.
А думал о Дарье. Скажите мне, я был с ней неоправданно груб? Или нет?
Она ведь странно себя вела... она меня гладила... а я ничего не предпринял... никаких шагов... я - круглый дурак? Нет, она меня просто дразнила, играла со мной. Все, забыть!
А как это можно забыть, когда такая картинка стоит перед глазами - как она поднималась из-за стола, постепенно демонстрируя обтянутые шелком бедра? Как от ее дыхания приподнималась ее полная грудь? Как она поправила выбившуюся из прически пепельную прядь? Как она ласкала меня пальчиком с безупречным маникюром? Это невозможно забыть никогда и ни при каких обстоятельствах! Это не женщина - это ходячий комплекс моих неполноценностей... мне впору горестно застонать...
Да хватит уже, я сказал!
Думай о чем-нибудь другом! Вон, хотя бы о гибели мира! Ну, или о радиожучке...
А что тут думать? Я приехал уже... покупать надо. Представляю, каким детским лепетом кажутся мои шпионские потуги любому шпиону-профессионалу. Или даже хорошему любителю. Или даже работнику любой службы, ведущей оперативно-розыскную деятельность. Такой матерый зубр, небось, даже и не глянул бы на ту игрушку, что я купил. Я имею в виду - радиожучок.
К тому же выяснил, что это не так просто. Я-то думал, что куплю какой-нибудь чудо-аппаратик, подкину его в квартиру Ирины в любое удобное для меня время, после чего мне останется лишь сидеть в уютной домашней обстановке и слушать все ее разговоры, многозначительно кивая в самых интересных местах. Ан нет! Факир был пьян, и фокус не удался!
Это я, видимо, шпионских фильмов насмотрелся с Томом Крузом в главной роли. Потому что только там все просто и красиво.
А на самом деле - подслушивающие штучки оказались очень и очень разными. В том числе и по цене. А поскольку состоянием Тома Круза я не обладал, и вообще никаким состоянием никогда не обладал, кроме мрачного душевного, выбирать мне пришлось отнюдь не из самых лучших вариантов. То, что я мог купить без особого ущерба для моего бюджета - не смог бы использовать, поскольку дальность передачи не превышала сотни метров. Продавцы, не моргнув глазом, как один говорили мне, что большей-то дальности и не надо, сотни метров мне хватит, чтобы сидеть в машине у подъезда и слушать. Только для этого мне нужно было еще купить и машину. И окончить водительские курсы. И сдать на права. Чтобы потом все равно побояться в ней ездить. Нет, такой вариант отметался сразу.
Можно было бы еще снять поблизости квартиру, в этом же доме, в соседнем подъезде, например, и вести прослушивание оттуда, но это тоже нужно было для начала узнать, а сдается ли квартира в этом или ближайшем доме?
Плюс я узнал, для того, чтобы слушать, мне понадобится специальное приемное устройство или цифровое радио, а я при наличии в моей берлоге компьютера больше ни о чем не заботился, мне больше ничего не было нужно. У меня был только телевизор. И никакого радио. Плюс слабым звеном всех жучков оказался их элемент питания. То есть - батарейки. Выхода из проблемы было два - либо время от времени батарейку менять, а для меня это значило - совершать постоянные незаконные проникновения в чужое жилье, либо прикрепить жучок непосредственно к розетке, изнутри, под пластиком, но для этого нужно обладать хотя бы элементарными навыками электрика, а у меня таковых не было. Я рисковал по-любому, поскольку меня могли застать в чужой квартире, и мне пришлось бы объяснять, что именно я там делал, уже непосредственно следователю, либо я мог быть банально убит током. Причем от второго пользы было бы больше - Ирина могла бы испугаться моего трупа, и с ней могли бы случиться преждевременные роды.
В общем, я почувствовал себя неумехой и тупицей на том радиорынке. К тому же никто из продавцов не давал никаких гарантий на свой товар, и я понял, что торговля такими предметами не очень поощряется государством. Да еще и от обилия контактов с людьми получил пару очень болезненных видений.
В конце концов, раздосадованный, я съездил домой, выгреб заначку и почти на все деньги купил нечто, что могло посылать радиоволну до самого моего дома. А также на приемники всех радиолюбителей в пределах зоны покрытия.
Если оно заработает - это будет большой удачей для меня.
А вот батарейки менять все равно время от времени придется.
А если Ирина склонна к наведению в квартире стерильной чистоты, то наверняка обратит внимание на непонятную пластиковую коробочку и выкинет ее.
Но я буду надеяться на то, что она не настолько внимательна.
Остаток дня я крутился поблизости от ее дома и поглядывал за подъездом, надеясь, что она куда-нибудь уйдет, и я смогу претворить в жизнь взлелеянные планы. Остался без обеда, измучился этим наблюдением, постоянно боялся, что кто-нибудь заинтересуется, чего это я так долго торчу почти на одном месте. Мне пришлось пить поганое теплое пиво из ближайшего киоска, а потом жалеть о том, что я его пил, поскольку захотелось в туалет, а я боялся отлучиться и на миг. Все время казалось, что вот я сейчас отойду на минутку - а она выйдет, как раз, когда меня рядом не будет, и я этого не увижу. Писать мне пришлось в конце концов в подъезде. А поскольку обычно я такого не делаю, к вечеру окончательно был сбит с толку. А потом обломался так жестоко, что лучше бы меня ударили.
Я ее увидел. Только она шла не из дома, а домой. Ее весь этот гребаный день не было в квартире, я мог установить десять тысяч жучков, а вместо этого всего лишь бездарно описал ее подъезд! И мне даже в голову не пришло проверить в самом начале моего ожидания, наличествует ли объект на месте! Это был настолько не день Бэкхема, что я плюнул на все и ушел домой.
Наутро не хотелось даже и думать о том, чтобы опять идти к тому подъезду. Да, понимаю, что время летит, что информации мне нужно как можно больше, но я не выспался, мне всю ночь продолжало сниться вчерашнее дурное ожидание, и я был уверен, что меня вытошнит от одного вида станции метро "Героев Труда" и ее подъезда.
Компьютер мне тоже видеть не хотелось, и аппетита у меня не было, я был зол, и, скорее всего, на самого себя. На свою несообразительность и неподготовленность. Побродив по квартире в одних трусах, заставил себя забраться в холодный душ, но и это не помогло. Сигареты и кофе также были неприятны моему взору.
Я мрачно валялся на диване и обдумывал статью о прелестях суицида, а к обеду почувствовал первые признаки головной боли. Наглотался таблеток, но знал, что это не поможет. Я расплачивался этой болью за вчерашние видения, за выматывающий день, проведенный на солнцепеке, за поездки в метро, за нахождение длительное время на рынке. Моя голова мстила мне за пренебрежение обычными предосторожностями. Боль игнорировала сильнейшие анальгетики, она исподволь вкралась в голову и теперь набирала темп и скорость, как разгоняющийся грузовик. Казалось бы - только что этот грузовик едва полз, тяжко поднимаясь в гору - а спустя непродолжительное время он перевалил через гребень - и вниз понеслось убийственное по мощи и скорости чудовище. Боль обездвижила меня, приковала там, где настигла, и теперь, не спеша, пожирала.
Я знал, что она пройдет. Наверняка - не сразу, и может быть, даже не сегодня, но пройдет. Громыхающий грузовик, накатавшись по мне вдоволь, тяжело поедет дальше, чтобы сделать круг в несколько дней или недель и нагнать меня опять на каком-нибудь повороте.
Мне нужно просто терпеть.
Я это и делал.
Пока не пришла Елена.
Я едва добрел до двери, чтобы ее открыть.
А она сразу же поняла, что происходит. И сразу же начала действовать. Распахнула все окна, которые можно было распахнуть. Запихнула в меня еще одну порцию таблеток. Заварила зеленый чай, а пока он остывал, заставила меня выпить рюмку коньяку. Достала из морозилки лед, переложила его в пакет и положила мне на лоб. Накрыла все мое лицо мокрым холодным полотенцем, вымоченным в только что приготовленном травяном настое, и втирала этот же настой в мои запястья. И непрерывно гладила и разминала мышцы моей шеи и плеч. Она, конечно, не специалист, но ее священнодействия каким-то образом облегчали боль. Она возилась со мной почти два часа, после чего мне стало легче и я смог выпить давно остывший зеленый чай.
Елена боится моих приступов боли. Но она боится их тогда, когда их нет, или когда боль уже уходит, Ленку в таких случаях начинает трясти нервная дрожь. А когда она видит меня, бледного и ослабевшего, она забывает о страхе. Мне в ней это нравится. Это говорит о силе характера.
Вот и сейчас так - я лежу, опираясь на один локоть, пью чай и морщусь, потому что в принципе не люблю зеленый чай, боль постепенно отступает, как неприятель, который временно покидает поле боя, а Лена сидит рядом в кресле, и я замечаю, как она нервно сжимает пальцы. Отставляю пиалу с чаем в сторону и беру ее руки в свои.
Меня тоже немного трясет, но от холода, и это неудивительно, попробуйте сами полежать два часа с пакетом льда на лбу, тоже замерзнете. Но от этого холода голова проясняется, становится легкой. Конечно, большую часть всего, что проделывала Елена, я могу сделать и сам, но лучше мне от этого не становится, уже проверено.
Я держу ее ладони, и ее дрожь постепенно проходит. Это тоже часть ритуала. Жаль только, не всегда появляется Елена и спасает меня. Бывает, мне приходится терпеть до конца. Бывало, я засыпал с головной болью, и просыпался наутро с нею же.
- Скажи, что вчера тебя не было дома, - говорит она, - скажи, что вчера ты был занят, а не лежал тут, разбитый болью.
- Вчера меня не было дома, - говорю я, - вчера я был занят. Ездил в редакцию сдавать статью.
- Это хорошо, - вздыхает она.
Я закрываю глаза. Хочу спать. Так всегда бывает - после того, как уходит боль, я должен выспаться. Целый день - коту под хвост. Я не могу себе позволить такой роскоши в дальнейшем. Пока пребываю тут в образе умирающего лебедя - там с Ириной могут происходить различные нежелательные события.
- Возьми ключи и закрой меня, - сонно говорю Ленке, - завтра будешь идти на занятия - откроешь.
- Завтра суббота, Артем.
- Да? А во сколько ты встаешь по субботам?
- В девять.
- Тогда откроешь меня в девять. Или в десять. И вообще сделай себе дубликаты ключей.
Глаза слипаются...
- Не могу, - в ее голосе слышна обида, - а то я приду как-нибудь, а ты тут с девушкой...
- Ну, ничего, извинишься и выйдешь. Да и какие девушки, Лен? Кому я нужен?
- Я тебе завтра весь список напомню. А сейчас нет смысла с тобой разговаривать.
- Ага... - сладко шепчу я и устраиваюсь удобнее.
- Спи уже... - тихонько говорит она.
И уходит. Я слышу, как она запирает дверь.
Просыпаюсь в восемь утра, у меня боевое настроение, готовлю себе человеческий завтрак, даже напеваю при этом, и в ожидании Елены меня осеняет неплохая идея, в результате даже начинаю набрасывать статью. Хотя и быть запертым в собственной квартире немного странно.
Она отпирает мою темницу ровно в десять, улыбается, обнаружив меня живым и здоровым, а я вручаю ей очередную шоколадку.
Мне даже страшно думать, что бы я делал, если бы у меня не было Елены. Она для меня - как котенок в доме. Нечто маленькое, пушистое и игривое. Ну, то есть, это я так думаю, что котенок. Сама Елена считает себя взрослой девушкой.
Она смущенно кусает свои губки и заявляет, что таки сделала дубликаты ключей.
Я говорю, что она правильно сделала.
Она говорит, что не думает посягать на мою личную жизнь, но мои приступы ее тревожат, и она опасается, что в какой-то момент я не смогу подать сигналов тревоги и так и умру на диване.
Отвечаю, что у меня нет личной жизни и поэтому ей не на что посягать.
Она напоминает мне про Кристину. И про Ольгу. И про Светлану. И про Наташу. И, кажется, она помнит больше моих девушек, чем даже я сам.
А я удивляюсь, откуда она так много знает?
А она говорит, что это я сам ей все рассказывал.
Прикусываю язык и вспоминаю, что ведь и правда рассказывал. В ответ на ее откровения о мальчиках, которые ей нравятся. Ну, чтобы не выглядело, будто только она одна открывает мне свои тайны.
А она заявляет, что я бабник.
А я смеюсь и говорю, что никогда им не был. И что женщин в моей жизни было всего-то, ну, может, дюжина... ну, никак не больше пятнадцати...
Она охает и смотрит на меня, как на Дракулу.
Поясняю, что у меня не со всеми пятнадцатью доходило до постели, несколько раз дело ограничивалось несколькими поцелуями.
А она обзывает меня страшным человеком.
Уточняю со своей стороны, что я ж их не ел, я их любил.
Она утверждает, что любить можно только одного человека.
На что я заявляю, что и правда не любил их, а всего лишь испытывал к ним интерес, а сказал "любил", только потому, что стараюсь заниматься с женщинами не чисто техническим сексом, а все-таки любовью.
А Елена называет это развратом.
На что я заявляю, что просто делаю то, что мне нравится.
Она спрашивает, когда в последний раз я приводил сюда женщину?
Отвечаю, что недели три назад. И по моим меркам - это уже давно, очень давно.
А она, глупенькая, возмущенно ахает... ну ничего себе, думаю, что ж это получается, это я теперь отчитываться должен перед этой малявкой о своей половой жизни?
Поэтому заявляю, что это мое личное дело и вообще тема закрыта.
А она обиженно надувает губки.
Не все ли ей равно, с кем я сплю? В конце концов, она разве не знала, что я чудовище, пожирающее девственниц?
А Елена хихикает, и мир между нами восстанавливается. Предлагаю ей позавтракать, а она в ответ предлагает позагорать в Гидропарке. О, Гидропарк - одно из достоинств Харькова. Если взять по машинным меркам, то бишь по меркам передвижения на собственном транспортном средстве, то Гидропарк находится прямо таки почти что в центре города, в десяти минутах езды от улицы Пушкинской. А Пушкинская в Харькове - это сердце города. Если улица Сумская - центр, ну, можно еще сравнить с позвоночником в человеческом теле, то Пушкинская - безусловно, сердце.
Река, что протекает через Харьков, называется забавно и странно - Лопань. Я никогда не интересовался, почему. Ну, не повезло ей по каким-то причинам, назвали Лопанью, бывает. Так что я предпочитаю говорить более приятно - Гидропарк. Это уже и не Лопань вовсе, это небольшое водохранилище, запруда. Река разделена на рукава, между ними, соответственно - островки, соединенные мостами. Все просто, невычурно, но приятно.
Летом там стабильно вылавливают утопленников. Пожалуй, оставлю на время свой мрачный тон.
Это хорошая идея - искупаться и позагорать. Суббота к тому же. Вроде как я слышал, что в выходные работать - грех. Или это только на воскресенье распространяется? Ладно, моя вера причудлива и неоднозначна... мне можно и субботу приплюсовать к воскресенью.
Я соглашаюсь, идея кажется привлекательной, и еще через полчаса мы с Еленой уже расправляем банное полотенце на грязноватом, наполовину смешанном с пылью песке.
А потом она застенчиво раздевается.
И мне остается только прятать свои нахальные глаза. Потому что девочка растет, блин. М-да-а-аа... а ведь совсем недавно была крохой... а вот уже и грудь... е-мое... и немаленькая грудь... размер второй, точно... кожа у нее тонкая, нежная до прозрачности... животик гладкий, упругий. Я представляю, как трогаю это неожиданное сокровище... и спешно стягиваю рубашку и укладываюсь животом на полотенце. Не буду я с ней больше загорать. Это не отдых, это больше на пытку смахивает.
Минут через десять, упорно глядя на толстую тетку невдалеке, заставляя себя разглядывать многочисленные складки на жирном теткином пузе, я беру себя в лапы и успокаиваюсь. Даже и не думай! Даже и не смотри в сторону Елены! Не хватало еще, чтобы она заметила мой интерес.
А она тянет меня купаться. Кстати, холодная вода вроде должна остужать? Я вскакиваю, с разбега ныряю в воду, плыву как можно дальше, чтобы малышка за мной не успевала, и чувствую себя намного лучше.
Когда возвращаюсь на полотенце, Елена уже лежит на нем, растянувшись, раскинув руки в стороны и прикрыв глаза. Я позволяю себе бросить на нее, хрупкую, тоненькую и безумно красивую, ровно один взгляд, не больше, и незаметно опускаюсь рядом на песок. Волосы, конечно же, сразу зарываются кончиками в песок... голову придется дома мыть.
Нет, я не буду смотреть на Елену и прилагательных никаких подбирать не буду. Она - не для меня. Она - моя сестренка. Сестры могут быть красивыми, но - не для своих братьев. Мне удается убедить себя в этом, бросаю на нее еще один взгляд и уже не чувствую ненужного волнения. Облегченно вздыхаю и на всякий случай прячу глаза за стеклами темных очков.
А она поворачивается ко мне, невинно и солнечно улыбается. Открыто, без каких-то других мыслей, улыбается мне, хорошему теплому дню, ветру, воде... просто потому что ей хорошо. По-детски.
Эта ее улыбка заставляет меня стыдиться недавних темных мыслей... она же еще ребенок... и остальное время я совершенно нормально валял ее в песке, дурачился, обливал ее водой, тащил под воду за пятку и не чувствовал никаких сексуальных позывов.
А она в отместку за валяние в песке измазала меня мороженым. Б-р-р... по нагретой коже - мороженым... в Елене погибает садистка.
День даже обошелся без видений. Или это видения обошли меня сегодня стороной. Вероятно, после вчерашней Голгофы кто-то, ответственный за мои ненормальности, дал мне передышку. У меня нечасто бывают такие дни. Особенно в последнее время.
Назад мы шли пешком, болтая о глупостях, я высмеиваю музыкальные пристрастия Елены, она - мои ночные бдения в Интернете. Ну, скажите, пожалуйста, разве можно не пошутить над склонностью девочки к прослушиванию творчества Димы Билана?
- Это тебе его маечка белая нравится, не стесняйся, - вредно говорю я, - эта маечка так его фигурку обтягивает, ну, разве он не душка?
- Он симпатичный, не спорю, но при чем тут маечка? - возражает Елена.
- Он прелесть, прелесть! - восклицаю я, - он милый мальчик, он пупсик!
- Артем, перестань!
- Не перестану! - дурашливым голосом говорю я, - он такой лапочка, он меня заводит!
- Артем, не дури!
- Ладно, хрен с ним, не говори мне только, что он пишет гениальную музыку, и я не буду дурить.
- Он вообще не пишет музыку, он только поет.
- А-а-а... тогда тем более...
- Да он хороший певец! - потихоньку заводится Елена.
- Так он - певец? – удивляюсь искренне, - а я думал, он только маечкой своей торгует!
- Тебе завидно, потому что он красивый и сексуальный.
- Нет, малышка, ни чуточки мне не завидно. Это не мужское дело - быть красивым. Тем более - сексуальным.
И еще думаю о том, что ему наверняка и самому это надоело - быть красивым и сексуальным. Потому что он наверняка нормальный парень, а приходится играть роль этакой модельки. И все на него смотрят, как на кусок мяса. Симпатичный кусок мяса. И никому не интересно, что у него в голове. Это должно быть унизительно. Впрочем, не мне об этом рассуждать.
Провожаю Елену домой, советую ей на прощанье не свернуть глазки, когда она в следующий раз будет смотреть клип Димы Билана, она фыркает и уходит.
Возвращаюсь к себе, сажусь писать, но не могу, постоянно отвлекаюсь, голова не работает. Пытаюсь себя заставить, а ничего не получается, статья выходит рваной, зубчатой и малопонятной, поэтому перестаю себя насиловать и стираю все, что написал. Загружаю компьютерную игрушку, называется "Тропико", ей уже двести лет, но она мне до сих пор нравится, и остаток вечера и по традиции половину ночи строю банановую республику и читаю простенькие. как мычание, мысли жителей острова. Кстати, о мычании... там коровы тоже думают. А о чем - не скажу. Догадайтесь сами.
А утром в воскресенье понимаю, что пора действовать. Потому что в воскресное утро Ирина Сафонова наверняка опять поплетется на рынок, а что ей еще делать, бедной? Поэтому около восьми утра снова стою на посту неподалеку от ее подъезда. Совершенно не выспавшийся.
Сегодня она не заставляет меня долго ждать, в половине девятого выходит из дома с корзинкой в руках. А я захожу в подъезд, как только она отходит подальше. Самоуверенно подхожу к ее двери, по-хозяйски открываю ее и вхожу внутрь. Опасливо застываю на пороге. Я ведь опять сглупил, даже не удосужился позвонить в дверь и убедиться, что в квартире никого нет. Из меня никогда бы не вышло нормального квартирного вора. Я даже успеваю вспомнить рассказ Артура Конан-Дойла, тот, в котором Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, имени которого до сих пор не знаю, бездарно наследили после себя, вскрывая чужой дом из самых благих побуждений. Тоже кого-то спасти хотели. Чем дело закончилось, помните? Убийством.
А ну сейчас появится из глубин квартиры некто Игорь Сафонов, внезапно оказавшись тем самым бандитом, каким я его подозреваю? И на правах хозяина без лишних разговоров пристрелит меня, посягнувшего на его жилище? Между прочим, имеет на это право. И все это произойдет только потому, что я сам лоханулся.
Нет... тишина... никого нет... уф-ф-ф-ф... я все равно идиот... зарекаюсь никогда, ни при каких обстоятельствах больше не забираться в чужие квартиры, предварительно не позвонив в дверь и не убедившись, что внутри никого нет. Слышите, как заговорил? Я ведь не даю зарок принципиально не влезать в чужие дома, нет, всего лишь обещаю, что никогда этого не сделаю, не убедившись, что дом пуст... ничего себе эволюция... докатился, блин.
Перевожу дух, вспоминаю, что времени у меня вроде бы и много, а вроде бы и кто его знает, сколько. Вдруг ей там плохо станет, и она вернется домой? По телу пробегает еще одна волна липкого пота. У меня нет выбора. Мне некого послать следить за ней и сообщать о ее передвижениях. Это значит, что у меня нет времени рассматривать вещички и фотографии, мне нужно сделать минимальное - закинуть жучок и свалить.
А мне становится интересно. Итак, что я вижу? Двухкомнатная квартира с довольно-таки обычной обстановкой. Мебель производства Польши, отсутствие какого-либо стиля, но - смешные занавесочки на окнах, чистенько, плюшевые мишки на полках, розовое покрывало на кровати в спальне. Ирина пытается украсить свое жилье. Прохожу по комнатам, пытаясь определить доход их семьи, и навскидку вижу, что доход ниже среднего. Они не нищенствуют, например, имеется стиральная машинка, домашний кинотеатр, в их гостиной стоит новая мягкая мебель приятного зеленого цвета, но никаких изысков нет. Даже компьютера нет. Мне это удивительно. И непонятно. Как можно в наше время жить без компьютера?
Проглядываю фотографии, выстроенные на полке в шеренгу, как рота солдат, и вижу Ирину, совсем юную, может, шестнадцатилетнюю, невероятно счастливую, с застенчивой улыбкой. Мне становится совсем стыдно за мои мысли, за готовность убить ее вместе с нерожденным ребенком. Вот она обнимает родителей, все стандартно для большинства людей, но невольно причиняет мне боль... у меня-то уже давно никого нет... а вот ее детское фото, со щенком на руках. Я уже жалею, что вообще глянул в эту сторону.
Вижу одно из последних фото, на котором Ирина обнимает молодого человека, и внимательнее к нему присматриваюсь. Потому как предполагаю, что это и есть отец дьявола. Игорь Сафонов. Высокий, крепкий, светловолосый. С цепким взглядом и жесткой ухмылкой. Снисходительно приобнявший Ирину за плечи, скорее как добычу, чем как любимую женщину. Любовью тут и не пахло с самого начала. Впрочем, на лбу у него не написано, что он именно муж, может, это брат, кузен, двоюродный шурин, внучатый племянник, наконец! Мне еще нравится выражение - моему рысаку двоюродный ишак... я это в какой-то детской сказке услышал. Короче - я еще не уверен, что на фото - именно Игорь, а не двоюродный ишак, так что делать выводы пока рано.
И вообще пора уходить. Только нужно еще подумать, куда подкинуть жучок. Исходя из чистоты в квартире - просто положить его на шкаф у меня не получится. Забираюсь с ногами на полку и провожу пальцем по верхней плоскости шкафа. Ну, правильно, с моими холостяцкими шкафами не сравнить, это у меня можно пыль со шкафов фасовать по килограмму в пакет, а у нее - почти чисто.
А посреди гостиной стоит журнальный столик. Я буду предсказуемым и прилеплю жучок под столешницу? Буду, буду, тем более что столик подходящий, не новомодно-прозрачный, а довольно-таки обычный, жучок не будет заметен. Я так и делаю. А потом включаю его. А потом так же самоуверенно выхожу из квартиры, как и входил. Просто почему-то думаю, что если буду выходить, как прячущийся вор - меня за вора и примут. А если буду выходить из квартиры, как из своей собственной, подумают, что так и надо.
Дожидаюсь, пока она возвращается домой с тяжелой корзинкой, и бегом бегу к себе домой. Я должен проверить технику. Влетаю к себе, как ошпаренный, и натыкаюсь на плачущую Елену. Она сидит на диване, подобрав ножки, обняв коленки, как Аленушка на камушке у речки. И горько плачет.
- Ты что? - я падаю перед ней на колени и заглядываю в ее лицо, - что случилось?
Она поднимает на меня заплаканные глаза и продолжает глотать слезы. Ее губки дрожат, но она молчит.
Сгребаю ее в охапку, баюкаю на груди, говорю, что если ее кто-то обидел, так я ему ноги повыдираю, но мне нужно для начала знать какие-то приметы, хотя бы общие, а то я прямо сейчас выйду из подъезда и начну мочить всех подряд. И если она хочет спасти несколько миллионов жизней - она обязана сказать, что случилось.
А параллельно думаю, насколько это несвоевременно! У меня всегда так... всегда все не вовремя! Всю мою жизнь события накладываются одно на другое, в результате получается винегрет, а я терпеть не могу этого блюда!
Елена всхлипывает, вытирает в очередной раз глазенки и говорит, что это она с отцом поругалась. Ему не понравилась слишком яркая помада на Елениных губах. А также слишком короткая юбка (какая юбка, она же в джинсах!). И вообще ей сказали, что нечего шляться по парням. Рано еще. Или она хочет "в подоле принести"? А парням, им только одно надо! Не буду озвучивать, и так всем понятно. А она, Елена, якшается со мной и о чем думает, неизвестно. Я же взрослый мужик, мне жениться пора, а она еще девочка! Не дело девочке проводить время наедине со взрослыми парнями, а со мной - так в первую очередь не дело! И все в этом духе.
Такое бывает. Я успокаиваю ее, как могу. Такое бывает с утра до вечера во всех семьях, в которых есть дети женского пола. Просто временами это обостряется. Отцы считают необходимым бдительно охранять девственность дочерей. Лучше перебдеть, чем недобдеть!
Против ссоры с отцом мне и сказать нечего. Я ей - никто. А он - отец. Он полномочен говорить то, что считает нужным, невзирая на мое несогласие. Хотя... откровенно-то говоря, я согласен. Елене на самом деле нужно больше времени проводить с подружками, чем с таким мрачным и загадочным типом, как я.
В любом случае, проверка связи, раз-два-три, откладывается на неопределенное время. Девчушку нужно успокоить, напоить кофе, дождаться, когда она слопает шоколадку, выпроводить ее, умиротворенную, и по возможности настроить на нормальный разговор с отцом.
Все это займет время... время, которого мне всегда не хватало... время, которое смеется надо мной раз за разом... время, которое приподнимает передо мной свою завесу, как изменчивая шлюха - юбку, и я каждый раз не знаю, что увижу - стройную ли ножку, розовенькую и радостную, либо морщинистый ужас... ведь так?
Что для меня сейчас важнее? Узнать, работает ли техника, или успокоить моего единственного маленького друга? Поскольку меня разбирает любопытство, не могу сказать однозначно. Но знаю, что правильно - уделить время именно Елене. Я это делаю, и ничуть не жалею, когда через час разговоров по душам, после пяти выкуренных мною сигарет, она уже улыбается мне и сама идет на кухню ставить чайник.
А я украдкой включаю принимающую технику, настраиваю, но ничего и нигде не слышу. Мне говорили, на какой приблизительно отметке должна ловиться волна, но я ничего не слышу! Ну, конечно, мне не везет, мне не может везти, я известный везунчик... ходячее стихийное бедствие... я успеваю испытать горькое разочарование, когда слышу... телевизор... и задумываюсь, ловит ли приемник телевизионную волну, или это Ирина смотрит телевизор?
И вообще - на что я рассчитывал? На то, что Ирина Сафонова склонна разговаривать сама с собой и жаловаться себе на сложности жизни? Для меня, не спорю, это было бы идеальным вариантом, но в природе такое встречается нечасто, и обычно - в специально отведенных для этого помещениях. В дурдомах. В которых я уже был. И достаточно наслушался чужих разговоров вслух. А может, я и сам тогда заговаривался, не помню.
Таким образом, получается, что мне остается надеяться на разговоры Ирины по телефону, а они наверняка должны происходить, потому что не может такого быть, чтобы состояние внушительно беременной девушки никого не беспокоило. Ей должны звонить подруги, сослуживицы и родители, и спрашивать, к примеру, сколько раз за сегодняшний день ее вырвало. Я знаю, почему-то это всегда интересно близким беременных женщин. Уже не говорю о том, что если бы она была моей знакомой или тем более - женой, я бы не позволил настолько беременной девушке жить одной в ожидании родов. Ее, черт побери, нужно к этому готовить. Это ее первые роды, детей у нее еще нет, поэтому ей должно быть страшно. Мне бы, например, было бы очень страшно, не вопрос. Я бы, например, будучи беременным на сносях, совсем бы спать не мог. Только об этом бы и думал - о родах. О том, как из меня выберется на божий свет другой человек, при этом болезненном процессе порядком порвав мое тело. Ф-ф-ф-фухх-х-х... что-то мне нехорошо...
Тут кстати возвращается Елена с подносиком в руках, на котором стоят две чашки кофе с молоком. Девчушка моя даже порозовела и слегка улыбается. Это хороший признак.
После кофе советую ей пойти домой и уладить все вопросы с отцом. Потому что он тоже там злится и нервничает, ведь его доця из дому сбежала, и он, конечно же, догадывается, куда. Точнее, к кому. Естественно, ко мне. И, небось, представляет уже во всех красках, как я успокаиваю его девочку привычным для любого мужика способом.
Елена со мной соглашается и уходит. Очень надеюсь, что у нее не будет больших проблем дома, потому что отцы по своей природе обычно отходчивые, и быстро жалеют о таких срывах.
Как только за ней закрывается дверь, я о ней попросту забываю.
Потому что мне не терпится начать слушать. Опять включаю приемник и напряженно прислушиваюсь к бразильскому сериалу. Никогда в жизни не смотрел, и тем более, не слушал бразильских сериалов. Я вам говорил, что некоторые вещи мне не просто не нравятся, они меня раздражают? Так вот сериалы в этом списке лидируют. Когда Хосе двадцать минут подряд говорит Марии (и это еще хорошо, если Марии, а не Кончите), что он хочет ей что-то сказать, и все тянет и тянет кота за хвост, и никак не вытянет - меня это не просто раздражает, меня это бесит! Вынужденно прослушиваю целых полчаса подобной галиматьи, начинаю ненавидеть лютой ненавистью Бразилию, сценариста какого-то Доминго, режиссера какого-то Фернандеса, а больше всего - Хосе и Марию. А когда я нахожусь на грани нервного срыва, когда уже готов разломать на куски чертов приемник - слышу, что телевизор внезапно переключают на другую программу. И предполагаю, что мой жучок работает, и я на самом деле слушаю то, что происходит в двух километрах от моего дома, в квартире Ирины Сафоновой.
А спустя еще минуту - слышу, как она там плачет. Бессмысленно переключает каналы - и тихо плачет. Нет, ребятки, она не над сериалом плачет. Она сериал тоже недосмотрела, обрубила Хосе на полуслове, она о жизни своей плачет, жалеет себя. Что-то у нее совсем не так... совсем не клеится. Или ей просто одиноко... сговорились они все, что ли? Устроили мне, понимаешь, плакательный день! А если мне это тяжело переносить - женские слезы? Если последнее, что я видел о моей семье - это были слезы матери?
Чем я могу помочь тебе, Ирина? Жениться на тебе самому, вместо араба? Неплохой вариант, оставлю на крайний случай.
Я сижу, подобрав по-турецки ноги, потираю ноющий висок, слушаю, как в десяти минутах ходьбы от моего дома плачет девушка, и цинично перебираю варианты, их у меня уже целых два - убийство девушки или женитьба на ней же. Причем на убийство мне решиться все сложнее, поскольку я узнаю ее все ближе. Впрочем, на женитьбу тоже будет нелегко решиться, потому что Ирина Сафонова мне совершенно не нравится. Мне ее жаль, да, это так, я не хотел бы причинять ей никакой боли и уж конечно, мне не хотелось бы ее убивать, но она мне не нравится. Заставлять себя с ней жить и делать ее счастливой... я не уверен, что это у меня получится. У женщин очень развита интуиция.
Да сколько можно плакать? Давай уже, Ирина, бери себя в руки, у тебя под сердцем ребенок, не стоит ему чувствовать твое упадническое настроение.
Она проплакала минут десять, после чего действительно успокоилась, включила музыку, поднялась и ушла куда-то, скорее всего, на кухню, где начала греметь тарелками.
А я подумал, что таким образом могу зря потратить целые часы и дни и все равно ничего не узнать.
Мне нужно познакомиться с ее подругами по работе. Хотя бы с одной. Снять ее. Соблазнить. Стать близким другом, завести разговор о работе, просмотреть фотографии, потыкать пальцем в девушек посимпатичнее и поинтересоваться, кто такие. Наверняка мне выдадут максимум информации со всеми нелицеприятными подробностями.
Решено. С завтрашнего дня занимаюсь исполкомом. Буду ублажать исполком. Буду? Легко! А если попадется не очень красивая - буду представлять хоть Дарью!
Но мне повезло в этот же день. Потому что это было воскресенье.
Потому что к Ирине пришла в гости подруга. Или двоюродная сестра, я так и не понял.
Полдня слушал, как Ирина готовит, убирает, слушает музыку и смотрит телевизор, и даже перестал воспринимать толком то, что слышу. Я даже начал работать над очередной статьей, и не сразу сообразил, что звуковой фон изменился.
- Рассказывай, как живете, как животик? - спрашивал незнакомый мне девичий голосок.
- Я так рада, Ксюнька, что ты пришла! - воскликнула Ирина.
Ну, конечно, ты рада, думаю я, ты уже неделю одна сидишь.
- А животик - нормально, - чуть выделываясь, чуть смущаясь, говорит Ирина, - только бьется малыш больно... вот сюда, вниз... как ударит, драчун!
- Держи тортик, он легкий, с белковым кремом.
- Спасибо, Ксюнь, я сейчас чаю заварю к тортику.
И я услышал, как Ирина прошла на кухню.
- Игорь-то твой где? - чуть громче спросила Ксюня, чтобы было слышно Ирине.
А ответа я не услышал! Она что-то ответила, но она-то была на кухне, Ксюня небось услышала, а я - нет! Знал бы, так на кухне жучок установил!
- А-а-а-а, понятно... все они такие... - протянула в ответ Ксюня.
Ну да, скажи еще, что козлы, думаю я... это будет так предсказуемо... Ой, Ксюнечка, ты даже и не догадываешься, какие мы на самом-то деле... м-да-а-а... честно говоря, никогда не мечтал услышать, как девушки обсуждают и осуждают мужчин, но вот сейчас мне это предстоит. Все к тому идет. Надеюсь, они не будут рассказывать друг дружке, какой длины члены у их мужиков?
- Да наплюй! - говорит тем временем Ксюня в ответ на какие-то неслышимые мне сетования Ирины, - Куда он денется? А когда он вернется-то?
Ирина опять отвечает, а я слышу только неразборчивое бормотание... блин...
- Так тебе хорошо, хоть отдохнешь от него... и от забот о его пропитании. А также от стирки его носков и рубашек. Настираешься еще. Я вот одного не могу понять, ну, когда ты в парня еще нежно влюблена, когда тебе хочется его побаловать, ты ему все это делаешь, обслуживаешь, а эта падла почему-то считает, что так должно быть всегда! Никогда этого не понимала! Я ненавижу готовить, да ты знаешь! И не понимаю, почему должна это делать! Почему - не он?
- Ксюнечка, твой хоть помогает тебе, - наконец-то слышу голос Ирины, - а мой же вообще только на диване горазд лежать.
- Попробовал бы мой мне не помогать! - самодовольно заявляет Ксюнечка.
Вот стерва, думаю. Может, я неправ, может, что-то не так понимаю... но, в общем, привык думать, что жены должны выполнять какую-то работу по дому. Ну, это в том случае, если мужья их обеспечивают и им некогда заниматься домашними делами. А вообще-то склонен к тому, что домашний труд - это тоже труд и должен оплачиваться. То бишь, я считаю, что проще нанимать домработницу. Приходящую домработницу, которая два раза в неделю, например, будет готовить горячие блюда и заниматься уборкой. И при таком раскладе нервы всех членов семьи останутся в целости и сохранности.
В конце концов, чем тебе еще заниматься, Ирина Сафонова, если не домашними делами? Ты же дома сидишь, на работу не ходишь, вообще-то это было бы удивительно, если б твой Игорь после трудового дня приходил домой и сам готовил себе еду, а на диване лежала бы ты.
- Ты лучше расскажи, что тебе на УЗИ сказали?
- Подтвердили, что мальчик, - слышу в голосе Ирины улыбку, - но предлежание ягодичное и петли пуповины близко к шее, - тут ее голосок помрачнел.
- Да рано еще, он еще знаешь, сколько раз перевернется?
- Знаю, что рано, но все равно боюсь очень!
- Все будет в порядке! Ты, главное, Ириш, настрой себя, что все будет хорошо. Если ты будешь в себе уверена - и ребенок будет спокойным. У мамы твоей нормально роды прошли? И у тебя все хорошо будет. Ой, не успеешь оглянуться, как родишь! А когда тебе сказали?
- Через месяц.
- Ну, немного осталось. А потом начнется - пеленки, распашонки. Еще пожалеешь, что беременность закончилась. Потому что потом вся твоя жизнь меняется, к ребенку тебя как кандалами приковывают. Поверь, ни выйти никуда, ни подумать о себе, ничего уже не сможешь, все время будешь ребенку отдавать. А мужья в это время продолжают жить той жизнью, к которой привыкли, развлекаются, и еще удивляются, почему это их жены изменились? Ладно, ты меня не слушай, может, у тебя по-другому будет, - и Ксюня вздыхает.
Мне сложно понять ваши горести, девочки. Я, наверно, побоюсь ребенка даже взять в руки, а не то, что искупать его или перепеленать. Это вам, девочкам, намного проще, у вас это природой заложено, как бы вы матушку-природу не ругали. Я, например, даже если и спою колыбельную ребенку своим хриплым голосом, вряд ли добьюсь у ребенка признания... скорее всего, я его тем самым испугаю. И руки у меня - крюки. Так что, извините, это ваше личное дело - возиться с маленькими детьми. Надеюсь, никто из вас, сплетниц, не потребует, чтобы ваши мужья грудями детей кормили?
В общем, не буду я вам рассказывать, о чем они там трепались весь вечер.
Мне их разговоры не понравились.
Они на самом деле обсуждали мужиков, детей, работу по дому, кулинарные рецепты, свекровей, подруг... гадость-то какая... бабы - вы все - сплетницы!
Я так и не узнал, куда подевался муж и когда он вернется. И никто из девочек ни словом не обмолвился о том, где же он работает. Звездели о чем угодно, только не о том, что мне было нужно узнать!
Хотя я начинаю догадываться, почему любовь прошла, завяли помидоры и так далее. Потому что каждый начал тянуть одеяло на себя, требовать внимания к себе и не отдавать своего взамен. Каждый захотел игры в одни ворота. А так не бывает.
Думаю, что это является причиной большинства разводов. Не измена, которую можно и простить, а взаимная неудовлетворенность. Люди ждут от свадьбы, что она волшебным образом изменит их жизнь, а потом этого почему-то не происходит. И обвиняют партнера. Ах, это ты, сволочь, за которую я вышла замуж (на которой я женился), не желаешь превратить мою жизнь в сказку? Да как ты смеешь? Это же теперь твоя работа - спрашивать, хочу ли я "сладких апельсинов" и убивать "соседей, что мешают спать"!
Я могу быть не прав.
Очень даже такое может быть.
Потому что для меня это лишь отвлеченные размышления. Я-то ни с кем никогда не был близок. Потому что давно живу один. И всего лишь предполагаю, а не уверен в том, что говорю.
Если б мог... если бы посмел влюбиться... думаю, что в моей семье все было бы иначе... потому что для меня семья - это великая ценность.
Абсолютно недоступная.
Утром в понедельник опять пришлось рано встать. Потому что я собирался знакомиться с работницами исполкома. Ну, хотя бы - с одной работницей. Придирчиво пересмотрел свой гардероб и остался им разочарован. Трое джинсов (синие, черные, светлые), десяток футболок и рубашек, пара светлых льняных брюк - вот и все, чем я богат. Ни единого представительного костюма у меня нет. И никогда не было. Я никогда не думал о том, как буду выглядеть на выпускных или на других праздниках, и что кто-то будет меня фотографировать на память. Потому что некому было это делать. А раз так - можно позволить себе не заморачиваться на одежде.
Выбрился тщательно, надел светлые брюки и тонкую светлую рубашку, взял в руки папку для бумаг, посмотрел на себя в зеркало - и остался крайне недоволен. Непохож я ни на чиновника, ни на предпринимателя. Именно эта категория граждан ходит в исполкомы, как к себе домой. Я на неформала похож. А еще - на художника или музыканта. Волосы потому что длинные. Мне придется их остричь. Они - моя особая примета.
К белым брюкам катастрофически не подходит бейсболка. Это смотрится совершенно идиотски. Не поведется на меня никакая девушка.
Ладно, ну и пусть буду с длинными волосами. Я их завяжу потом, перед исполкомом.
Впрочем... что-то в этом есть... светлая одежда, черные волосы и темные очки. Блин, буду тем, кем я и являюсь - журналистом. Потому что журналист может позволить себе быть немножко не в формате. Творческая личность. У меня даже есть удостоверение с печатью моего журнала! Хотя не хотелось бы светить свою фамилию.
Бросаю еще один взгляд на себя, снимаю перед зеркалом плавным точно рассчитанным жестом очки и придаю глазам проникновенное заинтересованное выражение. В конце концов, я себе даже нравлюсь! Я симпатичный парень, вон даже Дарья сказала, что у меня красивые глаза, а раз уж она так сказала, значит, так оно и есть.
Да, последний штрих. Одеколон, то есть. Сегодня это будет "DUNE" от Диора.
Все. Я готов. К съему, блин, готов!
Должен вам сказать, что чувствую себя очень неуверенно. Практически никогда никого не снимал. Чаще всего чувствовал интерес к себе, видел улыбку - и действовал только в таком случае.
В данной ситуации я должен познакомиться с девушкой настолько, чтобы начать обсуждать ее подруг по работе. Проще это сделать не при первой же встрече, потому что это будет странно. Это значит - я должен заинтересовать собой кого-то, чтобы со мной согласились встретиться хотя бы еще раз.
Сколько там женщин работает в исполкоме? Два-три десятка? Это наверно, всех женщин, а возраста они могут быть разного. А если молодых там будет всего парочка, которая не проявит ко мне никакого интереса? Буду знакомиться с сорокалетними тетками? Я усмехаюсь себе в зеркале. Буду, Артем, буду. Мне нужна информация. Слишком большие ставки в игре.
И вообще хватить терять время, пора действовать.
Чертовски жаль, что у меня нет машины! Тогда все было бы проще - я бы сейчас побродил по исполкому, поболтал со всеми, а вечером уже дожидался кого-нибудь посимпатичнее с предложением подвезти до дома. И завязался б разговор. Но... безлошадному мне придется действовать по старинке - улыбаться шире и говорить комплименты чаще.
Мне даже удается добраться до цели, до исполкома то есть, без приключений. В моем случае - без видений.
Вхожу в здание районного исполкома, понимаю, как тут все запущено, ремонта не было еще с советских времен. Здание старое, с толстенными стенами, страшно даже подумать, сколько ему лет. Может, все двести.
Брожу по пустым коридорам, натыкаюсь местами на очереди из старушек, предполагаю, что это они за льготами какими-нибудь выстроились. Я держусь от них подальше, от стариков еще ни разу не получал приятных видений, все какие-то болезни, приступы, инфаркты-инсульты.
Нахожу канцелярию и предполагаю, что вот здесь-то и работает Ирина моя свет Сафонова. То есть - из этой канцелярии она в декрет ушла. Пузиком вперед. Нет, я все-таки сволочь. Разве можно так думать?
А потом вижу открытую дверь в приемную, надо полагать, головы исполкома. И там, внутри, вижу двух девушек, они болтают о чем-то, попивая, судя по запаху, кофе. Причем я даже отсюда вижу, что обе девушки симпатичные.
Естественно, быстренько завязываю волосы, и иду к ним... обеим... мельком думая о том, что секса с двумя девушками у меня никогда не было, а хочется...
На пороге снимаю очки отрепетированным жестом и тепло улыбаюсь девушкам. Я уже прочитал фамилию, имя и отчество головы исполкома на табличке у двери, поэтому начинаю разговор банально:
- Доброе утро, девушки! Владимир Иванович сейчас на месте?
Слышу обычный ответ любого секретаря о том, что он на месте, но занят.
А потом у меня спрашивают, кто я такой и по какому вопросу.
- Журналист такой-то к вашим услугам. В редакцию нашего журнала поступило благодарственное письмо от гражданина Федорова о том, каким благородным образом помог в решении проблемы Федорова голова исполкома Владимир Иванович. Мне поручили написать развернутую статью о работе Владимира Ивановича и, конечно, о работе исполкома в целом, - я вижу их молоденькие мордашки, смотрящие на меня с неподдельным любопытством, и сразу перехожу в наступление, - но, увидев здесь таких хорошеньких девушек, готов забыть о задании и посвятить целый разворот журнала женской красоте.
Ха-ха! Если бы они знали, что в моем журнале действительно посвящают целые развороты женской красоте! Вот в этой позе, в этой, и еще вот так, вверх ногами...
Обе девчонки мне улыбаются. Комплимент пришелся кстати. Девчонки и вправду симпатичные. И одеты хорошо, не в пример моей беременной. Тьфу ты... моей... не дай бог...
- Ой, Вы знаете, Владимир Иванович сейчас действительно занят, но я зайду, спрошу, может быть, Вам будет удобно, чтобы он Вам назначил определенное время, потому что у него очень напряженный график.
- Как Вас зовут, очей очарованье? - на полном серьезе спрашиваю проникновенно, почти нараспев, я ведь журналист и должен на ходу сочинять строки. А то, что это не мои строки, девчонки наверняка не узнают.
- Альбина, - ответствует очарованье.
- Замечательно, Альбиночка, меня устроит любое время, я буду Вам очень признателен, если Вы сможете сделать это для меня... - а сам думаю, что я несу? Это уже само по себе двусмысленно, то, что я ей наплел.
Альбиночка скрывается за тяжелой дверью, а я разворачиваюсь с ослепительной улыбкой ко второй девушке, и мне приходится схватиться рукой за спинку ближайшего стула. Почему, вы спрашиваете? Да потому что, по обыкновению, меня посетило очередное видение, как всегда, нарушая мои планы, как всегда, без спросу врываясь в мою голову. И в этот раз видение сопровождалось нешуточной болью. Хорошо еще, что кратковременной.
Девушка, что сидела за столом, оказалась очень миловидной, очень русской, с русалочьими волосами. Они красивой волной ниспадали по плечам и струились куда-то вниз, по ее спине, ниже попы... очень красиво... Я смотрел на нее и видел, как эти волосы намотаны на чью-то жестокую руку... на правую руку... а левая бьет девушку по лицу. Еще и еще раз... разбивая ее губы, оставляя кровавые ссадины на скулах... я увидел только, как ее били... скорее всего, она отделается этими несколькими ударами, но... мне-то от этого не легче. Я не знаю, с чьей неоправданной жестокостью ей придется столкнуться, но ведь придется.
Она, конечно, видит, как с моего лица сползает улыбка, видит, как я кусаю губы, сдерживая стон боли, видит, как закатываются мои глаза... и тоже, бедная, напуганная, меняется в лице.
Но я уже беру себя в руки.
- Все нормально, это сердце, - шепчу привычно.
Я недалек от истины. Сердце у меня тоже только что кололо.
Девушка искренне спрашивает, не принести ли мне воды? Не вызвать ли "скорую"?
- Нет, "скорую" не надо, а вот воды - можно.
Она поднимается из-за стола, и я вижу наконец, какой они длины, ее волосы. Ниже попы сантиметров на пятнадцать, густые, шелковистые. Она приносит воду, я беру стакан из ее рук, и почему-то думаю, что вот с ней-то я и буду общаться... и даже с удовольствием... я хочу погладить ее волосы.
Но сейчас делать это, конечно, еще рано.
Я узнаю, как ее зовут. Марина. Правильно, она и есть Марина. Русалка. И я хочу ей помочь.
Возвращается Альбина. Рановато она возвращается, я еще не успел пообщаться с русалкой. Альбина сообщает, что Владимир Иванович будет просто счастлив дать интервью завтра в половине десятого.
Я уже полностью взял себя в руки и опять могу улыбаться, заставляя себя забыть то насмерть испуганное окровавленное лицо русалки, что мне привиделось. Приглашаю обеих прелестниц в кафе. Девушки смущаются и говорят, что они же на работе, не могут уйти. Я говорю, что все равно хочу написать статью и о них, и, может, устроить им пару фотосессий, и тогда они отвечают, что могут выйти с работы в обеденный перерыв. Это будет через два часа.
- Прекрасно, - улыбаюсь на прощанье и ухожу.
А через два проведенных на скамейке в ближайшем парке часа возвращаюсь за ними. И обе девушки, весело переговариваясь, скоро сидят за столиком в кафе и скромно кушают мороженое.
Альбина более оживлена, она громче смеется, она ярче, чем ее подружка, но я-то видел, с какой заботой смотрела на меня, якобы страдающего от боли в сердце, Марина.
А поскольку уже полностью отошел от видения, гаденькая мысль о сексе с ними обеими временами возвращается ко мне.
А вообще-то я должен быть осторожен. Вдруг они решат, что я хочу жениться?
Другими словами, всего лишь болтаю с ними, строю из себя умного, высказываю свои мысли о политике, о том бардаке, который творится в стране, о музыке, о работе журналиста, о чем попало, короче. Пока что - о чем попало.
А девчонки говорят о своей работе. И я начинаю задавать наводящие вопросы - а в чем именно состоят их обязанности? Что они делают изо дня в день? Ах, это, вот это, и еще вот это? Да, это наверняка так трудно! Да, регистрация почты - это очень ответственное занятие! Ведь нельзя ничего пропустить, нельзя потерять ни одного документа! За любым документом в исполкоме - человеческие судьбы! Делаю вид, что мне очень интересно все, чем они занимаются. А про себя-то подлый я думаю, что таким бредом не смог бы заниматься и двух дней - сидеть в приемной и регистрировать почту.
Общаюсь с ними целый час, уверяюсь в том, что они работают в исполкоме года по два, а, значит, обязаны знать мою Ирину, и провожаю их обратно на работу, беру у каждой телефончик и уверяю в том, что с нетерпением буду ждать встречи с ними завтра. Я ведь приду сюда к половине десятого.
Но сегодня звонить им не буду. Завтра опять заявлюсь в исполком, с цветами для них обеих, проведу обещанное интервью с Владимиром Ивановичем, а звонить буду через пару дней. Русалке.
Вам не кажется, что в моей проклятой жизни слишком много женщин? Мне - не кажется. У меня уже давно никого не было.
И никогда никого не будет.
Я попал домой уже часам к двум дня.
Послушал некоторое время тишину в квартире Ирины, потом мне это надоело, и я продолжил работу над статьей. Это будет некрасиво, если я не сдам статью вовремя. Получится, что сам попросил добавочный объем, и сам же с ним не справился. Нет, я не могу себе этого позволить.
Я ухаживаю за двумя девушками, слежу за третьей и дружу с четвертой. Все это требует денег. И мне еще нужно купить новой одежды. Чтобы выглядеть чуточку представительнее.
Четвертая ко мне сегодня не зашла. Ленка то есть. Значит, у нее какие-то свои дела. Давно пора. Может, у нее опять очередная любовь началась? А скорее всего она в библиотеке засиделась.
Это хорошо, что не зашла, она меня не отвлекла, и я почти доработал статью. К концу недели мне нужно написать еще одну.
Я не стал слушать сегодня, что там происходит на вражеской территории. Лег спать пораньше, заставив себя не подключаться к Интернету, хотя и хотелось. Как там мои собеседники? Diverina, Юлия? Ждали, наверно, меня. Да ладно, они найдут, с кем поболтать. Вот мне их не хватает. Бывает и такое. Бывает, я по ним скучаю, по людям, которых никогда не видел и, скорее всего, никогда не увижу. Кто они на самом деле? Вдруг они - сорокалетние дядьки или пятидесятилетние тетки? Или пятнадцатилетние мальчишки? Голову мне морочат. Ага, можно подумать, я с ними такой честный! Я и с собой-то честен не до конца, что уж говорить о других людях.
Следующим утром, во вторник, проснулся еще раньше, брился еще тщательнее, и надел свои вторые и последние светлые брюки. И в исполком приехал с двумя букетиками цветов. Вручил цветы просиявшим девушкам и вошел в кабинет Владимира Ивановича.
Я, в общем, честно делал вид, что работаю, честно задавал ему вопросы по поводу его деятельности, записывал его ответы, но, конечно, и не рассматривал всерьез возможность написания мною статьи о работе чиновника. Разве что - о его отдыхе после работы. В казино, в сауне, с девками, или с кем он там любит.
Он оказался приторным, этот чиновник, толстым и приторным. Я и безо всяких своих способностей видел, что самое последнее, о чем он думает - это нужды жителей района. А может, я не прав. Может, у меня просто настроения сегодня нет.
Я довольно долго с ним возился, и не потому, что хотел этого, просто он сам настаивал, чтобы в статье было изложено все именно так, как он говорит, чтобы не было никаких неточностей. Поэтому просил меня перечитывать то, что я записал, и на мои слова о том, что я ведь еще буду работать над статьей, он не обращал внимания. Заявил, что перед публикацией я обязан предоставить ему черновой вариант написанного, который он должен будет одобрить, и только после согласования я буду иметь право пустить статью в ход. Эта сволочь даже заявила, что не мешает подумать о его гонораре, ведь я же получу заработную плату за информацию, которую напишу о нем? И таким образом, именно на его имени заработаю денег.
Тем не менее, я был очень вежлив. Был заинтересован всеми его золотыми словами, внимал ему, впитывал все, что он говорил. Потому что мне нужно было, чтобы он со мной точно так же вежливо попрощался. А еще лучше - проводил бы меня до двери и пожал бы мне руку на глазах девчонок.
Сидел, кивал, и думал, что лучше б русалкино видение досталось ему. Пусть бы это его так били.
Поскольку я вел себя правильно, Владимир Иванович все сделал в лучшем виде - и проводил меня до двери, и вышел в приемную следом за мной, и пожал мне руку, и представил меня девушкам, забывши, что я мимо них уже проходил, и похвалил талантливую молодежь, что растет не по дням, а по часам.
Я с радостью от него отделался, а поскольку уже был почти обед, снова пригласил девчонок в кафе. И все повторилось по вчерашней программе - они опять рассказывали, а я слушал.
А потом подумал - может, мне не стоит с ними сближаться? Девчонки же совсем молоденькие, они же будут ждать от меня вполне конкретных шагов. Им же лет по двадцать, они всех мужчин рассматривают, как потенциальных женихов. Какой из меня к черту жених? Поэтому решаю действовать просто и тупо, напролом.
Я говорю, что несколько месяцев назад уже заходил в их исполком по своим делам, но их не увидел, а разговаривал с другой девушкой, Ириной. Кажется, ее фамилия была Сафонова.
И мне с легкостью рассказывают все, что о ней знают. Что она в декретном отпуске, что у нее муж Игорь, работает где-то в налоговой милиции, что Ирина сильно поправилась за время беременности, и вообще она втрескалась в Игоря по уши, и женился он на ней только потому, что она забеременела. А вообще-то девчонки с Ириной не слишком-то дружили, она вечно задумчивая ходила. Работа и дом, больше никуда было ее не вытащить. Ей, Ирине, очень повезло, родители подарили ей квартиру. А у Игоря своего жилья нет, но он бабник редкий, даже, когда уже свадьба была назначена, он к Альбине клинья подбивал. И вообще все мужики сво... ой, Артемчик, извини.
- Ага... - киваю, - да-да, все мужики - сволочи...
Значит, думаю, налоговая милиция. И, скорее всего, оперативная работа. Да, мне нужно быть осторожнее. А то накостыляют мне всем подразделением, мало не покажется.
А девочки тем временем уверяют, что я совершенно не такой, я порядочный, это же сразу видно.
Ой, девочки, думаю, такой порядочный... дрянь я порядочная... у меня ведь уже второй день мысли проскакивают, как бы вас обеих в койку затащить... одновременно... у меня, видите ли, такого еще не было...
Я прощаюсь с ними, и, скорее всего, навсегда. Да, русалка, мне не придется гладить твоих волос. И защитить тебя от чьего-то насилия я не смогу. Может, если б не был занят сейчас спасением мира, я бы попробовал. Но... меня просто не хватит на всех... я слишком много вижу... просто не смогу помочь всем. Я знаю, ЧТО с тобой произойдет, русалка, но не знаю, КОГДА. Я бы очень хотел быть рядом с тобой неотлучно, но есть задачи поважнее. Прости.
Возвращаюсь домой в дурном настроении. Все плохо. Как всегда. Я знаю и вижу, но бездействую.
Мелкие неприятности, почувствовав во мне слабину, наваливаются гурьбой, как зверьки, безобидные поодиночке, но становящиеся очень опасными, когда они сбиваются в стаю. Я видел подобную сцену во втором "Парке юрского периода". Главное, когда неприятные и на первый взгляд вроде бы незначительные события начинают одно за другим кусать тебя на удивление острыми зубками - держать себя в руках. Понимать, что все пройдет. Не психовать по мелочам, потому что это и является их целью - заставить тебя нервничать и совершать ошибки.
Ладно, пожалуй, только я сам себя понимаю. А вы, чего доброго, решите, что я окончательно спятил. Что правильно меня в психушке держали. И что рано отпустили.
Я это к тому говорю, что нахожусь в столь злобном состоянии, что принципиально способен убить любого, неудачно попавшегося мне под руку. Ирину Сафонову - тем более.
Весь оставшийся день мрачно курю и ненавижу весь мир.
И Елена ко мне не заходит. Может, я ее обидел? Так хотя бы сказала, чем.
Пытаюсь работать, но все валится из рук. А я должен! В конце концов, втягиваюсь и полночи что-то набираю. Наутро перечитываю наброски, нахожу их слишком агрессивными, кромсаю половину, но половину признаю годной и оставляю.
Я агрессивен? Нет, лишь временами бываю психически неуравновешен. Вы уже ведь давно согласны с тем, что не все в порядке с моей психикой?
Уже среда. Я уже полторы недели пытаюсь действовать, а пользы от моих действий, как кот наплакал.
Что я знаю? Если даже не знаю, где и что околачивает Игорь, который муж. И ее родителей еще в глаза не видел.
Включаю свою чудо-технику и снова-таки обламываюсь. Никакого сигнала нет. Значит, вчерашние неприятности плавно переползли в сегодняшний день. Потому что вариантов, почему сигнала нет, у меня масса: вариант первый - сдохла батарейка, вариант второй - жучок обнаружен и выкинут, а поскольку сигнала при этом он не подает, вероятнее всего, его раздавили напоследок, как таракана, и вариант третий - чудо-техника сломалась. Самое благоприятное для меня при таких раскладах - это смерть батарейки. Мне опять придется идти туда.
Для начала звоню по телефону. Сейчас уже одиннадцать часов утра. Конечно, Ирина дома, она поднимает трубку, и на мою просьбу пригласить Игоря предлагает мне позвонить к нему на работу. Я не очень понимаю, что она имеет ввиду, то ли что он уже вернулся из командировки и вышел на работу, то ли она хочет, чтобы я услышал от его отцов-командиров, куда они заслали мужа беременной девушки. Не стал уточнять, попрощался и положил трубку. Очень уж злой у нее был голос.
Мне опять придется сидеть под ее дверью.
Мне это уже начинает надоедать.
Тем не менее, иду туда, обреченно стерегу дверь в подъезд, я уже знаю всех его жителей. Отворачиваюсь в сторонку, когда по своим подростковым делам из подъезда выходит тот пацан, сосед Ирины, который любит рубиться в "Квейк". Мне сейчас не до игр. Мне опять придется пить теплое пиво.
Под вечер Ирина вышла погулять. Пошла медленно и с расстановкой в сторону Журавлевки. А я мухой метнулся к подъезду. Залетел на ее этаж и предусмотрительно позвонил в дверь. Как и ожидал, никто мне дверь не открыл. Я вошел и оглядел в первую очередь прихожую. Нет, никаких сумок я не увидел. Либо прибывший из командировки Игорь их уже убрал, либо он еще не приехал. Ладно, хрен с ним, с Игорем, в первую очередь меня интересует мой жучок.
Это удивительно, но я обнаруживаю его на старом месте, отлепляю, радуюсь ему, как старому другу, заменяю батарейку, снова прикрепляю игрушку на место, задумываюсь на мгновенье, не нужно ли его опять включить, не отключился ли он сам, но потом решаю ничего не трогать. И в квартире тоже. Присматриваюсь только, не видно ли мужских вещей, появившихся недавно. Нет, не видно. Либо он аккуратный мальчик, либо его жена - аккуратная девочка.
Все, я пошел. А сердце все равно бьется неровно, когда выхожу из чужой двери. Потому что, видите ли, мне это непривычно. Мое дело - писать статейки, а не шарить по чужим домам.
Я опять дождался, пока она вернулась домой. Она быстро вернулась, примерно через полчаса. А еще через привычные уже несколько минут бегом я был у себя и снова включил приемник. И поймал сигнал. Только тогда вспомнил, что еще и не завтракал и не обедал. И пошел заботиться о самом себе.
А этим же вечером услышал долгожданного Игоря.
Это был мой обычный вечер наедине с компьютером. Я продолжал что-то набирать, вынужденно слушая любимую музыку Ирины, которая звучала в ее квартире. Я был свидетелем двух ее недолгих разговоров, со свекровью, без особой теплоты в голосе, и с подружкой, намного более оживленно.
Я... даже не мог никуда пойти. Ни в кафе, ни в ночной клуб, никуда. Для меня идти куда-то, видеть людей, всегда было равнозначно - получать новую боль. Или насмешки. Если бы я был девчонкой, наверно, плакал бы точно так же, как Ирина. И Ленка ко мне опять не зашла... явно я чем-то провинился. Почему у вас, девочки, все так сложно? Все вы вечно интуитивно чувствуете, прислушиваетесь к интонациям, улавливаете невысказанное, но подуманное. Были бы проще, и жизнь с вами была бы проще.
И когда я совсем уже собрался отключить приемник и включить более приемлемую для меня музыку, хоть того же Дельфина, услышал там мужской голос.
- Привет.
Сначала подумал, что она там опять сериалы включила, и чуть не подпрыгнул, когда услышал ее голос в ответ:
- Привет. Устал?
- Ага.
- Ужинать будешь? - ее голосок звучит заботливо, еще бы, ей за счастье о нем позаботиться. Ей за счастье поговорить с ним, с живым человеком в ее квартире. И мне было бы за счастье.
- Нет, спать хочу. Тяжелый был день.
- Может, чаю, Игоречек? - а меня коробит от этих ее "Игоречек", "Ксюнечка". Где ж твоя гордость, Ирина? Почему ты перед ними заискиваешь? А она продолжает интересоваться у него - кофе, сока, молока?
Кумыса, хмыкаю я, приготовленного из молока юной верблюдицы, вскормленной весенними побегами агавы, собранными исключительно на рассвете пленительными девушками под чарующие звуки флейты. И никак не иначе.
- Ладно, - снисходительно бросает Игорь, - тащи сок. Виноградный?
Я прав, опять ухмыляюсь, таки девушками и под звуки флейты.
- Да, милый, виноградный.
- Ну, так давай быстрее, не видишь, я спать хочу?
Пауза. Это она на кухню побежала. Да-а-а... не видно, чтобы Игорь соскучился по жене.
Они поговорили еще о чем-то несущественном, а я сделал вывод, что в этой семье серьезные проблемы. Он не сказал ей ни единого хорошего слова. Он даже по имени ее не назвал ни разу. Вообще никак к ней не обращался. Просто на <ты>, и все. Хорошо хоть не говорил "эй, ты".
Прелестная, блин, картинка получается. Она даже не спросила, где он шлялся. Видать, это привычное для их семьи дело. Он особо не интересовался ее здоровьем. Они просто жили рядом, как могут жить два чужих человека, волею обстоятельств вынужденные коротать вместе время. А меня такой расклад не устраивает. Я еще подумаю, что с вами делать.
Ирину однозначно нужно приводить в форму. Она не красится, волосы у нее не стрижены, одевается, как попало - ужас, а не девушка. Только как мне подобраться к ней поближе? Представляю, как я изображаю элитного парикмахера-визажиста-стилиста, случайно оказываюсь соседом их недоделанной семьи, свожу крепкую дружбу с Ириной и беру под контроль ее ежедневный вид. А для того, чтобы успокоить ревность Игоря, прикидываюсь геем. А, судя по его поведению, не будет никакой ревности, мне даже и не придется никем прикидываться.
Нет, я все равно ни хрена не понимаю в стрижках - укладках. А учиться этому самому - займет слишком много времени, нету его у меня! Стоп! Я точно знаю, есть такие программы... сейчас вспомню... "Снимите это немедленно", точно... там женщин приводят в человеческий вид. Я смотрел несколько раз, из чистого любопытства, и каждый раз удивлялся - насколько это на самом деле просто и гениально! Есть еще американские программы о возможностях пластической хирургии... но это было бы слишком... значит, я куплю на пару дней нескольких таких специалистов и разыграю Ирину, якобы она выиграла такую шикарную возможность бесплатно получить весь комплекс услуг. Бесплатно в данном случае - за мой счет.
Хорошая идея. Согласны? Только делать это нужно будет после родов. Она сейчас слишком толстая. Не поможет ей даже дивизия визажистов.
И остаток ночи пишу вторую статью, вдохновленный такой простой идеей.
А наутро еду в редакцию. Потому что мне придется больше работать.
Вхожу в приемную шефа, отданную в фешенебельное распоряжение Дарьи и превращенную ею практически в свой будуар. Между прочим, у нее это очень неплохо получилось. Кабинет Дарьи стильно обставлен и безупречно чист. В любую погоду. Я не знаю, может, она использует некие грязевпитывающие коврики, но даже во время наводнений, а в Харькове и такое случается, в ее кабинет не просачивается никакая грязь. Может, именно поэтому частенько чувствую себя здесь грязным пятном, никоим образом не вписывающимся в респектабельные линии подобранной в тон мебели. Но это меня не стесняет. Я, слава Богу, не секретарша, и не обязан престижно выглядеть и варить шефу кофе.
Приветственно киваю Дарье и иду к двери кабинета шефа, но она грациозно поднимается мне навстречу, ее ладонь развернута в мою сторону предостерегающе и преграждающе.
- Постой, - ее голос звучит спокойно, по-взрослому, именно таким тоном со студентами разговаривают преподаватели, имеющие право командовать.
В некотором роде и она имеет такое право. Шеф может быть занят, а в ее обязанности входит обеспечивать его покой, если он в нем нуждается.
- Виктор Александрович занят? - спрашиваю я.
Она мне не отвечает. Вообще не смотрит в мою сторону. И даже идет она не ко мне, она идет к двери, что ведет обратно, в редакцию. И без лишних разговоров попросту запирает ее.
Только после этого оборачивается ко мне, подходит, шикарно покачивая бедрами, и опять снимает с меня темные очки.
- Не приходи в мой кабинет в очках, - а я с удивлением слышу плотоядные нотки в ее голосе.
Усмехаюсь:
- А я не в твой кабинет шел.
- А не все ли равно, куда ты там шел? - спрашивает она, улыбаясь вызывающе.
И я не отвечаю, просто целую ее. У нее спелые губы, налитые соком и горячие, как нагретая солнцем черешня.
На секунду зажмуриваюсь, потому что опасаюсь видения, они обычно накрывают меня в очень неподходящее время, но не чувствую ничего, кроме жгучего желания.
Дарья отстраняется от меня, ее губы полуоткрыты, она смотрит в мои глаза, а я смотрю - в ее.
- Ты это чувствуешь? - выдыхает она.
- Да, - отвечаю.
Конечно, я это чувствую. Притяжение, взаимный сексуальный интерес. "Й-е-ссс!" - пошленько восклицает животное начало в моей душе.
- Пойдем, - говорит она.
- Пойдем, - соглашаюсь я.
Куда угодно пойдем, думаю я. Куда захочешь, лишь бы там я смог тебя раздеть.
Впрочем, далеко идти не приходится.
Она приводит меня в кабинетик отдыха нашего шефа. Мне остается только догадываться, служит ли этот кабинетик для их обоюдного отдыха. Но мне по большому счету это безразлично.
Я любил ее там, в маленьком уютном потайном кабинетике, на бешено дорогом кожаном диванчике, в спешке, продиктованной страстью, даже не раздев ее всю, а только расстегнув то, что мешало моему доступу к ее холеному телу, моим губам и рукам - ко всему тому, что меня так влекло.
Это был классический секс с секретаршей, но от этого ничуть не менее сладостный. Наоборот - это... штамп... Лолита должна быть с косичками, учительница - в очках, а медсестра - в халатике на голое тело. Секретарша же просто обязана быть такой, какой является Дарья - ухоженной, в деловом костюме, с тщательно уложенной прической - и одновременно в чулках и сексуально-изысканных туфлях, должна быть страстной настолько, чтобы вся ее прическа растрепалась к черту за те полчаса, что я ее любил.
Может, я тоже был для нее штампом - классическим отрицательным персонажем, не знаю. Она потом как-то назвала меня "рыцарем печального образа", и наши с ней встречи были довольно-таки редки... но тянуло нас друг к другу постоянно.
У нас не было выяснений отношений, не было нежных слов, не было попыток встречаться где-либо еще. Мы оба понимали, что ничего серьезного между нами быть не может. Только так - я приходил, и, если шефа не было на месте, я любил ее, сходил с ума от секса с ней на маленьком, но очень удобном диванчике. А если шеф был на месте - после того, как я выходил от него, прямо перед уже закрытой дверью в его кабинет она все равно целовала меня, а я сжимал ее в объятиях.
Она постоянно пыталась меня разговорить, узнать, почему я ни с кем не общаюсь, узнать, как и с кем живу, а я ничего не говорил ей. Мне нечего было ей сказать.
А еще были совещания - общие собрания всей редакции, на которые и я должен был являться, и на которых присутствовала и она тоже. Я сидел где-нибудь в уголке и смотрел на нее сквозь темные очки, и по ее движениям, по тому, как она крутила ручку в пальцах, видел, что она ощущает мое присутствие... это тоже был почти секс... это было мучительно, но и удивительно сладко.
Я... отдавал себе отчет в том, что ее интерес ко мне был лишь прихотью. По принципу - а сегодня я хочу вот это пирожное! Ну и что? Слишком велик был для меня соблазн, чтобы от нее отказаться.
После того, первого, раза, домой я добираюсь на автопилоте. Мне не нужны очки, чтобы прятаться от окружающего мира. Потому что я и так ничего вокруг не вижу. Потому что перед моими глазами стоит совершенно иное зрелище... отнимающее все мое внимание... я даже несколько раз трогаю свои губы, не веря самому себе, что только что я ее целовал, Дарью.
И как раз в этот день, когда я витаю в облаках, а облака при этом обладают теперь уже знакомыми формами и сладострастно изгибаются, меня навещает Елена. Я по ней честно соскучился, но... мне было не до нее... и она это быстро понимает.
Она присматривается ко мне, мечтательно развалившемуся в кресле, а потом подходит ближе и указывает пальчиком на воротник моей рубашки:
- Что это?
Я расстегиваю пару пуговиц, оттягиваю ворот и смотрю на него. Улыбаюсь, потому что вижу легкий, незаметный с первого взгляда отпечаток помады... Дарья лишь едва задела воротник краешком губ.
А Ленка уже присматривается и к моей шее. И, видимо, замечает на мне еще отпечатки. После чего ко мне принюхивается.
- Можешь не отвечать. Все понятно. Очередная девка, - констатирует она.
- Нет, - отвечаю блаженно, - это не девушка, это - мечта...
- Так ты трахнул мечту, или нет?
- М-м-м... - потягиваюсь я в кресле, - я любил ее.
- Но уже не любишь?
- Почему не люблю? Люблю, - не понимая, отвечаю я.
Она считает возможным пояснить:
- Ну, ты сказал, что "любил", поэтому я и подумала, что уже все, отлюбил.
Я молчу. Так сразу и не объяснить.
- И давно это было? - прокурорским тоном продолжает задавать вопросы Лена.
Бросаю взгляд на часы:
- Два с половиной часа назад.
- Что, прямо здесь?
- Нет.
Она ждет продолжения, а я помалкиваю. Но ей любопытно, поэтому она от меня не отстает:
- Ты можешь мне рассказать, что именно ты с ней делал? Как это вообще произошло? Ты вот прям взял и снял девушку, а она сразу и согласилась?
- Нет, - опять молчу, обдумывая, как бы сказать правильно, но думать особо не хочется, поэтому говорю самое простое, что лежало на поверхности, - это она меня сняла.
- Артем, расскажи, - просит Лена, - очень уж интересно! Как ты понял, что ты нравишься девушке? Что она тебе сказала?
- Ничего особенного... да и дело не в словах... ну, откровенно говоря, она сказала мне: "пойдем".
- Да уж... мечта... - довольно мрачным тоном произносит Елена, - то есть девушка к тебе подходит, говорит тебе "пойдем", и ты за ней идешь? Вот так все просто?
- Долго рассказывать, - отмахиваюсь я, - правда, долго. Я ж говорю, дело не в словах. Она вела себя так... просто дала мне понять, что у меня... в общем, есть шанс ее добиться. И поэтому я ее поцеловал, и только потом она сказала "пойдем". Это было логично.
- Она красивая?
- Безумно.
- Ты любишь ее?
- Да, - я думаю и добавляю, - нет. Не знаю.
- Исчерпывающий ответ, - комментирует Елена.
- Это правда - мечта... - продолжаю я, - женщина, красивая, как богиня, недоступная, как богиня, она... по сути, лишь позволила мне любить ее... но, Боже мой, как это было потрясающе! Ее грудь...
- Избавь меня от анатомических подробностей! - обрывает меня Елена.
- Сама же просила рассказать, - пожимаю плечами я.
- И передумала, - говорит она.
- Правильно. Рано тебе об этом думать.
- Артем, вот только ты не указывай, что мне делать, хорошо?
- Да, хорошо, хорошо... чего ты злишься?
- Да так... опять неприятности дома. Только заткнись, бога ради, и не учи меня разговаривать с отцом!
Я прикусываю язык. Нечасто вижу Елену в таком раздраженном виде. Поэтому не говорю ей, что сам так и не смог в свое время наладить контактов с родителями. Точнее - не успел.
Какое-то время она сосредоточенно обдумывает неведомые мне мысли... потом опять бросает на меня такой же едкий взгляд:
- И что ты молчишь?
- А-а-а... хм... а разве ты не сама попросила меня заткнуться? И что я должен в таком случае говорить?
- У тебя сигареты есть?
- Для тебя - нет.
Она некоторое время ходит по комнате взад-вперед... а я решаю подождать, не лезть к ней с вопросами. К тому же, она знает, что у меня только что был самый шикарный секс в жизни, и любые мои слова сейчас будут неискренними... ну, потому что меня еще здесь нет... мысленно я еще нахожусь совершенно в других местах... неких укромных местечках... вау...
Потом она опускается в соседнее кресло и бормочет, вроде как извиняясь:
- Я сегодня сама не своя.
- Бывает, - соглашаюсь я всепрощающим тоном... все еще витаю в облаках.
А она резко поднимается, сердито поджимает губы, смотрит на меня сверху вниз и качает головой:
- Все, я пойду. Ты сегодня слишком... размякший...
И уходит. Я опять ее чем-то обидел?
А вот времени размякать дальше у меня нет. Я дотягиваюсь до приемника и включаю его, а сам все еще болтаюсь на своей волне.
И мне в уши сразу бросается:
- Да, мама, - это говорит Игорь.
Постой, думаю, что он делает в такое время дома? Сейчас, блин, полдень, он должен быть на работе. Тревога касается меня - что могло случиться за те несколько часов, пока я отсутствовал?
- Да все в порядке, я сказал! - я слышу только его голос, видимо, он говорит по телефону, - да, сейчас туда еду! Да, я там уже был, ну, мама, я же ее отвез! - он молчит, слушая, что ему говорят на том конце телефонного провода, потом продолжает, - Ира попросила привезти кое-какие вещи, она забыла в спешке, - пауза, - да все будет хорошо, я договорился со всеми, да, заплатил триста баксов.
Кажется, я начинаю догадываться.
- Успокойся, говорю, рядом с ней врач, у которой она наблюдалась. Ну, да, Лариса, не помню, как отчество. В областном роддоме. Все, я поехал. Позвоню, когда родит, жди.
Черт! Она, оказывается, рожает! Ирина Сафонова сейчас рожает! Вот что, значит, отвлечься на свои собственные нужды! Вот что, значит, трахаться не вовремя! Я слышу, как он там бегает по квартире, ругается вполголоса, он нервничает, и я бы на его месте нервничал. Да я и так нервничаю! Минут через десять хлопает дверь. Он поехал в роддом.
И я вскакиваю с места. Просто потому что тоже не могу сидеть и слушать, когда он вернется и начнет звонить. Нет уж, пусть я рискну, но узнаю одновременно с ним, когда она родит.
Я не знаю, где находится областной роддом, но таксисты наверняка это знают.
И уже через полчаса машина тормозит возле здания в центре, да это же в двух шагах от редакции! И только тут до меня доходит, что я знал, где он, роддом этот, мне же говорили когда-то, я ж видел, как сюда съезжаются "скорые" со всего города.
Я похож на молодого отца? Конечно, похож. Главное, чтобы никто не стал у меня спрашивать, как фамилия моей жены. Ну, чтобы узнать о ее состоянии. Чтобы я не томился в полной неизвестности.
Родила царица в ночь не то сына, не то дочь. Не обращайте внимания, это нервное.
Вот оно, предсказанное мной будущее, начинает сбываться.
Не я ли видел, как рождается ребенок? Меня, конечно, не было в родильном зале, но готов поспорить с кем угодно, что могу рассказать все чуть ли не до мельчайших деталей. Потому что я это видел. Еще тогда, в метро.
Откуда мне, к примеру, знать, что на ней были надеты голубые бахилы? Что она долго ходила в предродовой палате, придерживая живот обеими руками, и вполголоса что-то напевала, чтобы отвлечься от боли? Откуда мне знать, что не столь болезненными были схватки, как процесс проверки, на сколько пальцев у нее матка раскрылась? Откуда мне знать, что скучающие врачи, узнав, что Ирина работает в исполкоме, пытались задавать ей вопросы о том, какие документы необходимо заполнить, чтобы зарегистрироваться частным предпринимателем? А у нее от боли темнело в глазах, и она путалась в ответах, а врачей это раздражало.
Я все это знал, я знал больше Игоря, что там делали с его женой. Вся эта боль, кровь, привычные для медперсонала.
Я только и делал все это время, что вспоминал собственное видение.
Потом ему сказали, что она родила.
Мальчика.
А кто это знал заранее? Кто сидел в углу, прикинувшись очередным ждущим будущим отцом, и ловил каждое слово? Кто при этом не удосужился снять темных очков? Как вы думаете?
Ему сказали, что роженица отдыхает, с ребенком все нормально, пусть он идет домой отдыхать, а завтра с утра ее уже можно навестить. И, отец, вы не забыли принести по списку, что там нужно? Вам все три списка выдали? А добровольные взносы на счет больницы вы сделали? А-а-а... ну, хорошо...
И он ушел. А я двинулся следом минут через десять.
Вышел в теплый вечер, скорее даже - ночь, было уже совсем темно.
Добрался до дома и свалился полумертвый.
Слишком уж насыщенный событиями получился день.
И еще - мне есть над чем задуматься. Игорь, между прочим, неслабо волновался там, я сам видел. Ну, непохоже, что ему так уж наплевать на жену.
Я думал, что усну, как убитый, а не смог. Напряжение не отпускало. Сон не шел, я лежал с открытыми глазами, меня, что называется, "колбасило".
Не выдержал, включил компьютер, вошел в Интернет, сунулся в первый попавшийся чат, и, недолго думая, кинул публике вопрос: "Что Вы будете делать, если узнаете, что только что родившийся ребенок погубит мир?"
И вы бы видели, какое оживление началось в чате!
Поначалу все слились в едином порыве в желании разобраться с младенцем прямо на месте родов, не слезая, так сказать, с гинекологического кресла.
Потом пошли высказывания, что так же нельзя, ребенок же еще не успел ничего натворить, если уж убивать - так это надо за что-то конкретное. За уже сделанные шаги в сторону уничтожения мира.
Я сказал, предположим, что это будет ошибка. Да, ребенок вырастет не ангелом, но ошибка будет случайной.
И тут мнения разделились кардинально. Одни утверждали, что все равно нужно убить, в профилактических целях, на всякий пожарный случай. Другие настаивали на том, что можно и не убивать, можно изолировать, не дав возможности совершить эту ошибку. Третьи начали интересоваться, что это я несу и нормально ли я себя чувствую?
Я сказал, что ненормально. Сказал, что страшно устал, что я - писатель и нахожусь в поиске замысла для книги. И меня вот осенила такая идея - а вдруг кто-то может предвидеть будущее, хотя бы немножко, вот, Нострадамус же мог, почему больше никто не может? А для завязки нужно, чтобы, естественно, провидец увидел нечто грандиозно страшное, чтобы ему никто не верил, чтобы помощи ему ждать было неоткуда, вот, мол, я и придумал. Гибель человечества и все такое.
Опять же начался бедлам. Одни говорили, что идея классная, и книжка получится, что надо, только побольше туда грудастых телок нужно... и еще - фотографии. Грудастых телок, конечно.
Я оскорбился и ответил, что это желающим нужно на другие сайты идти.
Другие говорили, что идея - дерьмо, что такого не может быть, потому что не может быть никогда, а я вообще пишу с ошибками. Какие книги? Я просто выделываюсь, потому что хочу побольше телок снять. Грудастых.
Я сказал, что я сам грудастая телка, я просто задала вопрос и хочу получить ответы.
Мне сказали:
- Девушка, замуж, срочно замуж!
А один умник спросил, насколько морален мой главный герой?
Я ответил, что средне.
И мне посоветовали, чтобы мой герой устроил несчастный случай ребенку вместе со всей семьей, чтоб наверняка. Но это в том случае, если провидец уверен в своих видениях на сто процентов.
Я написал, что на двести.
Кто-то спросил, мне что, делать нечего?
Я ответил, что уже от нечего делать издал пять книг и заработал денег на шестисотый Мерседес.
Мне сказали, что шестисотый "Мерин" - это уже давно неактуально, это раз, и что на пяти книжках я мог заработать только на одно колесо от <Мерина>.
И понеслась...
В результате я добился того, чего хотел - отвлекся и через пару часов смог уснуть.
Я не совсем понимаю, что теперь делать.
Обычно молодые мамы лежат в роддомах с младенцами в среднем неделю. Если все очень хорошо, все здоровы, никто не пострадал, а у мамы нет разрывов - то даже дней пять. Если проблемы, если кто-то при родах пострадал - то могут лежать по больницам долго, и месяц, и два.
Вчера Игорю сказали, что все хорошо. Но в спешке могли что-то пропустить, не обратить внимания.
А торчать там еще один день я не мог. Мне бы наверняка начали задавать вопросы. Ожидающих там не было так уж много.
Я опять приник к приемнику. Но в квартире Сафоновых было тихо... либо он еще спал, ведь, по идее, он должен был вчера пьянствовать, отмечая рождение сына, либо он уже ушел на работу. Или уехал опять же в роддом.
Честно - он мне понравился. На том фото, где он обнимал Ирину, он не очень хорошо получился. Игорь оказался нормальным парнем. А что не ахал от каждого слова жены - так это в порядке вещей, все так живут.
Следить за ней в роддоме я не мог. Там вообще мужчин внутрь не пускали, ни под каким предлогом. В принципе, я мог позволить себе расслабиться, ну, или - последить за Игорем.
Я это и делал, следил за ним. А он работал. Разрывался между роддомом, куда, счастливый, возил памперсы ребенку и сладости - жене, и работой, откуда уходил поздно, и в девять, и в десять вечера. Поскольку не мог следовать за ним постоянно, я урывками перехватывал его. Маскировался, как мог, переодевался уже во всю свою одежду, и каждую минуту опасался, что его сотрудники обратят на меня внимание. Игорь-то был задерганный, ему было не хвоста в моем виде.
Тем не менее - я не заметил никаких встреч ни с какими посторонними девушками. Игорь - здоровенный симпатичный парень - был слишком занят своей семьей и работой.
Я... даже расслабился на какое-то время. А что мне было еще делать?
Зато дописал обещанную шефу статью без опозданий и на хорошем уровне.
И при этом - оставался незримым наблюдателем.
Подслушивал и подглядывал. Заходил к ним домой, как к самому себе. Пытался вызвать видения, трогая их вещи, но они, видения, конечно же, а не вещи, меня игнорировали. Никогда еще я не желал видений так, как сейчас. Почему, спрашиваете? А потому, что не понимал, как Игорь мог оставить свою семью! Все это время он только о них и думал - о жене и сыне.
Потом я заставил себя перестать ставить под сомнение свое же собственное пророчество. Предположил, что мне инстинктивно хочется найти опровержение ему - видению. И такой подход перечеркнул бы все мои намерения.
Мы с Игорем оба разрывались на куски всю неделю.
Потом Ирину выписали.
Я не был свидетелем торжественного вручения Игорю конвертика с ребенком. Опасался быть узнанным. Да и это не было для меня интересным.
Конечно, очень хотелось взглянуть на существо, должное в будущем погубить почти всю живность на планете, за исключением разве что крыс. Во всех фантастических фильмах радиация на крыс действует только положительно, поэтому я так и предполагаю. И хоть я сильно в этом сомневаюсь, мне наплевать на всю популяцию этих животных. Меня другие животные интересуют. Двуногие.
Но я понимал, что все равно ничего не увижу. Потому что младенцев обычно надежно укрывают от лишних глаз. Это, безусловно, суеверия, но я бы тоже прятал своего собственного ребенка от нескромных, а иногда и враждебных взглядов.
Потому и не поехал в роддом. И как у них там все прошло, не знаю.
Я сидел дома и ждал их возвращения. Дождался. Через какое-то время услышал писк ребенка. Обычный детский плач. Малыш помяукал пару минут и затих. Ирина кормила его грудью.
А что я ожидал услышать от крохи возрастом аж целую неделю? Громоподобного рева? Слов "я рожден на погибель мира"? Жестокого убийства своих родителей? Нет, это только я на подобные вещи был способен, а их малыш пока что всего лишь ел, спал и писал.
А счастливые родители ворковали над ним. Ага. День ворковали, два ворковали... и при этом их проблемы и не думали начинаться.
Проблемы начались у меня.
Мне казалось, я сходил с ума.
Нет, со мной ничего не происходило, но как раз это меня и тревожило. Я ведь мотался за Игорем по пятам по всему городу, как проклятый! Пытался выяснить, в чем он плох, где в нем заведется гнильца, и мало того, что ничего не находил, так еще и... пропали мои видения. Мне бы радоваться, а нет. Отсутствие видений меня тревожило. Я постоянно находился среди огромного количества людей и предметов, и без видений чувствовал себя ослепшим.
Вот ведь ирония судьбы! Я ненавидел свой дар, а он, вероятно, ненавидел меня в ответ. И теперь, когда он стал мне нужен, чтобы прояснить ситуацию, он перестал работать. Очередная усмешка из серии "я покажу тебе немножко, чтобы ты, Артемчик, начал много думать, и в конце концов, неизвестностью сведу тебя с ума!"
Я бесился, считая свой дар отдельным существом, обладавшим злой волей. Даже начал с ним разговаривать. В какой-то момент спохватился, осознав, что сам за него и отвечаю на мои же гневные реплики, и понял, что это прямой путь к шизофрении. Прямее не бывает. Мне пришлось неделю одергивать себя при попытках разговаривать со своим проклятием. Со своими способностями, то есть.
А, может, это происходило, потому что мне не хватало моего котенка в доме. Ленки.
Елена... какое-то время она дулась на меня. Вела себя в точности, как моя способность видеть будущее. То есть - делала вид, что меня нет. Но в отличие от видений, Елена опять стала ко мне приходить.
В один прекрасный день она возилась на кухне. Время от времени она что-нибудь для меня готовила. Естественно, я только поощрял ее порывы, поскольку у самого руки выросли абсолютно не оттуда, откуда надо.
Я писал статью, она что-то готовила, все было замечательно. Я даже чувствовал некое умиротворение.
Дописал, включил музыку и свалился на диван. Откровенно говоря, неслабо устал в последнее время.
Она вошла в комнату, неся в руках подносик с испеченными ею блинами.
Я благодарно улыбнулся и потянул первый блинчик с тарелки.
- Ну, что ты делаешь? - она отобрала его у меня, свернула, - масло же вытечет.
- Кайф, - сказал я, отхлебывая чай и закусывая блином.
На самом деле я здорово устроился, подумал я. Меня иногда балуют, и при этом я совершенно неженат и не плачу своей свободой за заботу. Да вру я все... никому не нужна моя свобода...
Потом откидываюсь опять на диван, а Елена отставляет в сторону тарелку и сообщает мне, что я залил маслом футболку. Знаю, что нельзя быть неопрятным, поэтому без лишних разговоров снимаю футболку и отбрасываю в сторону. Потягиваюсь, не спеша вставать с дивана за чистой одеждой. На минуту прикрываю глаза и предельно расслабляюсь.
И внезапно чувствую на своей груди ее ладошку... открываю глаза и понимаю, что она меня гладит... девчонка, которая младше меня на восемь лет, кроха, которую я считаю сестренкой.
Ее ладонь скользит уже по моему животу... ничего не понимаю... глупо говорю:
- Лен... ты что?
Я всегда избегал телесного контакта с ней. Максимум, что считаю позволительным - это взять ее за руку. Я так понимаю, что она мне верила, знала, что никаких посягательств с моей стороны не будет... и что же это получается?
Она закусывает губку и говорит задумчиво:
- У тебя... кожа гладкая...
- Возможно, - говорю я и осторожно накрываю ее ладонь своей. И снимаю ее ладошку с моего живота. И понимаю, что лучше бы она этого не делала. Потому что за те несчастные несколько секунд почти невинной ласки я ощутил почти животное влечение. Сажусь, чтобы не было так заметно, потому что я уверен, что сейчас все встанет.
Вижу в ее глазах непривычный интерес... только этого мне не хватало.
- Тебе неприятно? - спрашивает она.
Вот что сейчас ответить? Если скажу, что неприятно - она обидится, если скажу, что приятно - это будет двусмысленно. Решаю быть честным и отвечаю, что приятно.
- Тогда... почему...
- Потому что не надо, - обрываю ее, - не надо - и все.
А она поднимает руку и трогает мои губы. Зачарованно на меня смотрит... я не ошибаюсь, она мною любуется?
- Лен, что ты делаешь? – роняю тихо.
- А разве нельзя? - спрашивает она, - я просто хочу до тебя дотронуться.
Отворачиваюсь и бурчу вполголоса:
- Это плохая идея.
Но не хочу быть грубым и сказать ей что-либо не то. Просто вообще не знаю, что сказать!
Поворачиваюсь к ней, твердо настроившись пресечь глупости:
- Я думаю, что...
И в этот момент она меня целует. И я не могу удержаться - хочу ее попробовать! Она лишь слегка коснулась моих губ, замерла испуганно - а на меня нахлынуло острое наслаждение, вынудившее меня двинуться к ней со всей уверенностью взрослого самца и разом завладеть ее ртом. Я смял ее губы с мгновенно возникшей страстью, сорвал этот поцелуй, потому что просто не мог этого не сделать! За эту минуту... или две... она узнала, что такое настоящий поцелуй, поцелуй, который ведет к постели...
Но я оттолкнул ее почти сразу. Только что пил ее дыхание и восторгу моему не было предела - и вот уже нервно кусаю свои губы.
- Не стоит меня дразнить, - говорю твердо, - я не железный. Тебе… лучше уйти.
Нет, конечно, я не зверюга какая-нибудь и не наброшусь на девчушку только потому, что она имела неосторожность меня поцеловать. Но я нахожусь в слишком смятенном состоянии. Мне бы не мешало побыть одному. Чтобы остыть и убедить себя в том, что ее нельзя рассматривать как возможную партнершу, даже если она этого хочет... мне нельзя ее желать... я не имею на это права.
- Никуда я не уйду, - шепчет она и льнет ко мне всем телом, - я давно тебя хочу...
- Лена, - отстраняюсь, отодвигаюсь от нее, - я так не могу...
- Почему? Я тебе не нравлюсь? - а голос... господи, какой же у нее голос... почему я раньше этого не замечал?
- Причем здесь это? Конечно, нравишься, но... во-первых, ты еще маленькая, а во-вторых, извини, но… ты еще девочка, - шепчу я. И явный бред шепчу... журналист хренов... слов подобрать не могу приличных...
- Артем... я уже не маленькая. И не хочу быть девочкой... и хочу, чтобы ты у меня был первым. Только ты.
- Но... - ее пальчики касаются моего лица и я их целую, ее руки, беру в свои и целую, - это будет неправильно... я не должен...
- Замолчи, Артем, - она поднимает мое лицо и целует меня снова.
И я сдаюсь. Я хочу ее не просто сильно - я хочу ее безумно! Да, может быть, я буду не прав... и она мне верила... но я... пытался ее убедить не делать этого...
И когда я наклоняюсь над ней, уже раздетой моими грубыми лапами, твержу себе, что должен быть осторожным. Я... даже понимаю, почему она решилась на это именно со мной - потому что она знала, что сделаю все возможное, чтобы ей не было слишком уж больно. Мне, впрочем, не пришлось ничего делать - она была крайне возбуждена. Мне пришлось даже успокаивать ее, чтобы не дрожала так сильно, не от страха, от возбуждения. Ее бедра вздрагивали, и я боялся, что не смогу быть осторожным... но я все сделал правильно. Медленно-медленно, по миллиметру, вошел... ей было очень приятно, глаза были блаженно прикрыты, и потом, как только почувствовал препятствие - сразу двинулся сильно.
Она ахнула и сникла. А я не двигался, целовал ее, нежности шептал, глупости всякие... и она сама потянула меня на себя, и только тогда я двинулся дальше, и все это время, все эти несколько минут, пока я показывал ей, что такое секс, я был нежен, медлителен - и только.
Потом она застонала, и я стал чуть более резким. Сжал ее в объятиях и владел ею. Или она владела мной... мне было слишком хорошо, чтобы думать, кто кому принадлежит...
После опустился рядом, не смея поднять на нее глаз... по сути я был животным, лишившим ее девственности... но она улыбалась мне.
- Темка, - прошептала она и потерлась щекой о мое плечо.
А я понял, что люблю ее.
Но сомнения в правильности моего поступка не хотели меня отпускать.
- Лен, надо поговорить, - начал я.
Но она не хочет со мной разговаривать, она хочет меня целовать.
И я ее целую, целую и целую. И, конечно же, хочу ее еще сильнее. Я уже ее попробовал, уже знаю ее… уже сделал самое плохое, от еще одного раза хуже не будет?
Втискиваюсь в нее, мою маленькую девочку, и веду себя уже не так осторожно, двигаюсь резче и глубже, а она тихонько стонет подо мной. вижу, что ей нравится все, что я делаю, и – почти теряю голову…
Через полчаса отпускаю ее, взмокшую и расслабленную…
Она шепчет мне тягучим постельным голосом:
- Арте-е-м… да ты просто зверь…
- М-м-м… есть немного…
Обнимает меня и устраивается на плече. А я говорю ей:
- Все-таки надо поговорить.
- Нет.
- Да.
- Не хочу, - заявляет она капризным тоном.
- Надо.
- Ну, ты говори, говори, - а сама трогает нерешительным пальчиком мой сосок.
- Так не пойдет, - высвобождаюсь из ее рук, сажусь и прикрываюсь первой попавшейся одежкой.
- О чем говорить? – она приникает обнаженной грудью к моей спине, и по моей коже бегут мурашки.
- О том, что произошло.
- И что такого страшного произошло?
- Я… не думаю, что способен… я - ненадежный парень… видишь ли… ты многого обо мне не знаешь… если ты решила…
- Что за глупости ты мелешь?
Я думаю о том, что у меня никогда не было девственниц. Не знаю, что им нужно говорить, как себя с ними нужно вести после. Нет, я, конечно, рад бы предложить ей руку и сердце. Но в любом случае – это ко мне не относится, я не смогу дать ей нормальной человеческой жизни.
Она не дает мне сформулировать мои разрозненные мысли.
- Мне ничего от тебя не нужно, - тихим шепотом роняет она, - я получила то, что хотела.
Чувствую себя совершенно выбитым из колеи. А она не намерена ждать, пока я поведу себя, как джентльмен. Она поднимается и уходит. Прижимает к груди одежду и скрывается в ванной.
Надеваю джинсы и выхожу на балкон покурить. Я сволочь. Я лишил девочку невинности. И, блин, мне это очень понравилось! Точно, что я – животное. Похотливое.
Слышу, как мягко ступает она босыми ножками за моей спиной, разворачиваюсь к ней, получаю еще один поцелуй, не менее горячий, чем предыдущие.
Она улыбается, гладит пальчиком мои губы, шепчет:
- До завтра?
А я не хочу говорить ей <до завтра>, я хочу, чтобы она осталась со мной… но не могу ей этого предложить.
- До завтра, - соглашаюсь я.
И она уходит. Девочка, которая, оказывается, давно меня хотела. А я ничего этого не видел. Или не хотел видеть. Я-то старше и прекрасно понимаю, что, когда два разнополых существа долгое время общаются – неизбежно возникает искорка. Как в анекдоте – дружба между мужчиной и женщиной возможна, но в конце концов природа берет свое.
И спать я опять не могу. Думаю всю ночь. Нервничаю и много курю. Это что ж получается? Это получается, что у меня тоже возможно будущее? И даже, может быть, счастливое? Может быть, она хочет от меня большего, чем быть ее первым мужчиной?
О чем я думаю? Разве можно забыть? Двадцать лет! И все! Ей будет 38… немало… но и немного… а если – ребенок? Если она от меня забеременеет? Что достанется ребенку? Даже меньше тех двадцати лет… Да хватит уже себя изводить! Господи! Делов-то… ну, переспал, ну, и что? Я, между прочим, не настаивал… какая же я все-таки сволочь… да, не настаивал, но и не отказывался.
Я совершенно не тот парень, который ей нужен.
И, в конце концов, принял решение. Я должен с ней серьезно поговорить. У меня слишком трепетное к ней отношение, и я не хочу ее ничем обижать.
Конечно, проспал полдня, прямо как в старые добрые времена, когда еще над моей головой не завис Дамоклов меч моего же видения. Проснулся. Вспомнил сотворенное мною вчера. Ужаснулся еще раз. Позабыл обо всех принятых глубокой ночью решениях. Мне двадцать шесть лет. Ей - восемнадцать. Я лишил ее девственности. Глупый вопрос, но, получается, я должен на ней жениться? Я - только за... но, черт подери, я ж совершенно ее не достоин! И еще... не знаю, во что выльется моя слежка за семьей Сафоновых.
Начиная с того, что меня могут посадить в тюрьму, застукав в их квартире, и заканчивая тем, что в качестве последнего средства у меня запланированы убийства-самоубийства. И как после такого поведения мужа будет жить Елена?
Картинка в моем представлении возникает сама собой - звонок в дверь, Елена, к тому времени уже мать двоих моих деток, в фартуке идет открывать, на пороге стоит хмурый оперативник, и спрашивает: "Вы - такая-то?" На что Елена, вытирая о фартук руки, отвечает, что да, это она. После чего хватается за сердце и спрашивает, что случилось. А ей отвечают, что ее муж, посредственный журналист, оказался выдающимся убийцей. Убил целую семью - мужчину, женщину и ребенка. И покончил с собой. А вы что, дорогая, никаких странностей за ним не замечали?
Я на секунду даже не на шутку перепугался, предположив, что это было видение, но потом понял, что это моя собственная фантазия. Не имеющая с будущим ничего общего. Правильно. Потому что я поведу себя, как последняя дрянь, и не предложу ей руки и сердца. И дам ей тем самым возможность быть счастливой. Хотя бы - оставшиеся двадцать лет.
Я включил приемник, чтобы послушать, как там Ирина будет сюсюкать с ребенком. Его, кстати, назвали Данилой. Очень популярным стало это имя после "Брата".
Маленький Данилка капризничал, пищал, Ирина его утешала, напевая песенку, потом разговаривала с ним так, как это умеют только женщины, перемежая нормальные слова восклицаниями "кися, мыша, рыбка". Вот и гадай, что у нее за ребенок.
Малыш уснул, и вот тут-то позвенел первый тревожный звоночек - Ирина снова плакала. Целый месяц у них все было хорошо, замечательно, сладко, аж приторно, Игорь подарил жене золотой браслетик за рождение сына, с работы бежал домой и по вечерам самостоятельно купал малыша. Для меня, далекого от каких бы то ни было детей, это казалось показателем. Это подвигом мне казалось, что уж скрывать! А она снова плачет. Значит, Игорь что-то напортачил. И еще я подумал - а почему я не прослушиваю их ночью? Они сексом занимаются или нет? Может, в этом проблема?
А Ирина уже звонила подружке и, всхлипывая, делилась горестями. Ой, бабы, бабы... болтушки... что ж вы на своих родных мужей жалуетесь? Кто вас умными после этого назовет? Я так понимаю, что если ты живешь с мужчиной - хотя бы делай вид, что он у тебя самый лучший! Чтобы могла ходить с гордо поднятой головой! А то - рассказывают все подряд и потом удивляются, почему те же самые подружки, которым они плакались в жилетку, их же дурами считают. Да вот за это самое и считают!
И я узнал, в чем она обвиняет мужа. Он, видите ли, стал позже приходить с работы. И она так думает, что он не хочет ей помогать в уборке, готовке и стирке. И именно поэтому так долго сидит на работе. Она ему вчера специально оставляла несколько грязных пеленок, чтобы он постирал вечером, когда вернется, а он пришел в десять часов, и не постирал пеленки! Ну, да, подумал я, это прямо-таки преступление! Совершенное с особым цинизмом! Человек, горбатившийся на работе с раннего утра до десяти вечера - посмел не постирать пеленки! У меня бы, может, сил добраться домой уже не осталось бы после его трудового дня. Я, скорее всего, на рабочем месте уснул бы. Потому что знаю, как она тяжела, его работа. Я за ним следил. А ты, Ирина, ни хрена не знаешь! О своем собственном муже ни хрена не знаешь! И не жалеешь его ни капельки! И вообще в последнее время мне Игорь стал больше нравиться, чем Ирина. А, может, это мужская солидарность. Чего греха таить, я-то, например, уверен, что мужчина имеет право даже изменять! Если об этом никто не узнает. Ну, а если узнает - тогда и женщина имеет право изменить. Один раз. В профилактических целях. Чтобы самой стыдно стало.
Я наплевал на ее слезы и пошел завтракать.
Слышу звонок в дверь, шестым чувством понимаю, что это - Елена, и иду открывать, чувствуя, как сильно бьется сердце. Это от волнения. Что я сейчас услышу? Я одинаково боюсь как того, что она набросится на меня с упреками, так и того, что она не придала никакого значения всему, что вчера было.
Правду говоря, я грешным делом думал, что она больше ко мне никогда не придет. Не будет знать, как себя со мной вести. Я... готов принять любую ее линию поведения, независимо от того, насколько это будет больно.
Это я к тому том говорю, если она решила, что моя миссия первого мужчины исполнена, и она теперь имеет полное право спать с другими мальчиками, которые ей нравятся, не отпугивая их девственностью. Ведь по сути именно такое положение вещей могло стать причиной ее вчерашнего поведения.
Она даже может сейчас явиться для того, чтобы поблагодарить меня за удачно выполненное задание, которое помогло ей сблизиться с каким-то другим предметом ее желаний. Я... слишком взрослый для нее. И слишком мрачный. В ее возрасте куда более ценится способность развлекать девушек веселыми шутками-прибаутками, а я таким не был ни в каком возрасте.
Весь этот хоровод безрадостных мыслей пролетает в голове буквально секунды за три, пока я делаю несколько шагов к двери.
И вот я ее открываю, а сердце уходит буквально в пятки, хотя за мной в жизни такого не наблюдалось. И внешне, кстати, этого совершенно незаметно, я серьезен, напряжен - и только.
А Елена мне улыбается.
И целует меня прямо на пороге.
Мое сердце возвращается на положенное место, но стучит неровно и невпопад.
А Елена обвивает мою шею руками и мы продолжаем целоваться.
И я подхватываю ее на руки и, недолго думая, несу в спальню. Вообще не о чем другом не способен сейчас думать, я могу только восторженно радоваться и безмерно желать. А когда в моей спальне она тянет с меня футболку, явно желая быстрее добраться до моего тела - я отпускаю с поводка ту часть себя, что является по сути хищным животным, ту часть, что хочет владеть и обладать, я им становлюсь, этим хищником, и чувствую редкое наслаждение, сдерживая свои темные порывы, до времени сдерживая, чтобы не напугать ее.
Впрочем, она ничуточки меня не боится. Будучи уже покоренной, она кусает меня в плечо и дерзко смотрит мне в глаза. А ее зацелованные губы шепчут:
- Давай, Артем, покажи мне, какой ты! Ты всегда рычишь, когда кончаешь?
Не знаю, как там насчет "всегда", но, поверьте, в этот раз я зарычал.
................................
Потом мы отдыхали, и она, завернувшись в одеяло, принесла мне сок. А потом долго меня изучала. Я ведь был первым мужчиной, до которого она могла дотронуться, и мое тело ее очень интересовало. Я расслабленно лежал на спине, а она гладила меня везде-везде, и потом так же везде целовала. Она изучала меня ладошками и кончиками пальцев, а также губами и языком. Когда я начал стонать и выгибаться под ее руками, это ей еще больше понравилось. А я разрешил ей сесть на меня сверху и показал, как ей будет удобнее всего двигаться. Она оказалась исключительно способной ученицей, и минут через десять полностью владела мной.
Я понял - ей нравится власть. А я так добр, что позволил ей это делать. Какое-то время.
Я знаю потаенную сладость секса. Дело не только в физическом воздействии на кожу и другие чувствительные местечки. Да, и в этом тоже, но не только.
Дело во власти. Когда ты занимаешься сексом - ты владеешь партнером, он властен над тобой - вот в чем прелесть. Ты даришь наслаждение и видишь, что твой партнер зависим от тебя, от твоих рук и губ, от твоей нежности и грубости. Может быть, я не прав, может быть, это наивно, но для меня немаловажно. И я к тому же отношусь к тем мужчинам, которые не считают постыдным стонать, если им приятно. Если меня заводит реакция Елены на мои ласки, ее дрожь и ее вскрики - я разумно предполагаю, что и ей будет приятно увидеть мою реакцию и насладиться ею. Бери, наслаждайся, я открыт, я принадлежу сейчас тебе.
......................
Она сидит на диване, разложенном впопыхах, сидит, скрестив под собой ножки и совсем меня не стесняется. Потом ложится грудью мне на живот и начинает выдавать фразы, которых я не ожидал:
- Я давно к тебе присматривалась.
- Что?
- И уже давно обдумывала, как бы тебя соблазнить.
- Насколько давно?
- Почти с того самого момента, как с тобой познакомилась.
Я немало удивлен. Надо же...
- Только боялась, что ты женишься раньше, чем я тебя получу. А потом поняла, что ты просто время от времени снимаешь девок, чтобы развлечься. Между прочим, это очень подло.
- Тогда почему ты все-таки меня соблазнила, очень подлого?
- Поняла, что это были не те девки. Не твои девки, временные.
М-да... а вражеский шпион был все время под самым боком.
- Я тебя изучала... даже подглядывала за тобой.
Улыбаюсь, а она гнет свою линию:
- А однажды, когда я пришла, а ты уснул, задрала твою футболку и гладила тебя спящего.
Ничего себе, думаю я.
- Мне твоя кожа очень тогда понравилась. Ты спал, и футболка приоткрыла твой живот, чуть-чуть, совсем немного. Я тебя потрогала пальчиком, а потом задрала футболку. Я и раньше тебя видела полуголого, и знала, что у тебя фигура красивая, и мне так захотелось потрогать!
Смутно припоминаю, что было такое. То есть - чтобы я спал, когда она была у меня дома, а когда проснулся, моя футболка болталась практически на шее.
Продолжаю улыбаться:
- А когда я проснулся - испугалась?
- Ага... ты проснулся от моих прикосновений, когда я дотронулась до соска... я подумала, что ты сразу все поймешь...
А потом я говорю свою правду:
- Я заставлял себя не думать о тебе, как о женщине. Считал тебя своей сестренкой...
- Знаю... - она целует меня и шепчет, что я больше не буду одинок.
Мгновенно к моему горлу подкатывает ком. Черт... я даже вынужден отвернуться, чтобы взять себя в руки.
Она легонько целует мое плечо и поднимается с дивана.
Я знаю, она сейчас уйдет.
Кажется, могу разом разрешить эту проблему, сказать ей о том, что люблю ее и предложить стать моей женой - и она согласится. Но я не могу этого сделать!
Потому что способен только испортить ей жизнь. Я должен хотя бы для начала рассказать ей правду о себе. Признаться в своей ненормальности.
Так, говорю я себе, пока она одевается, успокойся, не нужно торопиться. У меня есть более важные дела. Если я завтра погибну, выполняя невозможное - только причиню ей боль. Нет, я оставлю все, как есть. И потом - почему я решил, будто что-то для нее значу? Это она сейчас переполнена теплыми чувствами ко мне, после трех испытанных ею оргазмов, а что будет через два месяца, когда прелесть новизны пройдет? Нет, никаких шагов я делать не буду.
Какое-то время ничего нового не происходило.
Елена приходила ко мне если не каждый день, то через день - точно.
Я... теперь-то воспринимал ее, как женщину. Как свою добычу. И обычно не отпускал, не насладившись ею. Но... о чувствах никто из нас не говорил. И я сделал вывод, что интересен ей в первую очередь как сексуальный партнер. Для нее это была новая грань жизни, вот она и стремилась познать ее полнее, используя тот материал, что был под рукой. Меня, то есть. Сделав такой вывод, я ничуть не расстроился.
Да вру я, конечно. Я хотел, чтобы она меня любила. Но не посмел об этом заикнуться.
А еще у меня ведь была Дарья. Надо же... как все похоже... они обе со мной спят (забавное выражение в данном случае, учитывая тот факт, что никто из моих девушек на самом деле не спал в моей постели ни единой ночи), и обе по сути хотят от меня одного - секса. Не это ли мечта любого мужика? А мне почему-то было неуютно. Я ведь не просто парень с хорошей фигурой и всем остальным... тоже мне, нашел, чем гордиться... у меня душа есть... чувства... потребность быть любимым. Зачем же со мной обходиться так цинично? Хоть бы вид сделали, что я что-то для них значу! Впрочем... вы скажете, это я с жиру бешусь. Раз они обе посчитали меня достойным для занятий сексом - значит, чем-то я их привлекаю. Да только я знаю, чем. Одну - своей таинственностью, другую - тем, что под рукой оказался.
Ладно, проехали.
Я решил, что пора искать помощи. Нет, все-таки чем черт не шутит? Пусть я лично не знаком с провидцами, но они ведь должны быть! Я же слышал, читал – предсказывают. Догадываюсь, что чаще всего люди так деньги зарабатывают, но раз есть я – должны быть и другие, настоящие, предвидящие.
Я спустился в метро и взял с лотка первую попавшуюся газету с объявлениями, просмотрел и едва не уронил: объявления о предсказателях, колдунах и гадалках не просто имелись, для них были выделены две полосы! С цветными фотографиями, с подробными перечнями услуг и благодарственными письмами осчастливленных клиентов.
Через десять минут, уже дома за чашечкой кофе я снова развернул газету, вчитался внимательнее, и мое удивление возрастало чуть ли не с каждым прочитанным словом. Больше всего меня поразили фотографии – провидцы и провидицы были представлены на любой выбор, в ассортименте, молодые и пожилые, красивые и не очень. Все они были засняты серьезными, старающимися изобразить <пронизывающий взгляд> и распространить магнетическую волну прямо со страниц газеты. Волосы женщин были убраны под платки, шарфики либо отрезы ткани, на многих фото женщины держали в руках темные либо красные, вероятно, стеклянные шары, а на столах перед гадалками стояли толстые свечи. Еще обычно лежали карты Таро – я хоть увидел, что это такое. Слава Богу, мужчины обходились без платков и таинственного мейк-апа, но тоже окружали себя магическими предметами.
Отложив газету, я прошел в прихожую, встал напротив зеркала и представил себя на подобном фото в газете. Нет, мои глаза упрямо отказывались излучать магнетизм. А выставив перед собой руки ладонями вверх и представив композицию <мальчик с шарами>, я попросту рассмеялся. Подождал минуту, сосредоточился, сурово сдвинул брови и поджал губы – вышло уже получше, но все равно не очень загадочно.
Вернулся к газете, снова оглядел фотографии – и увидел среди магов молодого парня. Его короткие темные волосы были зачем-то прихвачены широкой тесьмой, а на заднем плане всходило светило, колером похожее скорее на Венеру. А звали мага Анисий. Это как же получится, если уменьшительно–ласкательно? Анис? Или Аник? Или Аниська? Значит, молодой маг высшей категории Анисий оказывал такие услуги: стопроцентное возвращение супруга (супруги) в семью с гарантией, семейное счастье, опять же с гарантией, а также брался обеспечить послушание детей с последующим поддержанием всего перечисленного в гармонии с эфиром. Глянув на внушительную мускулатуру мага, я поверил, что ему под силу такие чудеса. Без разницы, кому грозить тяжелым магическим кулаком: хоть жене-изменнице, хоть мужу-гуляке, хоть детям-неслухам. Я даже удивился, как это Анисий постеснялся взять на себя вопросы <крышевания> бизнеса, то есть я хотел сказать – <обеспечения стабильности в делах>. Ну, может, он и правда начинающий маг. Не сообразил еще.
Было несколько молодых ведуний, делавших упор на возвращение здоровья преимущественно у мужчин. Приворотами они тоже занимались, и тоже с гарантией. Я решил, что думаю слишком плохо о девушках, а вдруг там всего лишь массаж? Имена, правда, у них были подозрительно звучные – Анжелика, Изольда, Арабелла. Хорошо, хоть не Эммануэль.
Были дамы в возрасте, дополнительно укутанные шалями и обвешанные камнями, вполне может быть, и драгоценными. Эти занимались всем на свете, и я решил, что они наверняка уверены в том, что они и в самом деле – колдуньи. И все им подвластно. И по мановению руки пред ними расступятся горы. Думаю, если бы подобные стихийные бедствия были им по силам – они бы их совершали безо всякой платы, лишь для демонстрации собственной значимости.
Еще были взрослые мужики, иногда с легкой одержимостью в глазах, и несколько стареньких бабушек в национальных костюмах и с крестами на груди. Вот бабушкам я был склонен чуточку верить – они не публиковали списка своих возможностей из двадцати пунктов, а писали что-то попроще – помогаю там, лечу, гадаю.
Потом оказалось, что помимо фотографий опубликовано десятка два объявлений без фото, тоже всяких – разных. К объявлениям о магах и магичках высших ступеней, да и вообще – каких бы то ни было ступеней, я сразу отнесся предубежденно. Решил попробовать позвонить либо какой-нибудь доброй бабушке, либо по одному из простеньких объявлений. Когда взял в руки трубку – даже поежился, страшновато стало.
Ответил мелодичный женский голос, моя собеседница оказалась именно той Валентиной, что была обозначена в объявлении, как провидица. Вопреки моим ожиданиям, она не знала моего имени, и не смогла сразить меня сразу и наповал, а лишь назначила встречу. Когда я спросил, нужно ли что-то взять с собой, ответила, что не нужно, первый сеанс является ознакомительным.
Назавтра я с опаской входил в подъезд, где проживала провидица. Дверь в квартиру была стандартно-металлической, да и открыла ее простая миловидная женщина лет сорока в темном домашнем платье.
-Проходите, молодой человек, - улыбнулась она, приглашая меня жестом внутрь.
Помимо воли вспомнилась одна из забавных и милых сцен фильма <По семейным обстоятельствам>, ну, помните, где женщина дала объявление об обмене с целью познакомиться с потенциальными женихами и при этом подрабатывала шитьем?
Квартира была трехкомнатная, я прошел следом за Валентиной (надо бы отчество спросить, а то неудобно как-то) в одну из комнат, где она и указала мне на кресло. А сама пошла заваривать чай. Все-таки я пришел по адресу – окно было занавешено темной портьерой, а на низеньком столике предсказуемо стояли свечи и лежали карты Таро, которые я теперь мог узнать.
Ясновидящая протянула мне чашечку с чаем и пытливо заглянула в глаза, напомнив мне мои же безуспешные попытки изобразить <магический взгляд>. Я сдержал улыбку, но для этого пришлось кашлянуть. Неправильно было бы посмеяться над Валентиной с самого начала.
Зато улыбнулась Валентина – мягкой, проникновенной улыбкой, призванной меня расслабить и настроить на откровенность:
-Расскажите, Артем, что привело вас ко мне? На какую помощь вы рассчитываете?
-А… что именно вы можете? – изображая сомнения простого обывателя, поинтересовался я.
-Будущее читаю, прошлое вижу, связь с потусторонним миром устанавливаю, да вы не сомневайтесь, Артем, это правда.
Я отодвинулся глубже в кресло:
-А каким образом…?
-По руке смотрю, на картах Таро гадаю – но это лишь внешняя сторона, а о внутренней говорить не принято. Протяните ладонь, - она пошла в наступление, - а я ваше прошлое поведаю, чтоб вы убедились.
Я протянул ладонь, она наклонилась над ней, забормотала едва слышно о линиях жизни, здоровья и, кажется, что-то о бугорке Меркурия. Я выдохнул расслабленно – не знаю, как у Валентины, а у меня видения не было. Не переставая гладить мою ладонь, женщина подняла глаза, заметно расширенные и чуточку бредовые, глубоко вдохнула, причем на какое-то мгновение ее глаза почти закатились, а потом закрылись.
<Играет на публику или нет?> - подумал я и одернул себя. Наверняка то же самое думали и мои одноклассники, когда я в судорогах сползал под парту.
Веки провидицы трепетали, дыхание участилось, пальцы сильно сжали мою ладонь, а я заинтересованно наблюдал за ней – ведь все это может быть правдой, она может обладать даром предвидения. Необязательно все провидцы такие неумехи, как я.
-Тебе… двадцать шесть лет… ты живешь один… последние три года, - она говорила с трудом, потом передохнула и открыла глаза.
Я еще больше заинтересовался – неужели мне действительно повезло найти ясновидящую?
-Твоя работа связана с людьми… ты - журналист.
Вот тут мне стало не по себе. Она могла предположить, что я пришел к ней с какой-нибудь бедой, а поскольку я внешне вполне здоров, скорее всего она подумала бы, что меня бросила девушка – обычная история. В качестве пробного шара, чтобы проверить мою реакцию, она могла бы сказать об одинокой жизни, но узнать, кем я работаю…
-Твои родители… нет, я их не вижу… они далеко…
Я сглотнул, а она добавила:
-Они умерли?
-Да.
Она снова улыбнулась по-матерински мягко и опять склонилась над моей ладонью:
-И ты сильно переживал после их смерти, возможно, болел…
Отпустила мою ладонь, отпила чаю, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов. Я готов был поверить. Или уже верил?
-Так что именно тебе нужно, Артем? – снова спросила она.
-Будущее, - просто сказал я.
-На сколько лет вперед? – деловым тоном уточнила она.
Переход от демонстрации возможностей к подобному вопросу показался мне грубоватым, но она ведь занималась ясновидением профессионально, она деньги этим себе на жизнь зарабатывала, поэтому для нее сеансы привычны. Это для посетителей она совершает чудо, а для нее самой – это поток, конвейер, платная услуга.
-До моей смерти, - ответил я.
-О смерти тебе думать рано, - снова мягким тоном сказала она, - да и не стоит о ней думать. Некоторые наши мысли могут наносить нам вред.
-Хорошо, - согласился я, - тогда – до пятидесяти лет.
Она удовлетворенно кивнула.
-Насколько подробно ты хочешь узнать о будущем?
-Как можно подробнее.
-Но ты понимаешь, что предсказания иногда можно по-разному трактовать, иногда они бывают не так точны, как тебе бы хотелось. Некоторые пласты информации могут быть размыты… Правда, со временем пробелы можно уточнить.
-Понимаю, - сказал я.
-Ну что ж, - как мне показалось, облегченно выдохнула она, - теперь осталось разрешить лишь житейские вопросы, прежде чем снова погрузиться в тонкие миры.
Ах, да. Это она на оплату намекает.
-Извините, не спросил сразу – оплата за сеанс или за проведенный ритуал?
-По-разному, сегодня – за сеанс, - она указала взглядом на лежащую в стороне распечатку стоимости услуг.
А чего я ждал? Рынок, чтоб его… За сеанс провидица просила 200 гривень. В принципе, немного. Может, она это легко переносит или привыкла уже. Я достал деньги и отдал ей. Валентина поднялась из-за стола и положила купюру в резную деревянную шкатулку, стоящую на полке. А рядом со шкатулкой я увидел открытую упаковку лазерных дисков, и один диск, который уже достали из упаковки, лежал сверху. В ту же самую секунду, как мой взгляд упал на этот диск, я пожалел об этом. Как и о том, что пришел сюда. Потому что весь сеанс был обманом.
Я вцепился в подлокотники кресла и увидел, как один из будущих клиентов Валентины украдет этот злополучный диск, а тот окажется резервной копией – провидица будет хранить на нем информацию на всякий случай. Досье на каждого клиента, сведения, собранные Валентиной из разных источников. Принцип ее работы оказался прост и схож с моим, она тоже пользовалась базами данных. Сначала телефон с определителем номера выдавал ей номер звонившего, потом она узнавала домашний адрес, дальше выясняла владельца жилья и перечень прописанных, ну и под конец – пробивала потенциального клиента по базе плательщиков налогов, узнавая, где и кем он работает. Вот и весь секрет. А уж как она изображала ритуал погружения в прошлое, я и сам только что видел. Только зря она делает резервные копии – воришка окажется человеком нервным, и, раскусив Валентину, явится к ней с претензиями и требованием вернуть деньги. Да не один придет, а с другом. А мнимая ясновидящая поймет все с порога и поведет себя не лучшим образом – вместо того, чтобы извиниться и отдать деньги, начнет кричать и метаться по квартире. В общем, через сколько-то времени ее должны были избить и забрать все деньги, которые найдут.
Все это промелькнуло быстро, но я успел дернуться в кресле, и, кажется, даже выматериться. Валентина оглянулась удивленно, а я сделал вид, что отряхиваю джинсы:
-Извините, я тут чай на себя пролил.
Мне совершенно не хотелось поражать эту обманщицу известиями о посетившем меня настоящем видении. Во-первых, она знает все мои данные, а во-вторых… это смешно, но ведь она мне тем более не поверит. Валентина протянула мне салфетки (из тех, что продаются в коробках, такими еще слезы вытирать очень удобно), и озабоченно глянула на кресло – не пролил ли я чай не только на свои штаны, но и на ее мебель? Я с извиняющейся улыбкой быстро якобы промокнул джинсы на бедре и смял салфетку:
-Авария устранена, немножко совсем пролилось.
Валентина успокоилась – я не повредил ее имущество.
Вот так вот. Вот и все ясновидение. Глупо было надеяться на что-то другое. Или просто не повезло?
Мне оставалось лишь найти достойный предлог свалить отсюда побыстрее.
-Скажите, - спросил я, - если я узнаю свое будущее, конкретные события, ведь это значит, что я не смогу мечтать о чем-то другом?
-Что? – рассеянно спросила она, доставая с полки еще несколько свечей.
-Я хотел сказать – если вы мне скажете, что я, например, никогда не разбогатею, ведь я и надеяться на это перестану?
-Ну почему же не разбогатеешь? – удивилась она, - ты молодой, работа есть – и достаток придет.
-Или вот вы мне скажете, что я не получу Нобелевскую премию – я и стремиться к этому перестану?
-Нет ничего невозможного, - возразила она, - будешь много работать – получишь и премию. Предсказания касаются основных жизненных вех, а уже премия в твоих руках.
Спорить с лжепровидицей о том, является ли получение Нобелевской премии важным событием в жизни, я не стал. Для нее, может быть, важнее другие вопросы: будет ли клиент жить в ладу с родителями жены или что-то в этом духе.
-Вы не поняли, - сказал я, глядя, как она торжественно, одну за другой, берет со стола карты Таро, - я говорю о том, что предопределенность не позволит мечтать и надеяться на большее.
Она даже усмехнулась:
-Боишься?
-Нет.
-Ну так и не бойся!
Наверно, не в ее правилах плохое предсказывать. Распишет будущее в радужных красках, или скорее всего – самое обычное, вроде: будет у тебя жена-красавица, двое деток, подержанная машина и работа с возможностью повышения. Как у всех. Зато клиент успокоится, уверенный – все в порядке, все под контролем, кирпич ему на голову не упадет.
-Я… сомневаюсь, нужно ли, - сказал я.
-Так, - нахмурилась Валентина, видимо, решив, что я хочу забрать деньги и уйти, - сомневаться уже поздно, тонкие сферы уже пришли в волнение.
-Я очень благодарен за все, что вы для меня сделали, - твердо сказал я, поднимаясь из кресла, - но я передумал. Оставьте плату за сеанс себе, чтобы тонкие сферы могли успокоиться. Извините.
Услышав, что вернуть гривны назад я не требую, Валентина снова подобрела:
-Как знаешь, Артем. Но поверь, ты волнуешься зря. В твоем будущем нет темноты.
-Спасибо! – благодарно кивнул я, - но не надо. Пусть тайное останется тайным!
Валентина расплылась в улыбке – какой я чудесный клиент, и денег дал, и времени почти не занял.
Не в моих правилах останавливаться после первой неудачи. Я продолжил поиски. Взял ту же газету и стал методично обзванивать всех магов, в ней разрекламированных, пытаясь понять сразу, стоит ли посещать сеанс.
Это был цирк.
-Здравствуйте, можно услышать Всеволода?
-Слушаю вас.
-Я звоню по поводу объявления…
-Да-да, - поторопился подтвердить маг, - приворот – триста гривень, снятие <венца безбрачия> - четыреста, наложение чар <на удачу> - четыреста пятьдесят…
-Спасибо, я все понял, - сказал я и положил трубку.
Похоже, заплатив за все ритуалы двести или триста долларов в общей сложности, я мог бы стать совершенно счастливым человеком. Если б все жизненные проблемы так просто решались, очередь к магу закрутилась бы спиралью вокруг земного шара, а его имя передавали бы из уст в уста.
Так, следующий.
-День добрый, я бы хотел поговорить с Христиной Игоревной.
-Здравствуйте, - ответил радостный девичий голос, - С вами говорит секретарь Христины Игоревны. Вы интересуетесь расписанием встреч?
-Расписанием? – переспросил я.
-Ближайшая встреча с признанной ведуньей состоится в субботу в ДК Строителей. В четырнадцать ноль-ноль.
-В Доме Культуры? – уточнил я.
-Да, там прекрасный удобный зал, - тоном рекламного агента сказали на том конце.
-Если я правильно понимаю, на встречу с ведуньей придет много народа?
-Ну, конечно! Вход бесплатный!
-Не может быть! – улыбнулся я.
-Христина Игоревна помогает страждущим совершенно бесплатно! – заявили мне, и через маленькую паузу добавили, - После сеанса у вас будет возможность за символическую плату приобрести амулеты и фотографии, заряженные Христиной Игоревной.
-Насколько символическую?
-Сорок гривень, - ответили мне небрежным тоном, дав понять, сколь мала эта плата.
В моей голове как-то сами собой названные сорок гривень умножились на сотню страждущих – и сумма получилась внушительная. Христина Игоревна – самый настоящий профессионал магического дела, бизнес-леди, поставившая ясновидение на коммерческие рельсы.
-До свидания, - буркнул я в трубку.
Зря, конечно, буркнул, секретарь-то не при чем.
Вспомнил просто кое-что, пусть и не имеющее отношения к теперешним событиям, но тоже очень яркое и показательное. В тему. Ничего необычного, рядовое событие, но зацепившее меня неожиданной жестокостью, от которой заныло сердце. Случилось это давно, а вот забываться никак не хотело.
Как-то по весне я проходил мимо маленькой, но добротной церквушки, расположенной на краю одного из элитных районов города. Возле церкви толпились люди, возможно, ждали начала службы, не знаю, я в этом плохо разбираюсь. А прямо к ступеням подъехал джип – это священник пожаловали. Он оказался именно таким, как я и думал – толстым, бородатым, с огроменным крестом на груди. Ну, не совсем на груди… Есть такое выражение <галстук на нем лежал>, так вот здесь – цепь с крестом возлежала на пузе практически параллельно земле. А из-под рясы выглядывали щегольские брюки из ткани с блестящим отливом и черные замшевые туфли, купленные наверняка не на рынке. <Гламурный> поп хлопнул дверцей джипа и направился ко входу в храм.
А здесь же, рядом, на земле сидела молодая женщина с ребенком. Она не была нищенкой, нет, она скорее всего устала ждать, стоя с ребенком на руках, вот и уселась на ступени, расстелив свою нехитрую одежку. Ребеночек у нее серьезно болел, возможно, детским церебральным параличом. Я, конечно, не врач, чтобы диагнозы ставить, и на болезни детей всегда смотреть страшно, так что я пристально-то не разглядывал. В общем, ребенок лет пяти сидел у мамы на коленях, а она его обнимала, как величайшую ценность. И светло улыбалась, устало, но светло. Трогательно. Пусть у глаз залегли темными кругами бессонные ночи, пусть дрожали худенькие руки, пусть все слезы были давно выплаканы – она любила ребенка и надеялась на чудо.
Да только джип подъехал слишком близко, а модный батюшка не вписался габаритами, то бишь пузом своим, в проход. Он поступил очень просто – носком стильной туфли небрежно отпихнул в сторону ногу женщины, чтоб не мешала. И дальше себе пошел. В божий храм. Службу проводить.
Женщина только вздрогнула да моргнула удивленно, но даже ничего не сказала. А я остался стоять со сжатыми в кулаки ладонями и рвущейся из нутра яростью. Помню, еще хотел дать женщине денег, но она ведь не была попрошайкой… побоялся оскорбить… развернулся и ушел.
И больше никогда не пытался искать ответы на свои вопросы в церквях.
Ирина время от времени ругалась с Игорем. Она требовала от него, чтобы он неотлучно был рядом с ней и ребенком. Чтобы он сразу после работы бежал домой, сломя голову. Чтобы точно так же, как она, исходил восторгом от очередного агуканья малыша. Игоря же это постепенно начинало нервировать. Он любил жену, я в этом был уверен, но часами возиться с маленьким несмышленышем ему было неинтересно. Вот если бы с ним в футбол поиграть можно было - другое дело. И потом - у Игоря были друзья. На беду Ирины, многочисленные. И у друзей была такая пагубная привычка по вечерам пить пиво, снимая стресс после трудового дня. Я сам видел - просто сидели, трепались и пили пиво. Ну, поглядывали на девок, но так, стандартно-оценивающе. Все ж самцы, им положено провожать взглядами самочек. Охотники потому что. Хищники. Я сам такой. Нам, мужикам, нужно постоянно подстегивать себя мыслями, что мы в джунглях, мы сильные и жестокие. Потому что по-другому мы - не мужчины.
А жены этих мужчин ничего этого не понимают. Они уверены, что мужики только и ждут, кого бы снять. И устраивают им скандалы дома. Потому что считают, что мужья должны сидеть в квартирах, как привязанные. А это не наше дело - сидеть в пещере и смотреть по ящику, как кто-то где-то живет полной жизнью. Нет. Нам нужна хотя бы иллюзия, что и наши жизни такие же полные и насыщенные.
Короче - мои подопечные жили обычной жизнью семьи, в которой только что появился ребенок. Их интересы постепенно расходились в стороны, и это не могло не сопровождаться скандалами. Я думаю, так происходит почти всегда и почти у всех. И если женщина не найдет в себе сил остаться женщиной, а превратится только в мать - пиши <пропало>. Потому что из круга ее интересов муж выпадет за ненадобностью. Он станет кормильцем, главой семьи, чем там еще, а по сути - ее кошельком. И только. И мужчина будет вынужден искать женщину где-нибудь в другом месте.
Меня не устраивала такая перспектива. Мне пора было вмешаться.
И тут вмешалось кое-что другое.
К такому невозможно быть готовым. Это… сцена из фильма ужасов… просто представьте себе – утром вы собираетесь по своим делам, завтракаете, одеваетесь-обуваетесь, открываете дверь – а на пороге вашего дома вас ждут.
Я… испугался… и, поверьте, было чего бояться.
Прямо за моей дверью, на лестничной площадке стояла женщина и смотрела мне в глаза. И взгляд у нее… не бывает такого взгляда у обычных женщин. Не бывает таких глаз… темных, как омуты… зовущих в никуда…
Я отступил обратно в квартиру, да какое там отступил – отшатнулся с зарождающимся криком на губах… но никакого крика так и не услышал… все матерные слова так и остались непроизнесенными… комком застряли в горле… и я с ужасом понял, что не могу говорить. Я отступил, а женщина прошла мимо меня в мой дом. И дверь за ней мягко закрылась. Сама по себе…
А я стоял с опущенными руками, не совсем владел собой… нет, вообще собой не владел… в голове мелькнул образ – меня несет мутная вода и затягивает все глубже, под коряги, в тину. Я барахтался, но смысла в моих действиях не было.
Женщина прошла в комнату, безошибочно выудила мой паспорт из стопки книг на полке и вернулась обратно. После чего опустила паспорт в карман моей рубашки, глянула еще раз мне в глаза, отчего меня пробрала дрожь, хищно облизнулась, и только сейчас снизошла до слов:
- Все-таки границу пересекать, - она сказала только это, голосом бархатным, грудным, от звука которого темная волна захлестнула меня с головой, и больше она не сочла необходимым что-либо пояснять.
А я не смог ничего спросить, ничего возразить. Совсем. Просто вышел вслед за ней. Женщина парализовала не только мою волю, она погрузила меня в полусон.
Я шел за ней, как лунатик. Забыл обо всех делах, обо всех планах. Я должен был следовать за ней и на большее не был способен.
Иногда ненадолго приходил в себя, обнаруживал себя то сидящим в такси, когда машина уже покидала окраины Харькова, то стоящим в очереди, судя по всему, в аэропорту, где от меня потребовалось посмотреть более-менее трезвым взглядом в лица таможенников.
Она ослабила хватку только в самолете, и то лишь настолько, чтобы я смог протянуть руку и выпить стакан воды, и одновременно - осознать происходящее, понять, что меня по сути украли. И куда-то везут. Под полным контролем.
Я смог бросить на нее взгляд, на женщину, которая меня увела, по-другому это не назвать, и сейчас сидела со мной рядом и перелистывала глянцевый журнал… мой журнал… с моей статьей.
На вид ей было лет тридцать пять, она была одета в длинную юбку и блузу с длинным рукавом… а мне почему-то примерещилась шаль на ее плечах… ее одежда была свободной, кисти рук прятались в широких рукавах. Вьющиеся рыжие волосы забраны наверх, заколоты шпильками, усыпанными, как мне показалось, настоящими бриллиантами. Она непринужденно сидела в кресле рядом со мной, и она была ведьма. Это так же точно, как и то, что я - провидец. Я ведь и раньше предполагал, что не один обладаю паранормальными способностями.
Она, конечно, заметила мой взгляд, развернулась ко мне, едва на меня глянула, шепнула:
- Т-с-с-с-с… спи…
И я уснул.
Мне снилось… будто я – ценная китайская ваза, меня обернули ватой, закатали в одеяло, положили в ящик и подпольно вывезли из страны.
А когда проснулся, с большим трудом понял, что все еще нахожусь в самолете, и происходит именно то, что мне приснилось.
Потом было еще одно такси, меня везли по пустынной дороге где-то, как я предположил, в тайге. Никогда раньше не был ни в какой Сибири, но такого леса тоже никогда не видел – сосны и березы росли наперегонки. Кто кого обгонит. Стволы у них были ровные, как стрела, и направленные вверх, только вверх. А с нижних веток свисал гроздьями седой мох. Впрочем, у меня не было настроения любоваться красотами.
Мне было страшно.
Я понимал, что где-то прокололся. Понимал, что ради обычного парня, каким бы он ни был гениальным журналистом, ведьма не пустилась бы в столь дальнее путешествие. Значит, ей были зачем-то нужны мои способности. И я думал, что - для какого-то ее ритуала. Она каким-то образом меня вычислила. И, видимо, собиралась использовать. Мне было не просто страшно – мне было жутко…
А окружающие люди не замечали никаких странностей. Ни в аэропорту, ни в самолете, нигде по дороге. Как будто так и надо – когда женщин сопровождают молодые люди, идущие за ними молча и обреченно, как на убой.
В конце путешествия я даже шел за ней пешком. Долго шел. Может быть, несколько часов. И уже в полной темноте переступил порог деревянного дома. Я не ошибся, это Сибирь. Дом оказался сложен из толстенных бревен, как в мрачной сказке. Я оказался в сенях, где по стенам развешаны травы и цветы.
А когда отворилась следующая дверь, я все-таки сумел хоть раз дернуться. У меня перехватило дыхание, и я едва не сшиб ее с ног, рванувшись назад. Но не сшиб. Увидел, как цепко ее ладонь сжала воздух – и снова был полностью ей подчинен.
И двинулся вперед, уже видя, на что иду. Потому что меня ждало темное помещение с подозрительно высоким для бревенчатого сруба потолком, его даже и не видно было в царящей внутри темноте, несмотря на бесчисленные свечи, хаотично расставленные на полу. И – расчерченный кругами и испещренный невиданными знаками темный пол. И ярко освещенный центр. Вот туда я и пошел. Обходя знаки и переступая очерченные границы. Преодоление каждой черты давалось мне с трудом, и я знал, что на пути обратно сопротивление многократно возрастет. И не было других вариантов. Я понял, зачем все это нужно - выкачать из меня мои способности.
Я не был готов умирать. У меня есть цель, и она превыше моей жизни, но для ее достижения мне нужно как минимум – жить.
Тем не менее, дошел до центра и опустился на колени.
Услышал ее смешок за спиной, ироничный вопрос:
- Страшно?
И смог едва слышно ответить:
- Страшно.
- А ты не бойся, - и тон ее был успокаивающим.
Правильно, подумал я, она и должна меня успокаивать, пока не станет слишком поздно!
- Ты, чай, не братец Иванушка, - продолжила она, - а я уже давно не питаюсь человечиной. Это немодно.
- Что… что тебе от меня нужно?
- А сам-то ты как думаешь?
Встать я не мог, колени как приклеились к полу. Придавило меня. Силу я вокруг чувствовал. Легонько меня касающуюся. Это для начала – легонько.
- Никак не думаю, - тем не менее ответил упрямо.
- А вот это зря…
Она встала напротив… напротив, но так далеко! Воздух между нами потек киселем, как вода – по стеклу… и пришла первая боль.
- Ты не бойся, - зашептала она, - я помочь тебе хочу. Это трудно. И я не уверена, что получится. И тебе после этого легче не станет, но ведь никто и не обещал тебе легкой жизни, ведь так?
А у меня в ушах рефреном отдается <как вода – по стеклу, как вода - по стеклу…>, будто то, что она говорила, на самом деле было лишь прикрытием, маскировкой для других слов… для ворожбы…
- А как же – накормить - напоить, в баньку сводить? – шепчу что попало, лишь бы отвлечься от боли, - и только после – о деле разговаривать?
- Будет тебе банька, - она неожиданно обжигает меня лукавым взглядом, - обязательно будет.
И вот это меня немного успокаивает. Я не вижу в ней желания мне навредить. И даже боль отступает.
И потом я долго стою на коленях в ярком пятне света посреди темноты, слышу со всех сторон ее шепот, свечи то загораются сильнее, то почти гаснут, воздух продолжает дрожать, а начерченные мелом знаки движутся, ползут по полу… а потом она говорит что-то вроде <первый круг пройден> и утомленно отступает. Знаки останавливаются, свечи гаснут.
А я продолжаю стоять на коленях.
Еще через мгновение она говорит мне:
- Отдыхай.
И я мешком валюсь прямо на пол и засыпаю. Не знаю, сколько я спал, и спал ли вообще. Потому что перед глазами все продолжали ползать по полу начерченные мелом причудливые знаки.
А проснулся совсем в другом месте. В светлой комнате, опять же сложенной из цельных стволов дерева, с окошком, занавешенным кисеей, на деревянной кровати, укрытый, надо же, чьей-то шкурой! Судя по цвету и размеру, скорее всего – медвежьей. По стенам комнаты опять же были развешаны аккуратные венички трав. Пахло как – невообразимо! Сладкими травяными запахами, насыщенно, но неагрессивно. Приятно.
Я потянулся, чувствуя себя родившимся заново, откинул шкуру и удивился, обнаружив себя раздетым. Ну, не совсем. До трусов. Значит ли это, что спящего меня раздевала ведьма? Ну, конечно, она, кто же еще?
Вон мои джинсы лежат на лавке. Я оделся, оглядел комнатку пристальнее, но ничего в ней не обнаружил, только кровать и лавку. И дверь.
Я толкнул дверь, она безропотно открылась, явив моему взору просторную комнату с ее хозяйкой у печи. Увидев ее, я опять оробел. Вы часто видите ведьм? Я тоже раньше не видел. А вот, пожалуйста, она стоит у печи, чем-то занята, можно еще сказать, над чем-то колдует.
Я еще не успел рта раскрыть, как она, не оборачиваясь, поманила меня рукой.
На секунду прислушался к себе – опять бездумно буду исполнять ее команды или нет? Нет, я был волен делать, что захочу. Тем не менее, пару шагов в ее сторону я сделал.
- Доброе утро, - поздоровался негромко.
- Доброе, котенок, доброе, - согласилась она.
Котенок? Я поморщился. Это что-то новенькое.
- Не нравится, как назвала? – поинтересовалась она.
- Нет.
- Ладно, - покладисто согласилась она, - не буду. Ты проходи, Артем, садись к столу, голодный, небось?
- Голодный, - пришло мое время соглашаться.
- Ну, так, поешь, - она подняла чистое полотенце, которым был накрыт стол, и я увидел множество блюд, все домашнее, свежее. Как в деревне у бабушки: и пирожки, и творог, и дымящаяся картошка, и куриный бульон.
Аппетит возник сам собой, я осторожно сел за стол и не спеша стал есть. Деревянной ложкой. Никогда не держал такой в руках. А когда поднял глаза – увидел, что она сидит напротив, подперев щеку ладонью, и смотрит, как я ем. Смутившись, отложил ложку в сторону.
Она махнула на меня рукой:
- Нет-нет, продолжай, не обращай на меня внимания. У меня давно гостей не было.
- Гости – они сами по себе приходят, - возразил я, - или их приглашают.
- А я, значит, умыкнула?
- Ну, что-то вроде.
Ее взгляд заскользил по стенам:
- Ты думаешь, если б я тебя пригласила – ты бы пришел?
- Смотря для чего бы пригласила.
- А ты не понимаешь?
- Я... видишь ли, мыслей читать не умею.
- Я знаю. Ты не мысли читаешь, ты будущее видишь, - обыденно так сказала, между делом.
- Значит, я гость? - я попытался увести разговор в сторону.
- Гость, - согласилась она.
- Значит, могу уйти?
- Можешь... - мягко сказала она, и сразу же, наклонившись ко мне, намного жестче, - когда я разрешу.
- Зачем я тебе?
- Мне – ни зачем. Это я тебе нужна, котенок. На вот, выпей, - она поставила передо мной глиняный горшочек с подозрительно мутным содержимым.
- Что это?
- Пей.
- Что это? - упрямо повторил я.
- Это травы, мальчик. Они тебе помогут.
Потом вздохнула:
- Ладно, слушай. У тебя есть дар. Не возражай, я знаю. Сейчас твой дар использует тебя. А я могу сделать так, что ты будешь использовать его. Это будет нелегко, но ты справишься. Ты этого хочешь? Контролировать видения? Вызывать их, когда тебе это нужно?
- Я... - мое дыхание опять перехватило, она предлагала мне то, что было моей сокровенной мечтой всю жизнь, - очень этого хочу. Но... зачем это тебе?
Она легко поднялась из-за стола:
- Считай, что мне тебя жаль.
- Не надо меня жалеть!
Она опять глянула мне в глаза, в душу мою, в самую суть:
- Ты что-то знаешь. Что-то предвидишь. Не рассказывай мне, что, я не хочу этого знать. Я помогу тебе, и ты пойдешь своим путем. И будешь делать свое дело. Тебе этого достаточно?
- Да, - прошептал я.
- Это хорошо. Я не могу помочь тебе насильно. Здесь нужна твоя воля.
- Ты, правда, сможешь это сделать? Научить меня контролировать видения?
Она улыбнулась мне тепло и нежно:
- Наверняка я смогу научить тебя вызывать видения, но вот вряд ли ты сможешь отказываться от них. Согласен?
- Согласен.
- Тогда пей, - она пододвинула ко мне горшочек.
И я выпил все, что в нем было. Горьковатая жидкость с привкусом разнотравья обожгла горло, я зажмурился, мне показалось - на секунду, а когда открыл глаза - снова стоял в центре темноты, посреди знаков и линий на полу.
- Ты должен найти свой путь, - шепот плыл отовсюду, я видел, как он змеился дымкой меж свечей, - ты найдешь свой путь и будешь по нему ходить.
И дальше я не различал слов. Слышал интонации, отдельные слоги, но в слова они не складывались. А может, я просто не знал тех слов. Я находился там целую вечность. Просто стоял на коленях и ждал. Боли в этот раз не было совсем. Я прислушивался к шепоту, пытаясь поймать ритм, уловить слова, но он лишь заворожил меня, звучал невиданной музыкой. Под конец вечности знаки опять двинулись по полу, поползли в разные стороны, как крабы по песку.
- Хватит, - ее усталый голос, казалось, оборвал невидимую струну.
И я опять упал на пол.
И снова проснулся под медвежьей шкурой. Только в этот раз на краю кровати сидела ведьма и смотрела на меня. Я вздрогнул, наткнувшись на ее взгляд, а она улыбнулась:
- Измученный ты совсем, мальчик. По-хорошему, тебе бы сначала окрепнуть надо было, успокоиться. Знаешь, как раньше бывало? Раньше ты бы с месяц пожил один в лесу, очищаясь. Потом еще месяц пожил бы у меня, по хозяйству бы помог. И только потом можно было б к таинству приступать. Почему ты думаешь, это повелось - твое "накорми-напои, в баньку своди"? Потому и повелось, что так - правильно. Нельзя с растрепанным сердцем дело начинать. Но я знаю, что нет у тебя времени, - ее ладонь коснулась моих волос, погладила рассеянно, и правда, как котенка, - выдержки в тебе никакой нет, уверенности в себе никогда не было, да и нервы вытрепаны, - и внезапное:
- Пойдем в баньку?
- Ага, - от неожиданности согласился я.
- Только позавтракай сначала.
И она ушла.
Я сел в кровати, уронил голову на руки - и понял, что щеки покрыты щетиной. Приличной такой... ну, да, как минимум, трехдневной.
Что я тут делаю? Нет у меня ответа... если и правда надеюсь на ведьмину помощь... неужели надеюсь? А если - если меня попросту устранили, а там, в оставленном мною городе, что-то сейчас происходит важное? Там... Елена меня ищет, с ног уже сбилась, наверно... какой день сегодня? Какое число? Меня уже и в редакции вполне могли потерять.
- Позвони им, - донесся до меня ее голос.
- Откуда? - усмехнулся я.
- С мобильного твоего.
- Тут ловит мобильный? - я оживился.
Она опять возникла в дверях:
- Вот прямо сейчас - ловит.
Я потянулся к джинсам, достал из кармана мобильник.
- Только скажи, что вернешься через несколько дней. Больше я не разрешу тебе звонить.
- Хорошо, - я ей верил. И в то, что телефон сейчас заработает, и в то, что она мне после этого не разрешит звонить.
Глянул на экран - пять черточек. В глухой тайге. Набрал номер Елены. Выразительно глянул на ведьму, она усмехнулась и вышла, прикрыв за собой дверь.
Через несколько гудков услышал взволнованный голос Елены:
- Артем?
- Да, это я.
- Где ты? Куда ты пропал? - ее голос дрожал, а, может, это были помехи.
- Мне пришлось уехать, Лен, в командировку. Я вернусь через несколько дней.
- Почему не предупредил? Хоть записку бы оставил!
- Не успел, извини.
- Ладно, - в ее голосе я и вправду слышу облегчение, - живой, и то хорошо. Возвращайся скорее.
- Да. Я люблю тебя, - и нажал сброс.
Глубоко вздохнул. Прикрыл глаза на минуту. Зря я это сказал. Если она меня будет ждать, а я не вернусь - ей же будет хуже.
Потом позвонил в редакцию, а трубку взяла Дарья. Я с ходу попросил ее соединить меня с шефом, но она отказалась.
- Где ты, Артем? - спросила она, и в ее голосе я тоже услышал тревогу.
- Мне нужно было уехать. Семейные обстоятельства.
- Не ври мне, Артем. У тебя нет семьи.
- Просто передай шефу, что меня не будет несколько дней.
- А потом ты вернешься и расскажешь мне все.
- Нет, Дарья, не расскажу.
Она помолчала в ответ.
- Дарья, ты меня поняла? Я вернусь через несколько дней. И сделаю всю свою работу.
- Возвращайся скорей.
И сброс нажала она. А я остался сидеть на кровати в деревянной избе в сердце сибирской тайги, на краю света, сжимая свой телефон. Черточки с экрана пропали.
Я надел джинсы и вышел к ведьме, застегивая рубашку.
- Одни девки вокруг тебя, как я погляжу? - задорно спросила она.
- Ага.
- Видать, чем-то ты их привлекаешь?
- Не знаю. Не думаю.
- Правильно делаешь. Садись давай поешь. А то отощаешь окончательно.
Я опять ел, а она опять на меня смотрела. Потом я отодвинул тарелку, сказал ей:
- Спасибо... хозяйка... не знаю, как зовут тебя.
- Анна.
Как мою мать, подумал я.
После завтрака наконец-то вышел из дома. Вслед за ней. Огляделся вокруг. У нее даже было какое-то хозяйство, я увидел сарай невдалеке, поленницу дров, огород. Подумал - кто ж ей дрова колол? Неужто - сама? А она уже легкой походкой шла в сторону низенького строения, из трубы которого шел дым. Это была баня.
Внутри тоже висели веники, только - березовые. Анна, улыбаясь, уже скинула одежду, и, не задерживаясь в предбаннике, прошла дальше. А я задержался. Не представлял себе, как я туда войду. Голый. И она там тоже будет голая. А я уже заметил, что фигура у нее очень даже ничего... статная. Подумал, как это будет выглядеть в ее глазах смешно - мое возбуждение. Да, я ее боялся. Но... при этом она меня возбуждала.
- Арте-е-ем, - донеслось до меня, - все еще боишься?
Конечно, такие слова разом вынудили меня раздеться и войти в тепло бани.
- Ты в баньке-то был когда-нибудь? - спросила она.
- Да, в сауне, - не поднимая на всякий случай глаз, ответил я.
В ответ она окатила меня теплой водой, а сама шагнула еще за одну дверь, в парилку. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. И уже там, в парилке, я лег на полки, и Анна хлестала меня веничком, от души, и рука у нее оказалась тяжелая.
В сауне-то я был когда-то, но вот веником меня там никто не хлестал. Я вспотел в той парилке разов двадцать, я лежал там, мокрый, как мышь, она еще косынку взгромоздила на мою голову, вроде как так надо было, и даже та косынка намокла, хоть выжимай.
Время от времени я выползал из парилки, и Анна обливала меня холодной водой. Для меня все эти развлечения были сродни американским горкам - это было что-то незнакомое и захватывающее дух. Обнаженность ее тела уже не была дразнящей, а воспринималась, как само собой разумеющееся.
В конце концов, она меня выпустила из бани, исхлестанного веником вдоль и поперек, опустошенного, с вымытыми добела мыслями. Впервые за много лет безмятежно расслабленного.
Стоя в прохладном предбаннике, будучи завернутым в полотенце, спросил, нет ли у нее станка, я хотел побриться.
На что она коснулась моих щек и сказала, что мужчина должен носить бороду.
- Мне это непривычно, - возразил я.
И она нашла где-то одноразовые лезвия. И я смог побриться.
Джинсы она мне не отдала. Сказала, что они грязные, и протянула мне странную одежду, что-то едва не домотканое, светлые штаны на тесемке вместо ремня и длинную рубашку со шнуровкой на груди. Я с сомнением на всю эту древность посмотрел, а она улыбнулась мне лукаво:
- А вот одеваться тебе еще рано...
Потом она меня поцеловала... взяла за руку и повела за собой.
И я пошел за ней обратно в дом, на кровать, под медвежью шкуру.
- Только учти, - прямо мне в губы шепнула она, - мне нужен не мальчик, но муж.
- А вот этому меня учить не надо, - усмехнулся я.
Я давно понял, что ей совсем не тридцать пять. И предположил, что она - мастерица во всем, в том числе и в постели. Но я - молод и горяч. И запросы у меня всегда были нескромные. И не думаю, что в этой ее глуши кто-либо одаривал ее такими изысками, какие были для меня нормой.
Часа через три, совершенно счастливая, Анна что-то там ворковала, устроившись у меня на груди.
Так продолжалось почти две недели. Она давала мне отдых, а потом опять поила горькой настойкой из трав - и я неизменно оказывался посреди темного храма с исписанным знаками полом. Происходило все то же самое, я искал путь - и не находил его.
Потом отсыпался и даже начал помогать ей по хозяйству. Научился колоть дрова. На самом деле это оказалось несложно. Только мои ладони покрылись мозолями.
Я видел, что она слабеет. Видел, что она предельно устала. Ей уже не помогала моя любовь. И тогда она стала жестокой. Хмурым утром, серьезно посмотрев мне в глаза, она заявила, что если я хочу вернуться - должен приложить все усилия. Если не научусь вызывать видений, она сказала, что не отпустит меня. Оставит при себе. Мне будет чем здесь заняться.
Я был ожесточен, должным образом настроен, и в это раз знаки на полу не стали расползаться хаотично. Нет, они начали медленно кружиться вокруг меня. Потом постепенно стали набирать темп. В конце концов, закрутились вихрем. А я стоял на коленях в центре воронки. И смог подняться на ноги. Знаки... послушались меня... первый раз я ощутил силу... это я заставил их вращаться! Теперь я слышал и музыку. Что-то ритмичное и жесткое, но при этом настолько необычное, что я запомнил ее навеки, мелодия врезалась в мою память, как вырубленная в скале надпись врезается в нее навсегда!
Я понял, что у меня получается, когда увидел, что Анна уже ничего не шепчет, а восхищенно смотрит на меня. Сознательным усилием заставил знаки застыть, а музыку - умолкнуть. Подождал несколько минут - и попытался вызвать вихрь снова. Анна уже ничем не помогала мне, лишь кивнула одобрительно.
Это оказалось тяжело - заставить знаки поползти, это было тяжело и больно, но я это сделал. И закрутил их вихрем, и зазвучала музыка... во мне... внутри меня...
- Да! - крикнула мне Анна.
Я сделал шаг к ней, удерживая вихрь, и она предостерегающе выставила ладонь - и я отпустил вихрь.
- Что это было? - спросила она, - что ты видел?
Я рассказал ей.
На что она пояснила, что это - вихрь знаков и музыка - и есть мой путь к видениям. И теперь мне нужно будет вызывать в своей памяти этот храм, заставлять знаки крутиться, а мелодию - звучать. И таким образом я буду проникать в будущее.
Это был единственный раз, когда я самостоятельно вышел из храма, своими ногами. Оказалось - он стоял совсем на отшибе от ее дома, в стороне, скрытый высоченными соснами.
- Ты должен знать дорогу сюда, - пояснила она мне.
И потом, уже в доме, уже после того, как мы оба отдохнули, она опять попросила меня проделать это. Взять в руки любой предмет - и заглянуть в будущее. Я взял ее шпильку. И проделал все сам от начала и до конца - представил себя в храме, в освещенном центре, заставил знаки крутиться - и увидел!
Это был первый раз, когда я сам вызвал видение! Смог рассмотреть эту усыпанную бриллиантами шпильку почему-то лежащей рядом с фотографией моей матери, между страниц моей любимой книги - и не сразу понял, почему я это увидел.
Анна же улыбнулась моему удивлению и сказала:
- Возьми ее на память.
Я уже знал, где буду хранить шпильку.
Она вывела меня теми же тропами, которыми я безвольно шел за ней две недели назад. А на дороге меня ждала машина. Я нащупал в кармане рубашки свой паспорт, и - деньги на билет на самолет.
Поцеловал ее на прощание и спросил, можно мне когда-нибудь еще приехать?
- Я всегда буду тебе рада, - ответила она.
Глубокой ночью я прилетел в Харьков.
Уже второй раз в жизни я возвращался из другого, параллельного мира. Только в этот раз меня тянуло обратно.
А когда вошел в свою квартиру и растянулся на диване - понял, что мне не хватает медвежьей шкуры...
После возвращения мое жилье казалось мне чужим. Хотелось прижаться спиной к теплому живому дереву стен в ее избе. Хотелось лежать голым животом на полке в парилке, и чтобы непременно по мне гулял березовый веник. Чтобы пахло не пылью или работающим компьютером, а - засушенными травами и цветами. Чтобы рядом была женщина - мудрая и взрослая. И красивая. Чтобы она ведьмовскими глазами, но с улыбкой смотрела на меня сквозь пламя свечи за ужином.
Я знал, что это невозможно. Я не мог остаться у нее, да и для нее был лишь эпизодом. Так, симпатичный мальчик. Знал, что на самом деле она относилась ко мне снисходительно. Помогла мимоходом, так же мимоходом приласкала. Как котенка, она была права. У котенка болел животик, она подобрала его, грязного, на улице, отмыла, подлечила, погладила и выдворила за порог. Не больше. Я все это понимал, но мне было не по себе. Я всего лишь хотел, чтобы меня любили.
Я не стал включать приемник, чтобы подслушивать Сафоновых. Батарейка должна была давно разрядиться. Но не пошел к ним, чтобы ее поменять. После нахождения у Анны стал спокойнее. По крайней мере, первое время.
И Елене не позвонил. Она была еще на занятиях. Сегодня, судя по моему компьютеру, была пятница. Самое время появиться на работе и объяснить, по каким таким причинам я ее завалил. Работу.
И вот я вхожу в кабинет Дарьи. У меня в руках - букетик цветов. Потому что я слышал тревогу в ее голосе. Потому что я за это ей признателен. В тот день мне помог ее голос.
Она хмуро на меня смотрит. Не встает, не идет ко мне. Даже не здоровается. Почему бы это?
- Привет, - говорю я.
Ответа не получаю, подхожу к ней ближе и протягиваю ей цветы:
- Это тебе.
Она покусывает кончик изящного золотистого паркера (а может, и золотого) и смотрит на меня. Совсем недобро. Может, я уже уволен?
Аккуратно кладу букетик на ее стол, стараясь не задеть ни одного документа, и спрашиваю:
- Я могу зайти к шефу?
- Нет, - наконец-то слышу ее голос.
- Почему?
- Потому что, во-первых, его нет на месте, а во-вторых, ты еще не объяснил мне, где пропадал.
Я сажусь в кресло напротив нее:
- Это долго объяснять.
- Ничего, у меня есть время.
- Зато у меня его нет.
- Объясни коротко, - повелевает она, - и не вздумай врать.
- Нет, - качаю головой, думаю и добавляю, - для тебя же лучше, если ты ничего не узнаешь. Я... могу обещать тебе одно - когда это будет нужно, я тебе все расскажу.
Вот тут она встает и идет ко мне. И я думаю, что в лучшем случае она потребует, чтобы я убирался из ее кабинета и из редакции раз и навсегда. Она идет, а я сижу в кресле. Это не совсем удобно, и я поднимаюсь.
А она обнимает меня, крепко прижимается ко мне и шепчет:
- Ты дурак, Артем... я так за тебя испугалась!
Мне приятно такое слышать. Очень приятно. Но вот следующие ее слова перечеркивают все предыдущие.
- Ты ж совсем неприспособленный к жизни... с тобой что угодно могло случиться!
Это значит, она меня за слабака принимает. Ага. Или тоже за котенка. Которого, значит, нужно еще долго носом тыкать, чтобы научился свои кошачьи дела делать по-взрослому. Я, по ее мнению, неприспособленный к жизни? Да я уже десять лет как абсолютно самостоятельный!
Отстраняюсь от нее, а она неправильно понимает мое движение, разворачивается и запирает дверь.
И я... не хочу ее останавливать. Когда она возвращается ко мне, в мои объятия, она удивленно принюхивается и говорит:
- От тебя пахнет... сеном... - улыбается ласково и целует меня в губы.
Потом оказалось, она не стала говорить шефу, что я пропал неизвестно куда и неведомо почему. В тот самый день, когда я должен был принести статью, но не появился, она сказала шефу, что я якобы звонил и просил передать, что моя солнцебоязнь обострилась до того, что вынудила меня лечь в больницу. После чего шеф вспомнил, что это мой первый больничный за все время работы в журнале, и вообще отзывался обо мне очень хорошо.
Иногда бывает выгодно и удобно - спать с секретаршей.
И уже совсем ближе к вечеру я позвонил Елене. Потому что малодушно боялся ее визита. А ну как она близко к сердцу приняла мою фразу о любви, вырвавшуюся от отчаяния? Позвонил, сказал, что я дома, и она даже не стала со мной разговаривать. То есть - по телефону не стала. Она сразу положила трубку, и через две минуты уже отпирала мою дверь своим ключом. А еще через секунду - целовала меня. Говорила о том, как переживала за меня. Требовала, чтобы я никогда больше так не делал. Но и она говорила совсем не то, чего я ждал. Она беспокоилась о моем здоровье, опасалась, что где-то неведомо где меня свалила головная боль. Не то... все не то... мне не нужно было, чтобы за меня беспокоились. Мне нужно было, чтобы меня любили.
За последние двое суток у меня было три женщины. К каждой из них я испытывал чувства, пусть разные, но сильные. И при этом не мог сказать того же самого о них. Слишком хорошо все понимал. Я был для них чем-то... случайным. Вероятно, так... Со мною развлекались, со мною спали, меня целовали, мне разрешали доставлять им удовольствие - но не любили. Я заставил себя выбросить эти мысли из головы. Потому что не имел права быть недовольным. И так получил от судьбы много.
Зная, как придирчиво некто свыше взвешивает на самых точных весах мои маленькие радости - я должен быть благодарен и за это. И должен помнить, что мне за все придется платить.
Когда она ушла, я долго не мог прийти в себя, собраться. Я ведь мог заставить себя заглянуть в ее будущее! Мог одним махом увидеть, есть ли место в этом будущем лично мне! Мог... но боялся... я ведь немало теперь мог. Даже дать объявление в газетах о платных услугах по раскрытию будущего. Почему - нет? Но когда подумал таким мещанским образом о своем даре - мне привиделись укоризненные глаза Анны. И стало стыдно.
Нет, не бывать мне Дэвидом Копперфильдом. Или я что-то путаю? Он "простой" иллюзионист, и к будущему отношения не имеет? И все его фокусы давно раскушены и разжеваны? Тогда тем более мне им не бывать. Я ведь даже и не слышал ни о ком, обладающим признанными обществом сверхспособностями. Книга рекордов Гиннеса - не в счет. Если долго тренироваться, можно и запихнуть в рот рекордное количество сигарет, или присесть там сколько-то тысяч раз. Если делать больше нечего. Я совсем не об этом говорю, а о настоящих суперменах, людях-пауках, телепатах и телекинетиках. Ну да, их только в комиксах и можно найти. Другие источники и мне неизвестны. Нет, известны. Это я. Представляете, какое это ни с чем не сравнимое чувство - просыпаться по утрам и каждый раз вспоминать, что ты - провидец? Причем провидец - неудачник, толком не умеющий обращаться со своим проклятым даром. А вот теперь меня, идиота, немного подучили кое-чему. И то с трудом. Апгрейдили, что называется. А непривыкший я побаиваюсь самостоятельно включать свои функции.
Так. Хватит ныть. Утром же снова проберусь в квартиру Ирины, поменяю батарейку на своем шпионе, а заодно потренируюсь в проникновениях в будущее ее вещей.
Но утро не хотело ко мне приходить. Я лежал на старом диване и думал о том, что в моей прошлой жизни, "доведьмовской", диван был удобным. А сейчас казался мне слишком мягким и бесформенным. А одеяло вдруг стало неприятно невесомым и ощутимо ненатуральным. Все 80 процентов его искусственного содержимого, почему-то называемого силиконом, чувствовались моей кожей и приносили неприятие. Чуть ли не зуд. И почему - силикон? Разве таким может быть и одеяло, а не только сиськи у излишне впечатлительных дам?
Все, решено. Покупаю медвежью шкуру. Хм... только вряд ли мне удастся ее найти. И вообще я не уверен, что шкуры животных продаются в виде именно шкур животных. Проще, наверно, купить шубу. Но укрываться женской шубкой мне не подходит. Да и нечего мне капризничать. Придется укрываться "силиконом". Надеюсь, он не б\у? В смысле, что не использовался ранее для увеличения неких грудей?
О чем я опять думаю? Бред какой-то...
Мне и снился бред, во сне я предпринимал суматошные попытки исправить хоть что-то, повлиять хоть как-то на ход событий, но раз за разом допускал непоправимые ошибки. То мне снилось, что я выследил араба, должного стать Ирининым вторым мужем, и убил его, меня поймали на месте преступления, а Ирину забрали в арабскую страну родственники погибшего. Я, как в компьютерных играх, перезагружался, начинал все заново, женился на Ирине, но она сбегала от меня к арабу. Или я знакомился ближе со всей их семьей и через время понимал, что они и не люди вовсе, а демоны, поставившие себе целью истребление человечества, и Данилка был рожден не просто так, а в результате оккультных ритуалов. И так - всю ночь.
Как только рассвело, я перестал питать надежду на человеческий отдых, поднялся, сварил себе кофе и с радостью приступил бы к выполнению намеченного плана действий, но было еще слишком рано, и я все-таки включил компьютер. Соскучился по нему. Проверил электронную почту. Обнаружил вагон спама и пару личных писем, одно, старое, - от Дарьи, в котором она полуофицальным-полуинтимным тоном интересовалась, куда я пропал. Второе, сегодняшнее - от Анны. Это было скорее пожелание или напутствие, чем письмо. А в конце она заметила еще, что медвежья шкура мне ничем помочь не может. И вообще мех каких-либо животных мне ничем помочь не может. Ведьма, одним словом!
А для меня с этого самого утра начались прямо трудовые будни. Я опять сбивался с ног. Я и вправду пытался что-то исправить. Я слушал, как они цапались, Игорь с Ириной. Чаще начинала Ирина. Она додумалась тоже - давала мужу поручения вроде купить какого-нибудь диковинного детского чая с фенхелем, тот, конечно же, забывал, и когда приползал домой замученный работой до полусмерти - она ему высказывала, как он на самом деле любит жену и ребенка. Я потихоньку начал ее ненавидеть.
Но чувства чувствами, а мне нужно было действовать.
И знаете, что я делал?
Пытался делать то, что он забывал.
У Ирины ко всему прочему была еще одна милая черта характера - она никогда не хвалила Игоря за то, что он не забыл исполнить поручение, просто принимала как должное. Я, конечно, рисковал, но думал, что оно того стоило. И в один выходной день, когда Ирина ушла гулять с ребенком, поручив Игорю убрать в квартире и постирать грязные пеленки, а он вместо этого утопал с приятелем ударять по пиву - я пробрался к ним и принялся за уборку. Вспомнил свое недавнее видение и в очередной раз подивился его точности и обязательности. Напредвидел на свою голову.
Да, я стирал грязные пеленки. И не всегда просто мокрые. Пеленки, короче, попадались разной степени загрязненности. И я собственными руками их стирал.
Помню, еще удивлялся, какое отношение ко мне имеет видение об уборке в квартире Сафоновых? Ладно, не буду о пеленках, грязное это дело.
Еще и на работе навалилось... нет, не того навалилось, чего я отстирывал, а совсем другого, работы то есть.
А Дарья с Еленой сделались удивительно подозрительными. Как сговорились. Они мне долго не могли простить двухнедельной отлучки и предполагали, что мое исчезновение было связано с женщиной. И ведь верно предполагали! У женщин нюх будто натренирован искать соперниц. Или это они друг друга почувствовали?
Ага, представляю, как я говорю им, Пинкертонам, правду. Типа, да, мол, был я на самом деле у бабы. Только - у ведьмы. Она меня, видите ли, учила предвидеть будущее тогда, когда мне это нужно. Ну и - да, я с ней трахался. А вы, девочки, не знали, что я - ясновидящий? Ну, извините, неловко как-то было признаться в столь тяжком грехе. А вы, милые, еще и друг о друге ничего не знаете. А я к тому же путешественник. Куда путешествую? Из койки - в койку. От женщины - к женщине. Переходящее красное знамя. И вы мне обе так дороги, что я не решался сделать выбор.
Ни фига! Никто меня ревновать не будет. Не тот случай. Да и хранить верность я никому не обещался.
Моя игра в домработницу закончилась внезапно и предсказуемо.
Я находился в их квартире, чинно складывал погремушки и вдруг услышал, как ключ поворачивается в замке. И меня мгновенно бросило в пот. Вот я и попался! Черт, по всем моим расчетам никто не должен был придти!
А мне недолго гадать, кто это. Потому что я его вижу. Игоря.
И он видит меня. Его глаза округляются, и говорит он, естественно:
- Еб…ть!
- Не надо, - спокойно возражаю я.
Его замешательство длится совсем недолго, уже в следующую секунду он достает свое табельное оружие. А мне становится совсем нехорошо.
Поднимаю руки вверх, ладонями к нему, медленно поднимаю, чтобы он не начал стрелять.
При этом из моих рук падает хренова погремушка. Мне по жизни не везет с предметами.
Долбаный ствол пистолета направлен мне в лицо. И если я не хочу сейчас сдохнуть, я должен что-то говорить.
- Успокойся, - конечно, ничего лучшего придумать не могу, - я ничего не делаю.
- Да нет, делаешь, - хладнокровно цедит он, - ты, сука, находишься в моей квартире!
- Ты можешь позвонить в милицию, - говорю я, - или можешь выслушать меня.
- Я тебя еще и слушать должен? Я, бл…дь, тебя сейчас так выслушаю, что ты ходить никогда не сможешь!
- Я тебе верю. Смотри – я ничего не делаю, я ничего не взял.
- А ну-ка, встань-ка лицом к стене, - и пистолет в его руке движется указующе. И вообще он давно привык разбираться с такими типами, как я. С преступниками, то есть.
Мне ничего не остается делать, кроме как подчиняться. Но у меня ведь есть еще пару мелких козырей, которых я могу пустить в ход?
- Игорь, - обращаюсь я к нему по имени, надеясь, что это его хотя бы удивит, - я не вор, я ничего не украл.
- Разберемся, - бормочет он сквозь зубы и выкручивает мне руку.
Я, конечно, со стоном сгибаюсь пополам. Он заводит мне за спину и вторую руку и ловко надевает на меня наручники. Можно подумать, я выказал агрессию. Ведь нет же. Но я его очень даже понимаю.
После этого он разворачивает меня и бьет по лицу. Я падаю ему под ноги, и встать, со скованными за спиной руками, сразу и не могу. Удар мне достался хороший, но крови нет. Пока нет. Игорь поднимает меня за ворот рубашки и злобно хрипит мне в лицо:
- А вот теперь рассказывай, сука, что ты тут делал!
- Я люблю твою жену, - заявляю я и получаю еще один удар.
- Но она меня не любит, она меня даже не знает! – восклицаю я, - Между нами ничего не было! – и потом я начинаю тараторить, чтобы до него дошло, что я, хоть и возможный любовник, но не преступник, - я увидел ее три месяца назад в метро, она была беременная и плакала. Я проводил ее до дома, шел за ней следом, чтобы никто ее не обидел. Я влюбился и подумал, что, может быть, она тоже меня полюбит, а потом понял, что этого не будет, она любит только тебя! А сюда я забрался, чтобы взять на память ее фото!
Он начал успокаиваться, я это видел, несмотря на весь тот бред, который я нес. Он видел, что я неопасен, что я тихий сумасшедший.
- Посмотри сам, - я продолжал убеждать его, - я не трогал ваших денег, у меня даже перчаток нет на руках, если б я был вором, разве я бы вел себя так глупо?
Игорь выворачивает содержимое моих карманов, видит, что у меня с собой практически ничего нет, идет к полкам, проверяет наличие денег, находит их нетронутыми и возвращается ко мне более задумчивым.
- Любишь, значит? – а голос у него подозрительно опасный.
- Ага, - киваю я.
- И как ее зовут?
- Ирина. Мне это сказал соседский мальчишка…
- Фото, значит, на память захотел? – Игорь меня не слушает, на самом деле я понимаю, что он решает сейчас, каким именно образом со мной поступить.
- Да, на память. Хранить, смотреть иногда, вспоминать о ней.
- А пару переломов не хочешь на память?
- За что? За то, что я посмел в нее влюбиться?
- Или все-таки ментам тебя сдать? Засунуть тебе в карманы Иркино золото – и сдать? Что скажешь?
Я лежал на полу у него под ногами… и, конечно, он чувствовал себя прямо таки богом.
- Отпусти меня, - я твердо глянул ему в глаза. И пожалел, что нету у меня еще каких-нибудь паранормальных способностей, вроде управления людьми на расстоянии.
- С какой стати? – он самоуверенно усмехнулся.
- Я неопасен. Я не задумывал ничего плохого. Я ничего не сделал.
- Ты ничего не успел сделать, потому что я пришел!
- Избей меня, если хочешь. Ее фото этого стоит, - что я несу?
Он присаживается на краешек дивана, смотрит на меня, как на психа. Правильно, Игорь, я как был сумасшедшим, так им и остался.
- Хорошо, - после паузы выдает он, - какого цвета у нее глаза?
- Голубого.
- Как зовут моего сына?
- Данила.
- Сколько ей лет?
- Двадцать три.
- Когда родился Данилка?
- Два месяца назад.
- В каком роддоме?
- В областном.
- У нее есть родинка на правой груди?
- Не знаю! Я же говорил – я ни разу до нее не дотронулся!
На что он пинает меня ногой, хорошо еще, что на нем на сапоги надеты, а кроссовки, и продолжает допрос:
- Адрес.
- Чей?
- Твой адрес!
Я без запинки называю свой адрес.
- Имя!
- Артем.
- Фамилия!
Я называю и это. Мне важно вырваться отсюда без последствий.
- Сейчас проверим.
Он звонит, судя по всему, в адресное бюро, называет сегодняшний код, ждет… и ему подтверждают все, что я только что сказал.
- Где работаешь?
Мне приходится назвать мой журнал.
Он звонит туда, представляется работником службы безопасности, говорит, что я интересуюсь насчет интервью, а у них с этим строго, могут ли ему подтвердить, действительно такой-то журналист у них работает? На конце провода наверняка Дарья. Милая, думаю я, если ты хочешь, чтобы я и дальше ласкал тебя на диванчике в комнатке отдыха – скажи правду. Игорь внимательно слушает, что ему там говорят. Слушает, а потом кладет трубку.
- Журналист… - задумчиво проговаривает он, - а ты знаешь, что один уже допрыгался? Гонгадзе была его фамилия.
- Знаю. Но я также знаю, что в редакции телефон с определителем номера.
- Я слышал.
Я вижу, что он думает. Он все еще не решил, что со мной делать.
- Мы сейчас пойдем к тебе домой, - наконец говорит он, - убедимся, что ты там живешь, убедимся, что ты не вор и не маньяк, а потом что-нибудь придумаем.
Он поднимает меня и освобождает мои руки. Я беру с пола мои вещи и распихиваю обратно по карманам. Мы выходим из квартиры, из подъезда. Я достаю сигареты и прикуриваю. Он достает свои и прикуривает тоже.
Курить на ходу – это все равно, что трахаться на ходу. Поэтому мы оба останавливаемся неподалеку от подъезда и курим, поглядывая в разные стороны.
Из-за дома показывается знакомая коляска. Катит ее известно кто. Ирина. Она сейчас как раз прогуливается с ребенком. Она видит Игоря, улыбается ему, подходит, целует в щеку. Он с ней здоровается, наклоняется к малышу... бормочет ему что-то ласковое. А потом вскользь бросает:
- Познакомься, Ира, это - Артем, мой знакомый.
- Очень приятно, - протокольно улыбается она, - вы работаете с Игорем?
- Нет, но точки соприкосновения у нас есть, - опережает меня он.
Тут завозился ребенок и она подхватила его на руки. И я впервые его увидел вблизи. Он оказался похож на них обоих, что совершенно неудивительно. Голубоглазый, крохотный, с пухлыми ручками и щечками... как я мог думать о его убийстве?
- Пойдем, - кивнул мне Игорь.
Я глянул на них еще раз и наконец-то сказал:
- Я... хочу, чтобы вы были счастливы.
И ее глаза удивленно распахнулись. Она подсознательно узнавала меня, мой голос. Она не ожидала таких слов от случайного знакомого, тем более сказанных таким проникновенным тоном. А я не мог сказать иначе. Я искренне этого хотел.
Я следовал за Игорем, а она смотрела мне вслед.
Всю дорогу он молчал. А я понимал, что прошел устроенную им проверку.
Я открыл дверь своей квартиры и он вошел в нее первым. А когда вошел я - приковал мою правую руку к батарее в гостиной. Я присел на корточки, оперся спиной о холодное ребристое железо и спросил, что он хочет найти? И заметил, что я не храню в шкафах расчлененных трупов.
Он посоветовал мне заткнуться и принялся за дело. Мне оставалось только молиться, чтобы он не обратил пристального внимания на приемник, посредством которого я вот уже три месяца за ним подслушивал.
Он профессионально перерыл всю квартиру, все полки, он выворачивал всю начинку прямо на пол. После чего проделал то же самое и с компьютером.
В конце концов я не выдержал и спросил, когда закончится шмон.
А он развалился на моем диване и ответил, что он мне верит.
- Ты не вор и вообще не преступник, - наконец-то констатировал он, - все, что ты говорил, похоже на правду.
Я ничуть не удивился его словам. Вывод он сделал правильный и логичный.
Он помолчал, видимо, ожидая моей реакции, но не дождался, посему, жестко усмехнувшись, продолжил:
- Вопрос только в том, что мне теперь с тобой делать.
Я опять промолчал. Не буду я его больше ни о чем просить. Да, я залез в его квартиру, да, это незаконно, но теперь, когда я нахожусь в своей - незаконны его действия. Начиная от наручников и заканчивая несанкционированным обыском. Выпустив меня из своего дома, он утратил свое преимущество.
Кстати... это же его наручники... я могу вызвать видение?
Он легко вынимает пистолет, внимательно осматривает его и любовно поглаживает. Ага... так я тебе и испугался! Жди!
- У тебя есть враги? - спрашивает Игорь, но не ждет моего ответа, отвечает за меня сам, - Конечно, есть. Должны быть. Журналисты, они вечно насолят кому-нибудь, хренотень какую-нибудь напечатают... а потом гибнут пачками. Скажешь, не так?
- Не так, - отвечаю я, - Я пишу другую хренотень. Развлекательные статьи для мужского журнала. У меня нет врагов на этой почве.
- У тебя появились враги на другой почве, - наклонившись ко мне, внушительно произносит он.
- Решай скорей, - как можно более равнодушно говорю я, - я устал.
- А жить ты не устал?
На что я отвечаю искренне, наболевшее:
- Устал. Ты даже не представляешь, как, - и тут меня понесло, как прорвалось, - я уже десять лет один... не нужен никому... никого у меня нет... никто моей смерти и не заметит..., - и выдаю шикарный взгляд раненого животного...
Если бы я был профессиональным актером, и то, наверно, лучше бы не получилось. Моя реплика и взгляд явно тянули на "Оскара". С таким арсеналом сразить простого рубаху-парня Игоря оказалось совсем легко.
Он стушевался, смущенно поднялся, и, глядя в сторону, освободил меня.
После чего буркнул:
- Ну, ты, в общем, тоже придумал... фото на память... мог бы и попросить...
Прошагал к двери, стараясь не наступать на сваленные в кучу различные мои вещи и, обернувшись у самой двери, бросил напоследок:
- Но я все равно буду за тобой наблюдать.
Да ради бога, думаю я. Жалко, что я теперь не смогу за тобой наблюдать.
Он ушел, а я остался. Не просто у разбитого корыта, а у горстки щепок, от того корыта оставшихся. Потому что я вернулся в самое начало. В то время, когда не знал, что мне делать вообще. Я даже в том квартале теперь появиться не смогу.
Я опустился на пол посреди разгрома, учиненного в моем безвинно пострадавшем жилье, просто лег на ковер и подумал, может, пусть бы он меня уже застрелил?
Вот уже две недели я медленно и верно сходил с ума. Я не мог знать и ничего не делать. А выхода не находил. Сам же, идиот, все испортил.
Я удивился, когда в мою дверь позвонили. Это случалось нечасто. Я не глянул в глазок, не видел надобности. Открыл - и увидел Игоря.
- Привет, - сказал он.
Надо отметить, без радостных интонаций.
- Ну, привет, - настороженно ответил я.
- Можно войти? - поинтересовался он.
- А с каких пор ты спрашиваешь разрешения?
- Ой, ладно... кто бы говорил!
- Входи, - я пропускаю его внутрь.
Откровенно говоря, я немало обрадовался его визиту, независимо от его причины. Я мог бы до него дотронуться, до Игоря, под любым предлогом, хоть в обморок упасть, ухватившись за его рукав, но - попробовать что-то увидеть.
- Ты мне нужен! - с ходу заявляет он.
- Кофе хочешь? - спрашиваю я.
- С коньяком?
- Можно и с коньяком. Можно и один коньяк, без кофе. С лимоном.
- Это лучше.
Я иду на кухню, он идет следом. Я достаю лимон, кидаю ему, после чего достаю бутылку и разливаю по рюмкам коньяк. Хороший коньяк, не "Хеннеси", конечно, но "Клинков". Игорь тем временем нарезает тоненькими ломтиками лимончик, устраивается удобнее. В полном молчании я ставлю перед ним рюмку, и он ее залпом выпивает.
И повторяет то, что я уже слышал:
- Ты мне нужен.
- Зачем?
- Мне нужно опубликовать статью.
- В мужском журнале?
- Да нахрен мне твой журнал? Смотрел я его, там одни голые бабы. Нет, мне нужна статья в серьезной газете. Ты ее напишешь и опубликуешь.
- Я не издатель. И не главный редактор.
- А это твои проблемы.
- Зачем тебе это надо?
- Это тебя не касается.
- О чем хоть статья тебе нужна?
- Информацию я тебе предоставлю в нужное время.
- А зачем это надо мне?
В ответ он ухмыляется и достает пистолет. Выкладывает его на стол. А потом выдает:
- Ты же хочешь помочь доблестной налоговой милиции?
- Вот, значит, какие методы работы в налоговой милиции?
- Такие, такие... - теперь он наполняет рюмки, чокается о мою, бормочет тост:
- За сотрудничество.
- А пошел ты нахер! - говорю я.
- Вот так, значит? – каменеет его лицо.
- Вот так, - подтверждаю я.
Он молчит… смотрит недобро… а мои кулаки сжимаются сами по себе… ну и что, что пистолет на столе? Еще посмотрим, кто до него быстрее дотянется!
Он опускает взгляд, расслабляется и продолжает говорить уже совсем другим тоном:
- Послушай… у меня нет других знакомых журналистов… а мне нужна эта чертова статья… это на самом деле важно. Мне нужна твоя помощь.
- Вот это другое дело, - соглашаюсь я с его словами, - тогда давай поподробнее.
- Вот ты знаешь, что такое НДС?
- Налог какой-то?
- Какой-то… налог на добавленную стоимость.
- Куда добавленную? К чему добавленную?
- К стоимости товара.
- Не понимаю… зачем?
- Ну, хорошо, - сдается он, - слушай, я попробую тебе объяснить, чтоб было понятно. Вот, значит, товар стоит пять рублей.
- Пять рублей, - повторяю я.
- А НДС – это двадцать процентов сверху… добавляется. Потому он и называется так – налог на добавленную стоимость. Это понятно?
- Понятно. Не понятно только – зачем?
- Не перебивай! Вот, значит, эти двадцать процентов от пяти рублей – сколько будет?
- Рубль, - кое-что из школы я помню.
- А вместе сколько? Если сложить стоимость товара и налог?
- Шесть рублей.
- Во-о-от. Это значит, что когда, положим, я продаю тебе какой-то товар, он стоит без НДС пять рублей, а с НДС?
- Шесть рублей, - опять повторяю я.
- И когда ты купил товар, уплатил и его стоимость, и НДС – ты получаешь налоговый кредит.
- Чего-чего?
- Говоря по-русски – это значит, что ты заплатил налог… и если ты в этом же месяце этот же товар, например, не продал, и других сделок у тебя не было – это значит, что государство тебе должно возвратить налог, который ты уплатил! Ясно?
- А почему – государство? Я не государству лишний рубль платил, а тебе!
- Так в этом-то и вся прелесть! А потому что я, если я этот товар произвел, и ничего больше не делал – получивши от тебя лишний рубль, должен его заплатить в бюджет. Этот рубль – мои налоговые обязательства. То есть, то, что я обязан, должен. Понятно тебе?
- А смысл?
- А смысл, Артем (и я положительно отмечаю то, что он назвал меня по имени, это меня радует), в том, что декларации мы подали одновременно, но я должен заплатить в течение десяти дней, а ты получишь обратно свой рубль только через два месяца. А это время государство им пользуется.
- Но ведь ты можешь ничего и не заплатить! Исчезнуть, к примеру, пропасть, уехать… а тогда я получу обратно свой рубль? А если я с тобой договорюсь, чтобы ты исчез… вместе с моим лишним рублем, и потом потребую у государства, чтобы оно еще один мне выдало?
- Правильно думаешь, - удовлетворенно кивает Игорь, - то, что ты придумал, называется <схема незаконного возмещения НДС>. Приравнивается к краже государственного имущества. Подлежит уголовной ответственности.
Внезапно я чувствую себя неуверенно, а он тем временем продолжает:
- И множество умников наподобие тебя как раз и пытаются такие делишки провернуть.
- И что, часто получается?
- Неа… на то она и придумана, налоговая, чтобы не получалось.
- А их правда много, умников?
- Много. Вот представь, что НДС – это такое корыто. Как ты думаешь, кто из него скорее хлебать будет?
- Тот, кто сильнее.
- А если корыто охраняется?
- Тогда тот, кого к нему подпустят.
- Вот, - резюмирует он, мы снова чокаемся и снова пьем.
- А ты, значит, охрана?
- Скорее – хворостина в руке охраны.
- Значит, кто-то решает, кого подпустить, а кого – нет?
- Ну, дело не в этом. Дело в том, что все равно есть такие ребята, которые знают о существовании корыта, но которых к нему не пускают.
- И что они могут сделать?
- Они могут предъявить бумажку, в которой написано, что у них есть право на часть корыта. Бумажка называется решение суда. И тогда охрана вынуждена будет пропустить. Поэтому есть люди, которые занимаются всю жизнь тем, что выдумывают такие схемы, чтобы сработали, чтобы решение судебное получить и прорваться к корыту. И нам приходится с ними тоже бороться бумажным путем.
- А зачем тебе бумажным путем? Если есть вот это? – я киваю в сторону пистолета.
- Ой, глупости какие… это тебя можно железкой напугать! А на предприятие сейчас придешь – там и охрана своя, и адвокаты, и видеокамеры. А вот раньше было как здорово! Приходишь на рынок – а тебя уже все боятся! Правда, это было до меня. А может, это сказки.
- И зачем тебе тогда статья?
- А очень просто, зачем. У нас тут получилось выиграть одно судебное дело. Там парень самому себе товар продавал. И я теперь хочу, чтобы его друганы были в курсе, что он тупой. Я его хочу немножко опустить. Да и другим неповадно будет.
- Я могу не понять специфики.
- А я тебе примерно набросаю, что писать. Ты, главное, со стебом напиши, чтоб поиздеваться. Основу я тебе дам, твое дело – художественно оформить. Попробуешь?
- Ну, если так… то попробую.
- А на какие газеты у тебя есть выход?
Хороший вопрос, думаю я. Есть ли у меня вообще выходы на газеты? У меня ведь знакомых как кот наплакал. Но у меня есть шеф. И еще – Дарья. Поэтому я отвечаю, что мне нужно время.
Он согласен пару дней подождать. За это время он напишет основу статьи. Мы с ним поговорили еще о том, о сем, я между делом поинтересовался здоровьем Данилки и Ирины, он коротко на меня глянул, изучающее, внимательно, но потом рассказал, что у них все в порядке.
Мы допили бутылку, и, пока он ходил в туалет, я взял в руки его мобильный телефон, оставленный им на столе, но заставил себя думать не о мобильнике, а об Игоре, и попробовал вызвать в памяти темный храм, знаки на полу, свечи по углам, музыку шепота Анны. Слишком долго не получалось, с непривычки-то… знаки только-только начали крутиться перед глазами, как хлопнула дверь туалета, и я поспешно положил телефон обратно на стол. Можно было продолжить медитировать, но, думаю, Игорь тогда засомневался бы в правильности выбора журналиста для запланированного дела. Мне нужно научиться видеть быстрее.
Потом Игорь ушел, хлопнув меня на прощание по плечу.
А я назавтра же поехал в редакцию. Изложил шефу все выведанное, рассказал, что у меня появились интересные источники и попросил его посодействовать мне в публикации острой статьи. А шеф мне отказал.
- Тебе опять деньги нужны, Артем? – откровенно спросил он.
- Нет, - ответил я, - то есть, конечно же, нужны, но публикация мне нужнее.
- Я уже десять лет занимаюсь изданием журналов и газет. И с высоты моего опыта я тебе советую не ввязываться в дрязги между предпринимателями и госорганами. Знаешь, почему?
- Почему, Виктор Александрович?
- Потому что они в конце концов помирятся. Или научатся друг друга терпеть. Или договорятся о цене вопроса. А виноватым останешься ты.
- Понятно.
- Так что иди, Артем, и пиши дальше о грудастых девках.
У меня аж сердце екнуло. Чего это он вспомнил о грудастых девках? Или тоже по ночным чатам в инете зависает? Нет, быть этого не может, он скорее с упомянутыми девками в саунах время проводит.
Вышел я от него сумрачный. Мало того, что я проникся Игоревыми идеями, так это же был повод свести с ним дружбу!
Помогла мне, конечно же, Дарья. Увидела меня, расстроенного, указала пальчиком на кресло напротив, сварила мне кофе, присела рядышком, положила руку мне на бедро, выслушала, сделала пару звонков, и мой вопрос был решен. Минуты за две.
- Я даже не знаю, как тебя благодарить, - сказал я.
- А ты пригласи меня куда-нибудь.
- Я бы рад, но не знаю – куда… я почти нигде не был.
- Тогда пригласи меня в <Эгоист>.
- И когда тебя пригласить?
- Да хоть сегодня.
- Куда за тобой заехать?
- Я сама за тобой заеду. Я за рулем.
- Нет, так не пойдет.
- А может, мне интересно посмотреть, где ты живешь?
- Улица…
- Я знаю твой адрес.
- Ну, тогда…
- В восемь.
И она поднимается из кресла, мимоходом проведя рукой по моей щеке. Я влип, ребята!
Я понимаю, что играюсь с огнем? Сегодня вечером ко мне приедет Дарья. И не просто так приедет, да и я ее просто так не отпущу, нет уж, она ко мне сексом заниматься приедет.
А ничего, что ко мне может зайти Елена? Тоже, между прочим, не просто так… а за тем же самым… и не дай бог, увидит Дарью! Почему я всегда думал, что так безалаберно попадаются только полные идиоты? Но и… отказаться от посещения Дарьи я не могу… не хочу… то есть я хочу… ее хочу…
Я был готов к половине восьмого. Вымыл полы в квартире и вытер пыль. Купил мартини, килограмм мороженого и ящик фруктов. Я был свежевыбрит, одет в новое белье и волновался, как девственница. А почему я никогда так не готовился к приходу Елены? Она, кстати, ко мне сегодня не зашла. Позвонила на мобильный, а я сказал, что меня скорее всего не будет, мне нужно уехать. Подлый враль. Вот если разобраться - я ей изменяю? Ну ведь изменяю.
Дарья позвонила ровно в восемь. Я открыл дверь, она проплыла мимо меня, окутав запахом каких-то несусветных духов. Она - женщина во всем, состоявшаяся, уверенная в себе, вызывающе красивая. Она пришла, чтобы взять то, что ей хочется. А кто я? Издерганный неудачник. Не о том я сейчас думаю, уверенности в себе мне такие мысли не придадут.
- Мартини хочешь? - спрашиваю я.
И слышу невероятный ответ, свидетельствующий об интересе, к которому я до сих пор не привык:
- Тебя хочу.
И в этот раз все было по-другому. Она раздевала меня, медленно, дразня, целуя. Она изучала меня неторопливо, ведь у нее и не было такой возможности раньше. Мои горячие порывы она пресекала и неустанно продолжала меня нежить. Со мной, наверно, никогда не играли так изощренно... на моем теле не осталось ни единого сантиметра, неисследованного ею. Она томила меня сладкой пыткой, не позволяя мне привычно доминировать. Я не хотел, но подчинялся. А она наслаждалась моей покорностью. Вбирала в себя мою дрожь, мои стоны. Наблюдала из-под полуприкрытых век за тем, как меня трясло под ее руками, как дрожали мои вспухшие губы... как рассыпались по подушке мои волосы... Я никогда еще не чувствовал себя таким... управляемым... она делала со мной все, что хотела. Кусала мои соски и облизывала живот. Мяла мои бедра и сосала пальцы. Обжигала горячим дыханием шею и ласкала полуоткрытым ртом мои плечи. Мне оставалось только выгибаться и сдерживать слишком громкие стоны. Она двигалась надо мной, то убыстряя темп, то потрясенно сбиваясь с ритма. Она довела меня до неконтролируемых всхлипов и судорог. За эту ночь я кончил несколько раз.
Мы так никуда и не пошли. В ее планы с самого начала входил только секс и ничего более.
А под утро она ушла, унося с собой туманную поволоку в глазах… распробовав меня всего… насытившись мною.
А я-то думал, что произвел на нее впечатление барахтаньем на диванчике… а у нее просто не было для меня достаточно времени.
Я не знаю, поехала ли она на работу и что она после этого могла там делать, но лично я отсыпался до обеда.
Проснулся, пошел умываться в чем был, то есть – без ничего, увидел себя в зеркале, оттраханного практически до слез, с засосами и вокруг сосков и на шее, и понял, что на глаза Елене мне показываться ни в коем случае не стоит. Но и деваться-то мне некуда. Пришлось натягивать водолазку с высоким воротом и длинными рукавами. И это несмотря на лето. Было бы неплохо якобы уехать дня на два, но она ведь вполне могла захотеть за это время навести показательный порядок в моей берлоге, и была бы крайне удивлена, обнаружив ее владельца на своем законном месте. На диване, то есть.
Не знаю, ласки ли Дарьи помогли или визит Игоря, а скорее и то и другое вместе, но я снова был полон сил и планов. Я войду на правах доверенного лица в его семью и таки буду нянчить младенца!
По идее, сегодня-завтра он должен появиться и принести мне свой черновик. После чего я буду вплетать в него скабрезности и издевательства, стараясь не запутаться в непривычных терминах. "Налоговый кредит", "налоговое обязательство", "налоговый долг", "недоимка"... юридический язык как специально косноязычен. Не сложить мне юридической поэмы... это все равно что петь на немецком, один "Раммштайн" получается.
Так-с... кто стучится в дверь ко мне? Ой, чую, худо мне сейчас будет! Елена меня раскусит вмиг!
Она влетает ко мне, соскучившаяся, юная, свежая, как едва созревшая земляника. Овеваемая запахом прохладного ветра. Забирается ко мне на колени и оживленно болтает о разнообразных мелочах. Открыто улыбается, не многозначительной улыбкой взрослой львицы, как Дарья, а нежной и откровенной, как это умеет делать только Елена. А вот у Анны улыбка была мудрая, мягкая, чуточку снисходительная. Может, не зря говорят, что бог троицу любит? Я, конечно, не бог, и даже не претендую, но интересный подтекст народной мудрости налицо.
Она не просто посидеть забралась ко мне на колени. И целовала меня отнюдь не дружески. Но мне пришлось сослаться на плохое самочуствие и согнать ее с моих коленей. Она поцеловала меня в нос и сбежала на кухню, радовать меня гастрономически. Если она что-то и поняла, то не подала виду.
А назавтра появился Игорь. С ворохом набросков. Он честно попытался написать все сам, и у него честно ничего не получилось. И не только из-за отсутствия опыта, а скорее из-за наличия разнообразных эмоций по отношению к главному герою "налоговой поэмы" - предпринимателю Ц.
- Почему - Ц? - спросил я, - фамилия у него такая?
- Потому что "Х" и "У" рядом, - засмеялся Игорь, - сущность у него такая.
В результате я потребовал от Игоря сухого и четкого доклада, хронологически выверенного и имеющего все необходимые ссылки на законодательные акты. А также цитаты из них. После чего выпроводил Игоря. Потому что не умею писать под чьим-либо пристальным взглядом.
А как только он ушел - я схватился за его наброски, как за спасение - и был разочарован. Вызывал видение раз за разом - но с Игорем эти бумажки уже не были связаны, их судьба с его судьбой уже не пересекались. Бумагам суждено было пожелтеть, лежа в стопке. Такое же будущее им может предсказать и уборщица.
Прототип статьи был отложен в сторону, поскольку я решил устроить себе тренинг. Подумал минуту, прихватил самые сильные таблетки от головной боли и спустился вниз, в супермаркет. Он не очень большой, по каким-нибудь столичным меркам - так вообще обычный магазинчик, но наименований товаров в нем с несколько тысяч наберется.
Я прошел сразу в те отделы, где были выложены на продажу не продукты питания, а всяческие предметы - и некоторое время просто смотрел на них. Готовился. Потому что эти невинные и пока что ничейные товары являлись орудиями пытки, которой я собирался себя подвергнуть. Мимо прошла женщина с нагруженной по самое "не могу" тележкой и подозрительно на меня покосилась. Еще бы - она наверняка никогда раньше не видела, чтобы кто-либо смотрел с такой неприязнью на тапочки и игрушки.
Глотаю сразу три таблетки и беру в руки первую игрушку. Раз, два, три... темнота, свечи, знаки, музыка... боль... наконец-то приходит видение...
Зачем я начал с игрушек? Одну за другой брал их в руки, прилагал усилия, с болью вырывал видение у моего непостоянного, ветреного дара - и раз за разом видел игрушки разломанными, грязными, валяющимися на мусорках. Нет, не всегда, иногда они застывали на полках, покрытые пылью и памятью. И, конечно, я видел множество детишек. Только видения все равно открывались мне коротенькие, особого значения не имеющие. Потому что игрушки тоже, в общем, не способны глобально изменять людские судьбы.
Тапочки я трогать не стал. И так понимал, какова их судьба. Хотя мне и безразлично сейчас содержание видений, но не хочется получать порции боли ради заношенных тапочек.
Добрался до кухонной посуды. Увидел и семейные ссоры с разбитием тарелок, и приснопамятное "ложкой по лбу", и, в качестве добавки, убийство, совершенное кухонным, по виду не особо опасным, ножом. После акта погружения по рукоять в грудную клетку хозяина судьба ножа была еще более незавидной - его приобщили в качестве вещественного доказательства к материалам уголовного дела, и он так и остался лежать в бумажном пакете, покрытый ржавыми пятнами крови.
Дотрагиваюсь до блестящих гладеньких кастрюль, вроде как прицениваясь и приглядываясь - а вижу их погнутыми, дырявыми, сгоревшими в процессе приготовления еды. Мягкие пушистые полотенца нежных расцветок становятся застиранными до бесцветного состояния. Не знаю точно, сколько времени там находился. Много. Потому что хотел довести процесс до автоматизма. Несмотря на боль, сокращал время от мгновения, когда вещь попадала ко мне в руки, до момента получения видения. В результате добился немногого. А вот выбраться самостоятельно из супермаркета не смог. Перестарался с непривычки. Все-таки грохнулся в обморок на манер затянутой в корсет девицы прямо напротив цветочных ваз. Хорошо, что не на сами вазы.
Очнулся довольно скоро, но поздно. Потому что меня уже погрузили в машину "скорой помощи" и везли спасать. Машину трясло на поворотах и ухабах, а на меня озабоченно поглядывала женщина-врач.
С некоторых пор опасаюсь попадать в больницы. Нет, я ничего не имею против врачей, не держу на них зла... на их месте вел бы себя точно так же. То есть - не сейчас, конечно, а тогда, раньше, когда я был четырнадцатилетним подростком. А сейчас, хотя мне бояться вроде нечего - все равно тревожно.
Поэтому медленно приподнимаюсь и спокойно говорю женщине:
- Спасибо, мне уже лучше.
Она добро улыбается:
- Ты хоть догадываешься, мальчик, какое у тебя давление?
- Какое?
- 60 на 90.
И хотя параметры мне в целом почти нравятся, разве что не хватает еще одних 90, но по отношению к себе мне не хотелось бы таких параметров слышать. Потому что знаю, что нормальное давление вроде как должно быть 80 на 120.
- И что это значит? - осторожно интересуюсь я, одновременно пытаясь сесть. И если поинтересоваться получается, то сесть - нет. Меня попросту шатает, голова кружится.
И тетенька укладывает меня обратно:
- А это значит, что тебе лечиться надо. И за здоровьем следить. У тебя такое раньше было?
- Нет, - не будучи уверенным, все равно вру. Чтобы меня с ходу не причислили к хроническим.
Врач начинает задавать вопросы, которые мне совершенно не нравятся. Кто я, сколько мне полных лет, адрес, чем болел - вопросы, которые наводят на мысли, что меня собираются передать с рук на руки в соответствующую больницу. А мне этого совершенно не нужно.
Я, конечно, отвечаю как можно четче и понятнее. На всякий случай. Чтобы ни у кого не возникло соблазна уточнить мои данные об отсутствии каких-либо болезней в поликлинике, где я стоял на учете в детстве. Знаю, что подобные проверки не практикуются, но... на всякий случай.
- Знаете, - все-таки пытаюсь как-то срулить с темы доставки меня в областную больницу, - мне на самом деле уже лучше. Давайте, я тут потихонечку выйду, возьму такси и поеду домой. А если будет плохо, сам обращусь в поликлинику, пройду лечение амбулаторно.
Она снова улыбается мне, как маленькому:
- Если твое давление упадет еще немного, то лечить амбулаторно будет уже некого. Понял, Артем? Со здоровьем шутить нельзя.
Ладно, думаю, пусть уже довезут, сдадут-примут, сбежать всегда успею. Прыгать из резво скачущей по трамвайным путям "скорой" мне как-то совсем не хочется. Да еще и с дрожащими от слабости руками-ногами.
Привезли, передали, отвели в палату и уложили на койку.
А я взял да и уснул. Устал, замучился, давление - никакое... Проснулся ночью - не пойму, где нахожусь. Койка от каждого движения скрипит, из коридора сквозь щели между дверью и коробкой падают полоски желтого света, а в углу кто-то стонет. Понимаю, что ничего нереального происходить не может, это такой же пациент, как я, но... страшно... Еще и ветки за окном на ветру колышутся темными тенями, ничуть не способствуя моему спокойствию.
Поднялся кое-как, ноги еще дрожат от слабости, но мне-то уже лучше, а вот тому, кто там стонет, скорее всего, очень плохо. Подхожу, темно совсем, не различить даже, как он лежит, ориентируюсь скорее на звук, протягиваю руку... и рука проваливается до самого матраса, не встречая никакого сопротивления. На койке никого нет!
То есть - только я, потому что падаю рядом на колени, хватаясь за нее, чтобы не свалиться уж совсем на пол... и понимаю, что меня разбудило видение... едва могу отдышаться от накатившего ужаса... испугался, как ребенок...
Когда это произойдет - не знаю. Но знаю теперь, что через какое-то время на этой самой койке умрет человек. Он будет лежать в палате один и умрет во сне... Что-то мне совсем расхотелось здесь находиться. Провожу напоследок рукой по койке - спи спокойно, тебе не в первый раз, сколько уже ушло, лежа на тебе, в мир иной? Добираюсь до подоконника, смотрю в окно. Нет, высоко, третий этаж, был бы второй, я бы спрыгнул.
Надо подумать. Стою, опираясь одной рукой о подоконник, а другой скольжу по стеклу в такт движениям ветвей. Если бы шел дождь, была бы полная картина моего отчаяния. Если я сбегу сейчас, выйду из палаты и сбегу - меня будут искать? Согласен, лечиться надо, но я не болен. Мне достаточно отлежаться, чтобы давление пришло в норму. Да не будут искать, наверно - кому я нужен? Но догадываюсь, что более правильным будет поутру оказаться совершенно здоровым и уйти отсюда прилюдно, официально написав расписку, что ухожу под собственную ответственность. И претензий к медицинскому персоналу не имею. Чтобы всякому желающему - проверяющему сразу стало понятно, что это я сам себя в могилу свел, если что.
Догадываюсь - но и ждать утра не могу. Во-первых, боюсь теперь сомкнуть глаза, во-вторых - не могу отрешиться от видения, от стонущей койки... почему-то кажется - это она меня ждет...
Возвращаюсь к своей кровати, стараясь держаться и от нее на всякий случай подальше, вдруг тоже стонать начнет. Беру одежду со стула, натягиваю джинсы и приоткрываю дверь. В тусклом свете из коридора кидаю взгляд обратно в палату - и тени все же играют со мной еще одну шутку - тяжело ворочаются на той кровати, тянутся ко мне, как руками... и я выскакиваю в коридор как можно быстрее. Вот, блин, веду себя, как пугливая девчонка!
Проверяю карманы джинсов - мобильный и деньги при мне. Это хорошо. Не придется пешком идти через город. Я помню, где здесь выход, главное, чтобы его случайно не охраняли. Это, конечно, больница не из тех, что мне более знакомы... ну а вдруг?
В коридоре никого не видно. Это и правильно, ночь же на дворе, медсестры и дежурный врач спят. Надеюсь, не вместе... а даже если и вместе, у них работа такая, что не позавидуешь, пусть себе спят.
Иду к выходу, стараясь не шуметь, осторожно поворачиваю дверную ручку - и понимаю, что ни фига подобного. Заперто. И не на щеколдочку. Заперто, как положено - чтобы открыть, нужен ключ. Видимо, у них уже бывали случаи дезертирства.
Плохо. Это не та ситуация, чтобы дверь выламывать. Придется искать, где они тут спят, медсестры и врачи. С другой стороны, ну не буду же я впотьмах искать ключ, если не знаю, где он может лежать? А будить медперсонал с требованием, чтобы меня сию же секунду отсюда выпустили - так немудрено быть переведенным из этого отделения в другое... особенно если заикнуться о том, что меня спугнула не к месту застонавшая кровать. Точнее, не ко времени.
Возвращаться в палату не хочу. Сколько времени сейчас? Четыре часа? Значит, часа через два должны проснуться медсестры. Буду ждать в коридоре. Тут и стулья есть. Едва я опускаюсь на стул, он пронзительно скрипит. Вскакиваю, чертыхаюсь, а еще через несколько секунд одна из дверей открывается, и из нее выходит заспанная девчонка - медсестра, на ходу натягивая на себя белый халатик. То есть, она не на голое тело его натягивает, нет, на ней джинсы надеты и футболка.
Она видит меня и задает вполне логичный для больницы в четыре часа ночи вопрос:
- Вам плохо?
- Нет, - отвечаю шепотом, - просто спать не могу.
- Вы уверены, что не нужно позвать врача?
- Уверен, не нужно. Все нормально, я уже иду в палату.
Она наконец-то застегивает халатик и улыбается:
- Может, чаю хотите?
- Хочу.
Все, что угодно, хочу, лишь бы в палату не возвращаться. Даже согласен полы тут вымыть или истории болезни переписать набело.
- Пойдемте, - она указывает обратно на свою "сестринскую".
Наверно, чтобы я по коридорам не болтался и остальных пациентов не будил.
Захожу внутрь. У нее там включена настольная лампа, она освещает те самые истории болезней. На вешалке висят белые халаты, в шкафчике за стеклом - медицинские препараты. Обстановка этой комнатки не менялась лет тридцать. Но в уголке на тумбочке стоит электрический чайник, наверно, всем отделением сбрасывались, чтобы его купить.
Она поила меня чаем и рассказывала разные небылицы об отделении и о больных. Мы с ней так и проболтали оставшиеся до побудки два часа. Я бессовестно съел все ее печенье. Решил для себя, что обязательно привезу ей килограммов пять или десять, чтобы она могла угощать пациентов и лечить их души разговорами.
Когда рассвело, и я заикнулся о том, что решил отказаться от лечения, поскольку прекрасно себя чувствую, девчонка сразу стала серьезной. Взяла мою едва начатую историю болезни, прочитала все в ней написанное, нехорошо нахмурилась и сказала, что нельзя так легкомысленно относиться к здоровью. Так просто молодые мужчины обычно не теряют сознания. Значит, на то есть причина, и наверняка весомая.
Я не стал посвящать ее в подробности моих причин. Сказал, что лечиться обязательно буду, но - дома. И в свободное от работы время.
Медсестричка попыталась вернуть меня на путь истинный, состоящий, по ее мнению, в нахождении в отделении вплоть до письменного разрешения удалиться, подписанного любым из дежурных врачей. Я отказался ждать даже пробуждения дежурного врача. Тогда девчонка поставила мне условие - если она сейчас померяет мне давление, и оно окажется нормальным - тогда она не будет поднимать шума и выпустит меня. Если же давление будет отличным от нормы - мне придется возвращаться в палату и безропотно принимать любое лечение. Пришлось отказываться еще раз, потому что я вовсе не был уверен, что она не соврет. Похоже, девчонка по-человечески заботилась о своих больных, это было похвально, но на меня впечатления не произвело.
Я написал расписку о том, что сам за себя отвечаю, пообещал объявиться живым, здоровым и с мешком печенья и наконец-то был выпущен из клетки.
В этот раз все обошлось. А мое отношение к врачам внезапно сильно улучшилось.
А когда я вышел в прохладное сентябрьское утро и какого-то черта оглянулся на отделение - увидел темную тень в одном из окон... это не была сестричка, нет, это была совсем другая тень... та, что поселилась в палате, где я лежал... та, что ждала хозяина, чтобы покинуть вместе с ним этот мир... Меня пробрало холодом до костей, и я поспешил сбежать оттуда.
Оказавшись, наконец, дома, я свалился на диван и уснул. Теперь, разомлевший после пяти кружек чаю с Оксаной, едва не заснувший в метро по дороге домой, мог позволить себе вырубиться.
Разбудил меня долгий звонок в дверь. Оторвавшись от диванной подушки, иду открывать и гадаю, кто это - Елена или Игорь? Мои предположения оказываются неверными, поскольку, открыв дверь, вижу... Дарью...
А еще понимаю - что-то не так. Она слишком пристально на меня смотрит и подозрительно молчит.
- Привет, - говорю, задумчиво вороша пятерней волосы на своем затылке.
Некоторое время она стоит и задумчиво кусает губы, но потом решительно входит внутрь. Я что-то натворил?
Как только за ней закрывается дверь, она переходит в наступление:
- Артем, я все знаю!
И все, и тишина. И догадывайся сам, что это - "все".
- Чаю хочешь? - это единственное, что приходит в мою дурную голову. После больничного-то чайку...
- Хочу, - твердо говорит она и добавляет - и коньяку.
- Хорошо, - киваю и плетусь на кухню.
Все-таки давление не нормализовалось. Несмотря на все мои заверения.
Достаю бутылку, наливаю ей и себе, она хватает рюмку и выпивает залпом. Кто ж так пьет коньяк? Это тебе не водка. Дарья, ну ты же взрослая девушка...
Задумчиво выпиваю коньяк, смотрю на нее, непривычно нервную. Что именно она знает?
А она и не пытается скрывать ставшую известной "страшную правду":
- Артем, ты наркоман?
Все, что мне остается - рассмеяться, горько рассмеяться в ответ.
Без лишних слов задираю рукава рубашки и показываю ей вены:
- Смотри сама.
- Но... мне рассказали... я звонила в тот городок...
- Зачем?
- Ты... черт тебя подери, слишком скрытный! Ты ничего не хочешь рассказывать о себе!
- А что тебе еще нужно знать обо мне? Всю родословную?
- Но ты мог сам рассказать, что там за история была с твоими родителями и нервными срывами! Тебя лечили именно от наркомании!
- А ты не задавалась вопросом, что это - не самые лучшие мои воспоминания?
- Но я имею право знать...
- Нет! - жестко говорю я, - ничего ты не имеешь права знать! Зачем?
- Но я должна знать, с кем я... - она осекается.
- С кем ты время от времени спишь? - уточняю я, - К чему тебе знать, что там было в моем прошлом? Какое это имеет значение?
- Имеет... - шепчет Дарья.
Отворачиваюсь от нее... почему-то колет сердце...
- Да, - глухо говорю я, - мои родители погибли, и я виню в этом себя. Не спрашивай, почему - не отвечу. Да, меня лечили от наркомании. Но наркотики ни при чем. Это был нервный срыв из-за их гибели. Что тебе еще рассказать? Как учился в школе? Болел ли ветрянкой?
- Поэтому ты такой? - тихо спрашивает она.
- В частности, поэтому.
- Поэтому живешь один? Боишься снова потерять близких?
Молчу в ответ. У меня опять начинает болеть голова. Не люблю, когда мне задают лишние вопросы.
Ее ладошки касаются моих плеч, она прижимается к моей спине:
- Прости меня...
- Ничего страшного, - шепчу я, а слезы почти готовы сорваться с ресниц, - со мной все в порядке. Я это давно пережил. Все прошло.
А Дарья разворачивает меня к себе, целует мои мокрые глаза и также тихонько говорит:
- Мальчишка... Артем, ты совсем ребенок... я не понимаю, почему люблю тебя...
Любит...
Разве я этого достоин?
Мы начали целоваться еще в кухне, потом перебрались в спальню, потом как-то сползли на ковер... никогда до этого я не был так открыт и беззащитен... но до нее ни одна девушка не видела моих слез... я мог не строить уверенного в себе на сто процентов мачо, а мог быть тем, кем был - самим собой.
Если что-то смешило - мог смеяться, если было неудобно - мог проворчать, что неудобно, она в свою очередь спокойно говорила, если ей хотелось, чтобы я что-то сделал... Может быть, для кого-то это ничего не значит, но для меня - много. Откровенность всегда много значит в мире, где все привыкли притворяться везде, даже в постели. Секс был больше, чем просто секс. Потому что мы продолжали познавать друг друга. Это невозможно объяснить словами.
Когда я засыпал, а ее яркие волосы укрывали меня диковинным покрывалом, рассыпавшимся по моей груди - опять кольнуло сердце.
Это был ответ на мои мысли - а надолго ли это?
Когда проснулся - в первую очередь подумал о Елене. И о том, что не могу решить, кто из них мне дороже... и, конечно, подумал о том, что я - тряпка, не могу даже из двух девушек выбрать одну... а потом подумал, почему же постоянно казню себя за что-то... короче, к тому времени, когда проснулась Дарья, уже успел обдуматься по самые уши.
Она тронула ладонью мою щеку, погладила, посмотрела в мои чересчур серьезные глаза, вздохнула и спросила:
- Ты ел сегодня что-нибудь?
Пришлось признать, что нет. После чего ее действия были предсказуемы - она надела мою рубашку и убежала на кухню. А я даже не помнил, есть ли у меня из чего готовить. Оделся и пошел проверить, что она там нашла.
Дарья обернулась на звук моих шагов, улыбнулась:
- Ты совсем зарос, исколол меня щетиной. Иди побрейся, пока я тут вожусь.
Я брился, слушал, как она мурлычет что-то, и снова готов был заплакать. Потому что это - моя мечта, недостижимая мечта - чтобы женщина напевала на кухне, а я был бы просто мужчиной. Не провидцем, могущим при желании увидеть, какой эта женщина станет через двадцать лет, во время Апокалипсиса, а обычным парнем. Скажи я ей сейчас то, что знаю - и она убежит от меня. Не задержится даже для того, чтобы вызвать врачей. Нет, конечно, она их вызовет, но - уже из безопасного места. И будет благодарить Господа за то, что вырвалась из моих лап.
Не в силах видеть Дарью склонившейся над моими кастрюлями и тарелками, я ушел в гостиную. И продолжал не находить себе места уже там. А она вошла с тем же подносиком в руках, который всегда брала Елена, хотя у меня все же два подноса в хозяйстве имеются, поставила его на столик, вручила мне чашку с чаем (опять чай!), пододвинула бутерброды.
А потом ни с того ни с сего сказала:
- Тебя отогревать нужно, Артем... ласкать, баловать... чтобы ты начал верить людям... чтобы спрятал свои колючки...
Я поставил обратно чашку с недопитым чаем. У меня внезапно пропал аппетит.
- Извини, я тебя смутила, - она осторожно взяла мою ладонь в свои, поднесла к щеке, потерлась о мою ладонь... а потом поцеловала...
Я отнял свою руку, произнес сдавленно:
- А теперь еще больше смутила.
Она улыбнулась в ответ:
- А еще я планирую тебя отогревать, ласкать и баловать.
- Я... не ребенок, Дарья.
- Тебе понравится, - легко произнесла она, поднялась и направилась в сторону ванной.
И понимай, как хочешь.
А еще через полчаса она ушла. Я пытался ее задержать, но она ушла.
Статья вышла жестокая. Потому что я от души потоптался по всем возможным качествам предпринимателя на букву "Ц". Точнее, прошелся по отсутствию у него каких-либо качеств. Если применять термины реслинга - не только прошелся, но и попрыгал на нем с разбегу, поразбивал о его голову несколько пластиковых стульев и пару раз врубился в него всем корпусом, оттолкнувшись от канатов. Они там практически резиновые, как мне кажется. Там вообще все резиновое - и пружинящий пол, и канаты, и сами бойцы, и их девушки.
Так вот - отымел я его со всей жестокостью, на какую был способен. А почему бы нет? Статья выйдет в любом случае. Все равно ведь под мою ответственность.
Игорю понравилось - это главное.
Мы с ним даже попили пивка после того, как он одобрил мою поделку. Как же мне хотелось при этом схватить его за руку, или даже за ногу - не важно, хотелось вцепиться в него, чтобы увидеть наконец-то, что же у них там произойдет, почему Ирина останется одна! Но... нелегко было решиться. А выдумать благовидный предлог все не получалось. Ну, не принято среди парней прикасаться друг к другу! Одно короткое рукопожатие - а мне его оказалось мало! Не успел.
Зато добился другого - приглашения к ним домой в гости. Йес!
Игорь ушел, предвкушая моральную расправу над несчастным "Ц". А я, как всегда, задумался о своей никчемной жизни. О том, что запудрил головы двум девчонкам. О том, что это неправильно. А также о том, что, раз не могу выбрать одну - должен оставить в покое их обеих. Потому что в таком случае обе они - не для меня. Нет, все-таки я не мужик, а тряпка! Ну, бросят меня девчонки, ну и что? Разве мои любовные интрижки имеют какое-либо значение в сложившихся обстоятельствах? Нет! Не имеют! Никакого! И нечего себе голову забивать романтическими бреднями! Я и сам их брошу, если понадобится.
Выдвигаюсь из дома с готовой статьей в кармане, причем еду прямо в газету, куда звонила и договаривалась Дарья.
Нахожу редакцию, понимаю, что месторасположение и архитектура здания изрядно помпезные, попадаю внутрь и мои подозрения подтверждаются. Таки помпезные. Уж не знаю, чем вся эта роскошь вызвана, но явно неспроста. У здания припаркован "Lexus". И не один.
Пройдя через кордоны секретарей и помощников, попадаю в кабинет главного редактора и украдкой осматриваюсь. Я, хоть и происхожу из рабоче-крестьянской семьи, вполне в состоянии сложить цену полированной мебели из дуба, сделанной к тому же на заказ, плазменной панели на пол-стены, и другим подобным атрибутам излишнего достатка. Что я здесь делаю?
Главный редактор, Владимир Викторович, кого-то мне напоминает. Очень отдаленно, но все же...
Веду себя настолько самоуверенно, насколько вообще умею. Держусь свободно, усаживаюсь так, как мне удобно, широко раздвинув ноги. Где-то слышал, что демонстрация гениталий среди самцов млекопитающих свидетельствует об агрессии. Насчет последнего не уверен, к тому же демонстрации подвергается всего лишь шов моих джинсов, не более. Я ж не в роли просителя сюда пришел, по моему поводу разговор уже состоялся, мне-то всего лишь детали нужно утрясти, вроде таких, когда именно статья увидит свет.
Никогда не видел таких холеных мужиков. Впечатление такое, что ему ежедневно делают укладку волос, маникюр и чуть ли не макияж, настолько ровный и здоровый у него цвет лица. А может, он только что с отдыха приехал, а я тут уже подозреваю мужика черт знает в чем. Интересно - откуда они берутся, такие мужики? Вон мой отец как был работягой... нет, не сейчас!
- Да-да, молодой человек, не далее как вчера Дарья звонила еще раз, чтобы напомнить о Вас, - прямо говорит Владимир Викторович.
Чтобы сразу было понятно, что я вообще здесь нахожусь только из-за протекции Дарьи.
Даже и не соображу сразу, что сказать в ответ.
А он мне этого и не дает, сам интересуется:
- Позвольте спросить, из каких побуждений Дарья вдруг вздумала Вам помочь?
А ведь и правда - ситуация нестандартная. Уважаемая газета с бешеными тиражами обещает опубликовать мою статью, даже предварительно не ознакомившись с ее содержанием.
- Видите ли, молодой человек, (Артем, если я не ошибаюсь?) Дашенька не будет помогать человеку, который ей безразличен. Значит, делаю вывод я, Вы ей небезразличны. Это так?
Ой-йо... он - ее папа... точно, папа... сто пудов... вот это я вляпался...
- Я работаю в издательстве вместе с Дарьей, - заявляю как можно невиннее.
Если он сейчас заподозрит, что я сплю с его девочкой - мне хана...
- В этом я не сомневаюсь... - задумчиво проговаривает Владимир Викторович.
Меня бросает в жар, потому что кажется, что он не сомневается как раз в том, о чем я подумал...
- Ладно, давайте, что у Вас там? - выдержав паузу, интересуется ее папа.
А чего я, собственно, нервничаю? Ничего противозаконного не совершал, даже не намеревался.
Протягиваю ему дискетку и одновременно - распечатанную статью тоже. Он читает, внимательно читает, вдумчиво. После чего поднимает на меня глаза:
- Вы понимаете, какую бомбу принесли?
У меня перехватывает дух - почему же бомбу, думаю, ничего экстремального там нет. Ну, ирония, ну, стеб... ничего больше...
- Вы не боитесь последствий? - тем временем продолжает интересоваться Владимир Викторович.
- Каких последствий? - спрашиваю в свою очередь.
- Вы вообще хорошо знаете, что такое НДС?
- Налог, - говорю, - на добавленную стоимость...
Не хватало еще мне сейчас прослушать еще одну лекцию по поводу налогообложения. Тогда уж лучше сразу идти на работу в налоговые органы, теперь это у меня получится запросто, с такой-то практикой.
- Молодой человек (Артем?), Вы знаете, что это САМЫЙ криминализированный налог из всех существующих?
- Догадываюсь. В частности об этом написано в статье, - замечаю я.
- Плохо догадываетесь, - жестко говорит Владимир Викторович, - Вы, например, в курсе, какой там откат?
- Немного, - отвечаю я, имея ввиду, что частично в курсе.
- Ошибаетесь. Очень много. До тридцати шести процентов, - говорит он, имея ввиду размер взяток.
- И... что это значит? - спрашиваю я.
- Это значит, что в этом бизнесе повязано слишком много высокопоставленного народу, чтобы еще и Вы туда лезли, - довольно-таки грубо говорит папа Дарьи.
- Но я же не об этом пишу, - возражаю я.
- А это не имеет значения, о чем Вы пишете. Вы поднимаете грязную тему. Которую лишний раз поднимать не стоит, - он не говорит, он прямо-таки гвозди заколачивает, настолько жестким становится его голос.
- Мне нужна эта статья, - заявляю, - и там нет никаких фамилий, никаких намеков ни на какие откаты. Там...
- Ладно, - обрывает меня Владимир Викторович, - вижу, что разговор не имеет смысла. Ваша статья выйдет через неделю, раз я обещал Дарье. Не знаю, какими целями Вы руководствуетесь, но больше не смейте беспокоить ни меня, ни ее.
Я понимаю, что разговор окончен. Может, действительно, что-то не продумано?
Мне безразлично, каким образом криминализирован НДС, потому что мне всего лишь нужен предлог, чтобы придти в гости к моим подопечным. А опубликованная статья - самый лучший предлог из всех существующих.
Потому что пока я тут развлекаюсь с девочками и имею неприятные разговоры с их папами, там может происходить все, что угодно! А вдруг - Ирина уже познакомилась со своим "шейхом"? Ну почему у нас не Америка, где я давно нанял бы детектива, чтобы ходил по пятам за интересующей меня парочкой?
Потом я поехал в редакцию "моего" журнала. Честно говоря - чтобы посмотреть в глаза Дарье. Это она меня так "удачно" послала.
- Почему ты не предупредила меня, что он - твой отец? - с порога спросил я.
Дарья оторвалась от своих вечных документов, подняла на меня отрешенный взгляд - она думала о работе и еще не успела толком понять, о чем я говорю, как открылась дверь, и из своего кабинета вышел наш общий шеф. А я еще не выяснил, каким образом используется диванчик в комнате отдыха, когда меня здесь нет!
- Здравствуй, Артем! - поприветствовал меня шеф, - уже принес статью?
- Нет, Виктор Александрович, - мгновенно сориентировался я, - возникли некоторые вопросы, хотел бы с Вами уточнить. Если можно, конечно.
- Ну, проходи-проходи, будем уточнять, - кивнул он.
Что я там уточнял, точно и сам не помню. Но, наверно, что-то по делу, потому что, когда выходил от него, шеф был доволен.
Когда вышел из кабинета - Дарьи попросту не оказалось на рабочем месте. Прошел по всей редакции, но так ее и не обнаружил. А ждать ее дальше - было бы заметно. Мне пришлось покинуть редакцию.
Я не прошел и полквартала, как рядом остановилась машина и просигналила мне. Обернулся и увидел Дарью за рулем красной "Mazda3". Она открыла дверцу и позвала меня. С нехорошим чувством я сел на пассажирское место в женской машинке. Не дай Бог, она еще из благих побуждений предложит проехаться по магазинам, чтобы меня одеть или по ресторанам, чтобы накормить! Но нет, она демократично предложила перекусить в пиццерии. Я согласился, поскольку все равно больше никуда пригласить ее не мог. Бесполезный теперь шпионский жучок слопал мои финансы. Оказалось, Дарья тоже частенько заезжает в эту пиццерию. Правда, руководствуется несколько другими мотивами - просто заведение принадлежит ее знакомым. Нас с Дарьей по этому поводу провели в специально отведенный для дорогих гостей зал, никогда не думал, что такое встречается даже в пиццериях. Единственное, о чем подумал - как Дарья объяснит своей подруге-владелице наличие рядом с ней меня? С другой стороны, на людях я не посмел бы как-либо обозначить мои с нею отношения.
- Не злись, - сказала она, когда мы остались одни, - да, не предупредила. Потому что если б предупредила - ты бы отказался от помощи.
- Отказался бы, - кивнул я.
- Зато теперь все получится так, как ты хотел, - ее пальчики касаются края бокала с вином, - разве это плохо?
- Плохо, - снова кивнул я.
Как бы тебе объяснить, подумал я. Как тебе объяснить, что это не в моих правилах - принимать снисходительную помощь? Как объяснить, что рядом с тобой я чувствую себя еще более ущербным, чем обычно? Рядом с тобой - практически светской львицей? Никак не объяснить. Ты не поймешь. Ты действительно руководствуешься душевным порывом, благим намерением помочь мне, нескладному и непутевому. И любовь твоя - это скорее жалость. Мне не нужна ничья жалость.
- Не злись, - мягко и тепло говорит она, касаясь пальчиками моей руки, - поехали к тебе...
И я, конечно, поддержал эту идею, а кто бы на моем месте не поддержал?
Это был третий визит Дарьи в мою берлогу, и закончился он, толком не успев начаться. Потому что я плохой конспиратор и не умею водить за нос двух девушек. Потому что не мог заблаговременно найти предлога забрать у Елены ключи от своей квартиры. В результате она нагрянула неожиданно именно сегодня: тоже сюрприз мне хотела сделать. Сцена оказалась совсем короткой - Елена открыла дверь своим ключом, вошла, а мы ничего не услышали. Музыка, видите ли, у нас играла. Хотя нет, потом услышали - как она охнула, стоя в двери. А потом уже из ее рук шумно вывалились пакеты с подарками для меня. Она ничего не сказала - не нашла слов. Просто вышла. Я даже успел с горечью вспомнить, как говорил ей когда-то на ее сетования, что она может застать меня с девушкой: "Ну, ничего, извинишься и выйдешь". Извиняться она не стала, но ушла. А вслед за нею - и Дарья. А чего я ждал? Что они подружатся и будут баловать, отогревать и ласкать меня вдвоем?
Что я делал потом в тот день - не могу вспомнить. Если кто-то докажет, положим, что я кого-то тогда убил - не буду спорить. Ну это так, к слову - потому что уверен, что ничего я не натворил. Уверен, что просто так и сидел, уставившись в одну точку. Да только, когда посмотрел на часы - было уже завтра. Мне не было обидно, что все меня бросили, я, по большому счету, только это и заслужил, но осознавать, что я снова стал причиной страданий близких мне людей, было больно. Следующий день я болтался по городу, бездумно и бессмысленно меряя километры. Шел пешком вдоль травмайных путей, заросших травой, прослеживал взглядом черную маслянистую нить, составленную многими тысячами случайных капель, срывавшихся из-под травмайного брюха. Когда рельсы кончились - вышел на окружную дорогу. На посту ГАИ никто не обратил на меня внимание - на пешехода, идущего в никуда. А я продолжал думать о черных каплях - за долгие годы они умудрились составить длинную и четкую линию, какие целеустремленные капли...
А на третий день я ждал Елену под подъездом.
- Лен! - окликнул ее.
- Привет, - сдержанно поздоровалась она.
Ни тебе улыбки, ни тебе доброго взгляда, о поцелуях вообще молчу. Стоит напряженная, обычно широко открытые глаза сейчас прищурены, не то, чтобы зло, а просто - настороженно. А я вижу, что причинил ей боль, и она не может мне этого простить.
Я сам не могу себе этого простить.
- Зайдем ко мне? - спрашиваю и сразу же поправляюсь, - надо поговорить.
- Зачем? - резонный вопрос.
- Хочу... все объяснить.
- Не надо ничего объяснять.
Надо же, какой спокойный у нее голос. Я бы так не смог.
- Это мне надо, - говорю я, - чтобы подлецом себя не чувствовать.
- Ты считаешь, этого достаточно, чтобы не чувствовать себя подлецом?
- Не достаточно. Но я не могу разговаривать на такие темы посреди улицы! - привожу последний отчаянный довод.
Елена смотрит на меня задумчиво, а потом все-таки соглашается. Действительно, неудобно выяснять, кто в чем виноват, посреди улицы.
Стою рядом с ней в лифте, смотрю на нее и понимаю, как сильно мне ее не хватает.
Она переступает порог знакомой ей до последних тарелок и чашек квартиры с некоторой нерешительностью. Боится новой боли.
А потом я сижу напротив нее на кухне, сложив руки на столе, и начинаю рассказыать:
- Лен, я люблю тебя. Нет, не перебивай, выслушай! Я люблю тебя и не могу больше врать. И Дарья здесь ни при чем. Ты же знаешь, что я странный тип? Видишь ли... это потому что... черт подери, потому что я... вижу будущее... Фатальное будущее. Ты можешь мне не верить, и будешь права - лучше не верить, лучше не знать. Я не буду рассказывать, что именно вижу: не хочу, чтобы ты знала. Нет, это не твое будущее, - и все-таки прячу лицо в ладонях, а руки предательски дрожат, и губы точно так же дрожат, и голос начинает вибрировать, не слушай меня, Лена, - не важно, какое это будущее!
Зачем, зачем, зачем я все это говорю? Оправдаться мне хочется? Нет, я должен заткнуться и не пугать ее! Никуда не годится моя идея поговорить! Не о чем мне с ней говорить!
- Лена, я вижу будущее, которое касается... лично меня, - и судорожно хватаю сигареты.
Я боюсь смотреть ей в глаза. Я затеял это, чтобы у нее не осталось осадка, чтобы она не разочаровалась в мужчинах, чтобы не чувствовала себя брошенной. Чтобы в дальнейшем была уверена в себе и не думала, что ее могут оставить ради более красивой (как неудачно, что Дарья так невероятно хороша!) Моя обязанность - перекрутить все случившееся таким образом, чтобы она поняла главное, то, что является правдой - я не могу дать ей любви и уверенности, которых она достойна. Но нужно было заранее обдумать, что сказать. Точнее - соврать. Это была плохая идея - рассказать ей правду.
- У меня нет будущего, - говорю я тем временем, и сам с удивлением слушаю, что я вообще несу, - никаких перспектив выжить. Я могу только попробовать сбежать. Возможно, мне придется... даже убивать, чтобы обдурить судьбу.
И тут понимаю, что она не то что мне не верит, она готова звать на помощь! А я нагородил такой хрени, что удивительно, как она еще молчит!
- Не верь, хорошо, не верь... в это невозможно поверить, я знаю! Просто пойми - тебе нужно забыть обо мне. Знаешь, я могу увидеть твое будущее, но не стану этого делать, специально не стану, чтобы не сделать хуже...
Едва касаюсь ее ладони своей, не думая, касаюсь по привычке, потому что она мне близка, удивительно близка, а она отдергивает ладошку, закономерно, но... обидно. Поднимаю ладони вверх, а потом неловко убираю их себе за спину, и сам откидываюсь назад, на спинку стула и продолжаю:
- Я не дотронусь до тебя: я безобиден.
- Зачем ты все это выдумал? - спрашивает она, и я на секунду зажмуриваюсь, когда слышу живую, свежую боль в ее голосе. Нет, нет, нет, рана и не начинала заживать. И нанес ее - я. Я создан, чтобы причинять страдания любимым людям. Казнить свою семью и истязать любимую девушку.
- Тебе стыдно признать, что ты - дрянь? - она продолжает наносить мне удары, один за другим, и я этому радуюсь, потому что это правильно, она должна перенести на меня всю ненависть, - давай, признайся, что ты - охотник за юбками! Признайся, что тебе все равно, с кем! Лишь бы под руками было тепло и мягко! Признайся, черт бы тебя побрал, что ты меня бросил! Ради этой... куклы! - она почти кричит, а ее слезы льются тихо, беззвучно, беспомощно, но ранят меня сильнее слов. Сильнее, глубже, беспощадно. Но я виноват и пощады не заслужил.
- Да, - шепчу я, - да, Лена, я - дрянь... я все понимал с самого начала, но видишь - не смог, обидел тебя. Виноват я один, кругом виноват.
- Я люблю тебя, - неожиданно всхлипывает она.
Ее слова поражают меня почти с такой же силой, как и самые болезненные из видений. Почему? За что? Она не должна была этого сказать! Она ненавидеть меня должна! Я опять сказал не то и не так?
Стоять! Мысленно хватаю себя за шкирку и держу ровно столько, сколько нужно, чтобы неуместный порыв прошел. Никаких признаний! Никаких нежных слов! Ты уже сказал ей все необходимое! Ни слова больше, Артем! Можешь мечтать, сколько угодно - но только, когда она уйдет! Можешь представлять себе сколь угодно прекрасное общее будущее хоть с целым десятком детей - но только после того, как она от тебя уйдет! Уйдет навсегда! Молчи, Артем!
Запираю на замок собственное горло, слышу, как непроизнесенные слова стучатся в закрытую дверь, пытаются выломать ее, прикладывают всю силу чувства, заключенного в них... а потом, через время, лишь скулят одиноко и точно так же, как Елена, тихо плачут, свернувшись комочком. Я не могу убить чувство, но слова учился убивать с детства.
- Ты жесток! - Елена тоже пытается взять себя в руки, ее голос уже не плачет.
Да, думаю я, жесток. Только не с тобой, а с собой.
Она поднимается, в ее жестах сквозит брезгливость. Это прекрасно!
- Мне тебя жаль, - роняет она на прощание, - ты - не мужчина.
Уходи, пожалуйста! Родная моя, сейчас самое время гордо и красиво уйти! Ты будешь независима и бесстрашна в своих глазах! Ты будешь выше меня! Ты будешь думать, что пренебрегла мной, недостойным тебя чудовищем. Ты останешься смелой и сильной и будешь идти по жизни, смеясь!
О! Неужели она это делает? Даже не хлопает дверью напоследок, нет, она царственным жестом спокойно ее закрывает.
Все... можно отпустить струну, пока не оборвалась. Погибшие в застенках слова вырываются рыданием... это не слова, это уже трупы. Ни о чем не думай! Отключи мысли! Считай до десяти! Еще раз! Только вот держи себя в руках - ты-то не девочка!
Молодец, Артем. Ты выдержал. Ты справился.
Мне было несложно убедить себя: все, что произошло - к лучшему. Я попытался поговорить и с Дарьей, но не получилось - оказалось, она взяла отпуск и должна была в это самое время отдыхать от меня где-то на море. Я внушил себе, что других вариантов все равно не было. Какое-то время мне даже казалось, что я взял ситуацию под контроль, освободил девчонок от своего неприятного общества и мог заняться делом.
После публикации "налоговой поэмы" даже начал гордился собой, сумевшим преодолеть прямо-таки комплекс препятствий. Надеялся, что во время первого же "дружественного" визита сумею произвести на семью Сафоновых столь хорошее впечатление, что они захотят со мной общаться снова и снова. Обдумывал темы для разговоров и подбирал наиболее понравившиеся анекдоты. Думал, что наконец-то выбрал верную линию поведения - не красться за ними вдоль темных стен, подслушивая и подглядывая, шпионя и вынюхивая, а заинтересовать их "многочислеными гранями своего таланта", привлечь к себе, обворожить, наконец! Занять достойное место в их жизни в качестве надежного друга и в таком статусе влиять на ход событий, на их судьбы, от которых зависели судьбы ВСЕХ остальных семей по чьему-то явному промаху.
А потом события внезапно вышли из-под контроля.
Точнее - вышли разом и, видимо, навсегда...
Я при этом присутствовал. Более того - именно я созвонился с Игорем и предложил ему встретиться - все "налаживал мосты", все гордился той проклятой публикацией... состоявшейся, несмотря на отказ одного главного редактора и явное сопротивление другого. Звучавший в телефоне доброжелательный голос Игоря вызвал мне очередную волну гордости и уверенности в себе. Даже когда он вскользь заметил, что статья разозлила предпринимателя "Ц" настолько, что тот даже имел наглость угрожать - я не обратил внимания. У меня было замечательное настроение, я был наконец-то доволен своими действиями.
Я договорился встретиться с Игорем у метро, как раз на этот день и планировалось мое первое легальное попадание в их квартиру, я предвкушал еще как минимум одно рукопожатие и, следовательно, еще одну попытку проникнуть в темноватое будущее.
Он переходил дорогу, Игорь, уже увидел меня, шел прямиком ко мне, как внезапно почти между нами, скрыв его от меня, резко остановилась черная бэха, прозвучали выстрелы, крики, визг резины резко рванувшей с места машины - и в следующее мгновение я увидел Игоря снова. Только - лежащим на дороге в луже крови. Он еще пытался подняться, непонимающе смотрел на окровавленные руки... Он еще был жив, но жить ему оставалось не больше нескольких секунд... потому что его прошило насквозь не один раз.
Я рванул к нему через дорогу, ничего вокруг не видя, кроме Игоря.
Потому что я уже все понял.
То видение, то проклятое видение в метро - даже оно обмануло меня!
Игорь не собирался бросать семью! Это моя вина! Снова моя вина... ему отомстили за ту чертову статью... я сам, своими руками оставил Данилку сиротой...
Я стоял на коленях посреди дороги, бесполезно придерживая мертвое тело, смотрел в открытые глаза Игоря и понимал, что не смогу себе этого простить... все бесполезно... что бы я не предпринимал - бесполезно...
Снова... все... повторяется... снова... вина - на мне... снова - ничего не смог предотвратить... сколько не пытался... что только не делал... снова стал орудием судьбы... проклятием... простите меня, Игорь, Ирина, Данилка... Елена, Дарья...
Все... простите меня...
Вы... погибнете... из-за меня - тоже... из-за того, что не смог... не уберег... не способен...
Простите меня...
Обрыв............................................
НЕТ! Нет, нет, нет, нет!!!
Очередное пробуждение посреди ночи, посреди кошмара, да еще и от собственного крика. Руки свело судорогой, я не могу оторвать их от простыни - вцепились намертво. Да ну их к черту! Скажите мне, что мне это приснилось! Пожалуйста, скажите! Почему Вы молчите? Или никто меня не слышит? Есть здесь кто-нибудь? Почему рядом со мной никогда никого нет? Почему меня не убили там, рядом с Игорем? Почему я не сошел с ума окончательно? Зачем я продолжаю жить? На что надеюсь?
Каждую ночь мне снится то чертово видение, каждую ночь я переживаю Апокалипсис заново, каждую ночь проклинаю свою беспомощность! Иногда мне снится не оно, иногда кошмары чередуются - и тогда моя память услужливо преподносит какую-либо другую пытку, а потом стоит рядом и задумчиво наблюдает за моими корчами. Она - память, ей на роду написано наблюдать и запоминать, со всеми мельчайшими подробностями, приглядываться и прислушиваться - сегодня меня корежит сильнее, чем вчера, или слабее? Что именно я кричал - звал ли маму или сыпал проклятиями? Проснулся в горячечном поту или в ознобе? На что прореагировал острее, и что именно заставило меня проснуться?
Уйди с глаз, память, не хочу тебя знать, не хочу, чтобы ты у меня была. Я хочу тебя потерять. Как Елену, как Дарью, как маму... Что я должен сделать, чтобы тебя потерять? Мне не нужен твой ответ, память, не сомневаюсь, он у тебя заготовлен. Я и сам знаю ответ, он очень простой, всего одно слово - СМЕРТЬ. Прекрасный ответ на все мои вопросы. Желанный шанс покончить с тобой, боль, с тобой, память, и с тобой, разум. Но это - шанс для труса, выход для слабака. А я меня все же хватит смелости встретить предсказанное мною будущее.
Поднимаюсь с дивана, бреду в темноте на кухню и завариваю себе чай. Смотрю в окно, вниз, на спящий город, представляю, как множество людей в этих темных домах сейчас спят, видят хорошие и не очень сны, или не спят и делают детей или читают книги... они живут, у них еще есть немного времени... а когда вспоминаю о чае, нахожу его уже давно остывшим.
Ночь черна, как мои мысли, как мои поступки, как мое прошлое и будущее. Я опять проваливаюсь в черноту...
............................................
Если судить по книгам и фильмам, вокруг полным-полно суперменов и суперменш. Светлых, темных, иных, разно-пестрых. Где они все? На съемки в Голливуд укатили? А что мне делать - они подумали? Я мог бы понять, если б видел хоть какую-то надежду. Был бы счастлив, если б кто-то, неважно, кто - Бог, дьявол, всесильный маг, ушастый кролик или зеленая гадость в пупырышках, явившись мне любым доступным моему восприятию способом, предъявил бы свои условия. Я согласился бы на любые! Не глядя! Если б понадобилось пересечь босиком Сахару, отыметь десяток хоббитов, съесть живьем гоблина или соблазнить Темного Властелина - я исполнил бы это с радостью! Но никто не оставил мне инструкций. А зачем? Если случайная песчинка попадает в жернова - не все ли равно, что она будет делать? Жерновам - все равно, растирать в пыль песчинки - их работа. Песчинка не в состоянии нанести какой-либо вред, как-либо повлиять. Чтобы суметь повлиять - нужен камень, и лучше - гранит или базальт.
..........................................
А будит меня подозрительный шум. На часах уже давно день, но в моей норе уже две недели живет ночь. Она поселилась у меня с того самого дня, когда убили Игоря, она поселилась в моей душе. Чтобы ночи было уютно, я зашторил все окна.
Кто-то открывает мою дверь снаружи. Может быть, воры? Вот глупые - у меня нечего взять! Кто вообще может ко мне прийти?
- Артем! - слышу голос Елены, но не верю тому, что слышу. С чего бы она пришла? Я ведь сам ее прогнал.
- Артем, ты здесь? - продолжает спрашивать ее голос, а я не думаю отвечать, потому что это наверняка тоже мое воображение шалит... или память выдумала новую пытку?
А потом впервые за две недели загорается свет, я с непривычки сощуриваюсь, как завзятый вампир, и закрываю глаза руками. Но я должен проверить, кто это смеет говорить Елениным голосом, потому все же убираю руки от лица и приоткрываю один глаз. К моему удивлению, вижу настоящую Елену, почему-то уставившуюся на меня с испугом.
- Что с тобой? - встревоженно спрашивает она. Никогда не слышал ее голосок таким хриплым.
- А... что со мной? - спрашиваю в свою очередь.
- Ты болен? - она даже делает ко мне целых два шага.
- Я давно болен, - признаюсь я.
Впрочем, прекрасно понимаю, почему она так говорит. Потому что примерно представляю, что она видит - мои грязные, спутанные волосы, запавшие щеки, заросшие щетиной, бледную кожу и бредовые глаза. Да еще и одет я в мятую-перемятую старую футболку.
- Уходи, - говорю ей. Я говорю так не потому, что не хочу ее видеть, а потому что... потому что я уже пережил разрыв с ней и не хочу пережить это снова. Я не готов сейчас опять выяснять отношения.
Крохотная слезинка скатывается по ее щеке, даже моими хреново видящими сейчас глазами я это замечаю, чертыхаюсь и повышаю голос:
- Тебе непонятно? Уходи отсюда!
- Я думала... я боялась, что тебе плохо... мне сказали соседки, что давно тебя не видели, - она не сдается, не отступает, может быть, она отказывается меня бросать, может быть, это и называется верностью?
- И я вижу, что они были правы, - продолжает она, - что ты делаешь с собой, Артем?
- Ничего, - отрезаю я, - не выспался просто.
- Поднимайся и иди в душ, - твердо командует она, резким движением смахивая с глаз еще одну слезинку, как будто та ее раздражает, - ты можешь любить или не любить кого угодно, но ты остаешься моим другом. Значит, я не могу позволить тебе свести себя в могилу. Давай, поднимайся!
- Ты не понимаешь... - шепчу я, но она не хочет меня слушать, не хочет понимать. Вот уж - дружба хуже предательства! Каково это мне - видеть ее верность? После того, что сделал я?
- Как только ты приведешь себя в порядок, я уйду и не буду докучать тебе, - уверенным тоном говорит она, и мне ничего не остается, кроме как подчиниться. Встаю, а меня пошатывает. Замечаю ее сочувствующий взгляд и выпрямляюсь. Иду в ванную, а она - на кухню, а у меня там в холодильнике "мышь повесилась", ну и пусть, это мое дело, в конце концов. Но и вытолкать Елену из квартиры после того, как она так благородно себя повела, у меня рука не поднимется. Может, она сама уйдет, пока я буду бриться-мыться?
Примерно через полчаса я выхожу из ванной и убеждаюсь, что она и не думала уходить, наоборот, возится на кухне, бутерброды нарезает.
- Спасибо, - говорю, - но это совершенно лишнее.
Она опускает нож, и этим же движением опускаются ее руки, плечи... все... Но она сильная, всегда была сильной, она поднимает голову и улыбается мне:
- Давай просто оставим это в прошлом.
- И что дальше?
- Ничего, - легко отвечает она, - будем соседями, как раньше.
- Сосе-едями, - тяну я задумчиво, - нет, я так не могу.
- Тогда просто объясни мне, что с тобой творится?
- Я говорил тебе, Лена, - и даже ее имя, произнесенное мной, ранит меня, и, чтобы не выдать себя лишний раз, я добавляю, - и еще - у меня погиб друг.
- У тебя был друг? - спрашивает она.
Я понимаю, почему - потому что она считала, что все обо мне знает, и всегда была уверена, что никаких друзей, кроме нее, у меня нет и не было.
- Был, - киваю я, - недолго, но был. Его убили.
- Почему? За что?
- За что... - проговариваю медленно, - он очень любил свою работу, попросил меня ему помочь - написать и опубликовать статью, я помог, а его - убили. Наверно, решили, что он знает больше...
Что-то в моем голосе побуждает ее к действиям, она делает порывистый шаг в мою сторону, но я отступаю назад, и она замирает, будто налетев на преграду. Отводит взгляд, возвращается к бутербродам, и, продолжая нарезать сыр, шепчет:
- Мне очень жаль.
- Мне тоже, - киваю я, имея ввиду большее... гораздо большее.
- Но надо жить дальше, - снова слабо улыбается она.
- Уходи, Лена, - прошу я.
- Тебе неприятно меня видеть? - она смотрит мне в глаза.
- После того, что я сделал - да, - отвечаю я.
- Тогда мне, действительно, лучше уйти, - и снова ее подводит голос, он выдает мне все ее тайны, все ее страхи и чувства. Она меня любит! Несмотря ни на что, несмотря на предательство и мою грубость, она меня любит!
- Да, тебе лучше уйти, - тем не менее соглашаюсь я. Ты уже пережил это, Артем, для тебя это - закрытая страница.
Елена проходит мимо меня, на мгновение окутав родным запахом, но мне уже легче, мне достаточно лишь крепко сжать кулаки, чтобы удержаться от соблазна взять ее за плечо, остановить и поцеловать. На столике в прихожей звенят оставляемые ею ключи, хлопает дверь, и я снова остаюсь один.
Один - но уже не тот, что валялся здесь тряпкой полчаса назад. Елена, моя невозможная любовь - она должна вырастить детей и нянчить внуков! Пусть не от меня, пусть от другого - но должна! А значит - я должен стать камнем. Как песчинка становиться камнем? Я такого не знаю, я знаю, как камни становятся песком - их дробят волны. Зато я знаю, как песчинка становится жемчужиной - она попадает в необходимые для этого условия - в раковину моллюска. Значит, необходимо найти такие условия, при которых я стану камнем. А если их нет - создать. А поскольку я не знаю даже, с какой стороны начинать думать - мне нужна помощь! Кто может мне помочь?
Анна. Она умудрилась меня найти! Даже если предположить, что - в результате колдовства, то все равно - она должна была знать, что искать! Откуда-то к ней пришла информация обо мне! Почему я не посмел задать ей тогда вопросов? Был слишком ошарашен происходящим? Зато теперь посмею!
Как ее найти? Город я помню, а вот в какую сторону там ехать дальше... и еще идти пешком... Стоп! Включаем думалку и вспоминаем, что Анна не простая ведьма, а - продвинутая ведьма. Обученая пользоваться электронной почтой. Я даже представить не могу, каким образом она это делала - отправляла мне письмо из своей тайги, но я и не буду гадать. Это и не моя задача - гадать. Это ее задача, на то она и ведьма. Или ведьмы и гадалки - это разные вещи? В любом случае - если она смогла электронное письмо отправить, значит, сможет его и получить. По мне - так хоть Медвед ей преведы приносит, лишь бы сработало. И лишь бы ее письмецо не самоуничтожилось за это время, что я о нем забыл! Нет, висит, милое, и у меня ни разу не поднялась рука его стереть. А какой обратный адрес-то? М-да... я о таком не слышал, но это ни о чем не говорит. До встречи с Анной я о многом не слышал и не догадывался.
Пальцы на миг застывают над клавиатурой. Миг проходит, за ним - другой... а я все думаю. Слишком долго думаю! Печатаю одним махом: "Я приеду", отправляю письмо, пока не передумал - и откидываюсь в кресло, наблюдая, как оно уходит в никуда... в тайгу...
Ровно через пять минут ожил мой мобильный, номер звонившего, естественно - не определяется.
- Да, - говорю я и очень надеюсь услышать ее голос.
- Приезжай, я тебя встречу, - и говорит она именно то, что я ожидал. И сразу - гудки.
Я вылетел ближайшим рейсом.
Через несколько часов полета выхожу из здания аэропорта в... далеко, в общем. Оглядываюсь по сторонам, достаю мобильный - Анна наверняка даст мне сейчас дальнейшие инструкции. Но рядом со мной тормозит такси, распахивается дверца и из машины выплывает она... прямо в мои объятия. Что на ней надето - я даже поначалу не понимаю, потому что вижу только одно - ее обнаженные плечи... Блузка на ней такая, что плечи и даже верх груди доступны любому нескромному взгляду. Я, конечно, целую ее и который уже раз с тоской вспоминаю проведенные у нее две недели.
- Привет, - через минуту она отрывается от моих губ.
- Привет, я хотел бы поговорить, - теряюсь буквально на секунду, и она перехватывает инициативу.
- Хочешь задать мне вопросы, - утверждает Анна.
- Да, и у меня мало времени.
- Ну почему же мало? Двадцать лет?
- Откуда ты знаешь? - выдыхаю я.
- Что именно? - спрашивает со смешком, - о двадцати годах или о тебе?
- Обо всем! - я уже требую.
- Ну уж нет! - улыбается хитро, - а как же - накорми, напои, в баньку своди?
- У меня обратный рейс через три часа.
- Забудь.
Я с радостью это делаю - забываю про обратный рейс и сажусь в машину. Анна устраивается рядом со мной на заднем сидении и мягко говорит:
- Рассказывай.
И я рассказываю ей обо всем, что произошло, абсолютно все, что знаю. И сначала мой рассказ звучит бурно и взволнованно, я перескакиваю с одного на другое, но постепенно говорю все размереннее и спокойнее. К концу повествования, хотя я и рассказываю о смерти Игоря, мои слова бегут совсем ровно, почти без эмоций. О перипетиях с девушками я вообще ничего не говорю.
- И вот - не знаю, что делать, - резюмирую я, - рад бы действовать, да не знаю - как. Все предпринятые попытки помешать судьбе провалились. А решиться на убийство... еще не могу...
- Поговори с ней, - предлагает Анна, и я не понимаю, о чем она говорит.
И переспрашиваю:
- С кем?
- С судьбой, - с нажимом повторяет она.
- Ага, - бормочу, - с судьбой. Всего-навсего. Сейчас - только разум освобожу, - повторяю слова Нео перед первым прыжком, - А где она живет - судьба? Адресок не подкинешь? Или е-мейл?
- Я тебя отведу, - просто отвечает она, но от ее слов веет холодом. Замогильным - не замогильным, но нехорошим холодом. Вроде как - отвести-то отведу, а вот приведу ли обратно - еще вопрос.
- А куда еще ты можешь меня отвести? - спрашиваю для порядка, ну и мне вообще-то интересно становится, - к Господу Богу на ужин? К феям на чаепитие? К лангольерам на закуску?
- Твоя ирония неуместна, - одергивает она меня.
Одновременно с ее словами машина останавливается. Открываю дверцу с мрачноватыми предчувствиями, мне вспоминается чуть ли не Темная Башня и бесконечное кружение Стрелка вокруг нее. А ну как Анна скажет сейчас: "Иди, Провидец, к своей Башне, вот начало пути, и дойдешь или нет - зависит от тебя. Вот тебе артефакт, нажимаешь кнопочку - и скачешь по мирам, тарам-парам, парам-тарам. А найдешь судьбу или нет - это я тебе, как та бабушка, надвое сказала!"
Но Анна лишь молча идет вперед, а я иду за ней следом. Снова оказываюсь в ее доме, с наслаждением вдыхаю запахи трав, с неменьшим наслаждением любуюсь ее точеными плечами - а она действительно приглашает меня к столу. Присаживаюсь, а она смотрит на меня подозрительно:
- В прошлый раз я говорила, что ты измученный - я ошибалась. В тот раз ты был всего лишь встревоженным. А вот измученный ты сейчас.
Усмехаюсь:
- Слишком много произошло, слишком много на меня свалилось.
- И девочку ты зря обидел.
Я не говорил ей ничего ни о Дарье, ни о Елене.
- Может, и зря. Если ты и так все знаешь - зачем было заставлять меня рассказывать?
- Затем, чтобы ты выговорился.
- Мне это не поможет. А девочке лучше жить своей жизнью.
- Глупый, - улыбается она, - кто же отказывается от любви? В конце концов - у тебя есть двадцать лет...
- Это мое дело! - обрываю ее, - Я принял решение!
- Хорошо-хорошо. Это твое дело. Ты поешь все-таки.
- Нет, не могу, спасибо, - и поднимаюсь резко.
- Сядь! - командует она, - сядь и успокойся. Я тебя хоть чаем напою.
Снова сажусь, она заваривает чай, и пока я его жду, просыпается аппетит. А как тут не проснуться, когда на столе - жареное мясо, пирожки, соленые огурчики. Да много чего стоит на столе вкусного. Стоит, меня ждет. А я тут ломаюсь, как красна девица. Когда еще в следующий раз меня кто-нибудь прилично накормит?
От подобных мыслей аппетит набирает обороты, я скромно пытаюсь его обмануть пирожком, но, распробовавши пирожок, понимаю, что его катастрофически мало, придвигаюсь к столу и принимаюсь за полноценный ужин. Или обед, я не очень хорошо помню, когда нормально ел в последний раз.
Анна ставит на стол чашку с чаем, легонько касается моего плеча.
- Это обычный чай? - недоверчиво скашиваю глаза на чашку. Я помню, какими снадобьями она потчевала меня в прошлый раз.
- Обычный. Может, квасу хочешь?
- Хочу.
- Может, вина?
- Нет.
- А почему нет? Ты не на войне, Артем... пока что...
Сказки-загадки. Вот подожди, ведьма, возьмусь я за тебя! Разом выпиваю чай, и тогда она присаживается напротив.
- Артем,- начинает она, - то, что я скажу, тебя не удивит. Ответа на твой вопрос я тебе не дам. Потому что не знаю его. Мне тоже никто не оставлял инструкций. И нашла я тебя случайно - обнаружила древний ритуал воздействия на судьбу. У меня были свои маленькие планы, - вскользь говорит, но я-то прекрасно чувствую разные оттенки боли и понимаю, что и у нее есть своя трагедия, - но повлиять на судьбу мне не удалось. Она повлияла на меня, дала мне знание о тебе. После того, как я тебя нашла и помогла, думала даже, что сделала то, что должна была. А потом поняла, что все намного серьезнее. Хотела, надеялась откреститься от твоей беды - ан нет, беда общая. А теперь расскажи мне еще раз, только очень-очень подробно, что именно ты видел: ты же знаешь, что видения можно объяснить очень по-разному.
- Не думаю, что мое видение можно объяснить как-то по-другому, но слушай, - соглашаюсь я, - кое-что уже сбылось. Ребенок (мальчик) родился, женщина осталась одна, потому что ее муж погиб. Не без моего участия, я говорил. Вот уже - то, что случилось. А теперь - что должно произойти. Меньше чем через четыре года Ирина влюбится в араба, а может, и не влюбится, не важно, но - она уедет в Среднюю Азию. Данилка будет расти в тех условиях изгоем, еще одним изгоем, не обращай внимания. Но мальчик будет способным, умненьким, даже там сумеет выучиться. Мусульманские страны давно мечтают обзавестись ядерным оружием. Рано или поздно это произойдет. Данилке в это время будет двадцать лет, он будет служить в их армии. Они будут проводить испытания в Тихом океане, кто только этого уже не делал! Но, видишь ли... я тоже слышал когда-то, да не верил. После холодной войны осталось много памятников, не только развал страны. В Тихом океане была расположена защита... техническими подробностями я не владею, я не физик-ядерщик. Так вот - там на глубине установлены ловушки. Самонаводящиеся, самосрабатывающие, если над ними проходит военный корабль. Они там уже очень давно, на глубине, лет тридцать... по периметру границы... чтоб, значит, никому неповадно было ее лишний раз пересекать... Данилка чуть-чуть ошибется с координатами и взрыв произойдет немного не там, где было запланировано. Ну и пойдет рваться все, что там валяется на глубине... а там много, очень много. Хватит... всем... Ну а потом - ядерная зима... я видел обрывки... страшно это...
- А потом ты что-нибудь видел? После? - мягко спрашивает Анна.
- Нет, - качаю головой, - ничего больше - взрывы и ядерная зима. Так все закончится.
Достаю сигарету из пачки, но Анна забирает ее у меня.
- Курить - вредно, - отстраненно говорит она, но думает явно о чем-то другом.
- Какое это имеет значение? - достаю вторую сигарету.
- Никакого, - соглашается Анна и снова забирает у меня сигарету. Почему женщины вечно считают, что имеют право командовать мною?
- Пойдем, - Анна кладет обе сигареты на стол и берет меня за руку.
- Прямо сейчас? Ночью? - мне вообще-то не очень страшно, я ж вроде как смелый парень. Но идти ночью на встречу с явно злющей судьбой, а доброй она никак не может быть, раз приготовала человечеству такой конец! Я не трус, но я боюсь.
- С предками лучше всего общаться ночью, - непонятно говорит Анна.
От этих слов меня пробирает дрожь, но я привык доверять Анне. А даже если она сейчас меня скормит своим предкам - хуже мне не будет. Я послушно выхожу вслед за ней из дома - а она берет меня за руку. Сосны с березами все спорят над нами, кто из них выше? Мне бы их проблемы! Иду по узенькой тропинке, как в детстве, как в сказке - посреди свисающих с веток гроздей многолетнего мха. Ветер колышет их, и мне почему-то не хочется думать, но думается, что это бороды леших. Или кто тут может водиться? Предки? Судьба? Ну да, судьба в таежной глухомани, у черта на куличках, ей тут самое место. Чтоб никто не нашел. Чтоб никто не приставал с глупыми вопросами вроде: "Почему ты так жестока?"
Почему она так жестока? Чем ей человечество насолило? Не будет его - нет смысла и в судьбе. Кому нужна судьба без тех, для кого она была придумана? А кем могла быть придумана судьба? Я в своем уме вообще? Вопросики-то какие странные лезут в мою голову. А и как же без них? Если Анна говорит, что сможет отвести меня прямиком к судьбе - значит, есть к кому вести? Значит, она - не просто случай? Значит, существует предопределение, рок, фатум, доля, мойры (Клото, Лахесис и Атропос)? И что я могу сделать? Поговорить со старухами и убедить их, что мы - хорошие? Что не все еще потеряно и не надо нас убивать? Что мы способны на любовь? Кому нужны эти бредни?
Накрапывает мелкий дождик, становится прохладно, сосны с березами спорят громче, а в моей душе творится полный разброд и шатания. Я даже испытываю облегчение, когда вхожу в храм, где научился вызывать видения усилием воли. Здесь все по-старому, и я предполагаю, что не менялось уже десятилетия. Анна не направляет меня в центр, а оставляет стоять рядом с собой.
Не могу отделаться от ощущения, что присутствую на съемках фильма. Конечно, я знаю, что Анна - ведьма, и не один раз в этом убеждался, но - не верю до конца. Нереально все это. Анна бормочет что-то непонятное, я даже не пытаюсь прислушиваться - все равно ничего не пойму. Стою и жду, как всегда, неведомо чего. А моя ведьмочка не пожелала меня проинструктировать. Как всегда. Вроде как я и сам достаточно умный, чтобы самостоятельно действовать при появлении "предков". Стою себе, стою, побаиваюсь, но храбрюсь. Пока не понимаю, что колдовство Анны действует и на меня - замечаю снова, как заметно колышется воздух. Как это? А потом мое сердце разом ухает в пропасть - когда присматриваюсь и понимаю, что это не воздух колышется - это силуэты движутся. Поначалу совсем прозрачные, по мере приближения они становятся более мутными и различимыми. Призраки!
Так! Успокоиться! Я уже видел подобное - в больнице! И ничего со мной не случилось! И я знаю, что все это существует - призраки, тени, ведьмы и провидцы. И это, черт подери, более подобающий мне мир, чем реальность. Заставляю себя выпрямиться и взглянуть в лицо ужасу. Имел я вас ввиду, призраки! Если вы не вооружены огнестрельным оружием - плевать мне на ваши возможности! А чего это я такой смелый?
Прямо напротив меня дрожат призраки, они тоже ко мне присматриваются, повинуясь словам Анны либо по собственному желанию. Что они хотят увидеть? Да и смотрите, ради бога, мне не жалко! Если от вас будет какая-то польза - хоть обсмотритесь! Анна общается с ними, спрашивает совета. Я не слышу их ответов.
- Никто не верит в судьбу, - шепчет Анна, - верят в доброго боженьку, верят в ангела-хранителя, верят в эльфов и гномов - но не верят в судьбу. Человек решил, что сам выбирает судьбу. Потому что ее нет! Но ведь было не так! Ты помнишь - герои уходили сражаться с богами, многие из них гибли, но кому-то удавалось изменить предначертанное! И мы попробуем! Мы пойдем по дороге памяти, по реке времени! Тебе страшно, Артем?
- Мне - страшно, - отвечаю я, - но я готов на все.
- А у тебя нет выбора, - она горько усмехается, а меня пробирает холодом при мысли, что для меня носитель судьбы сейчас - это Анна.
- Не будет для тебя простых решений. Их вообще не бывает. Думаешь, я не знаю, о чем ты мечтаешь? Чего тебе хочется? А хочется тебе, чтобы гениальное решение было простым. Чтобы ты - раз, и придумал! Чтобы вдруг - и все сложилось, как мозаика. Так не будет!
- А, может, можно еще у кого-нибудь спросить? У какого-нибудь оракула? У какой-нибудь Пифии?
- Артем, в данном случае Пифия - это ты. Ты же у нас предрек гибель человечества? Значит, ты и есть оракул. А теперь пора спать, предстоит тяжелый путь.
- Анна, что ты имела ввиду, когда говорила о реке времени? - едва проснувшись, спросил я.
- Да кто ж утра такие вопросы задает? - удивилась Анна. А потом потянулась и мурлыкнула, потершись щекой о мое плечо.
- Я должен знать.
- Узнаешь. Глупый, может, это наше последнее утро в постели, а ты его портишь, - с укоризной сказала она.
Подумав секунду, я согласился с ней и потянулся к ее губам. Но она с улыбкой увернулась и притворно озабоченным тоном возразила:
- Ох, Артем, ты прям из крайности в крайность! Я тебе говорю - расслабься и просто поваляйся.
Я откинулся на подушки и попытался расслабиться, как она советовала. Но не мог. Не для меня, видимо, придумано утреннее валяние в постели. Анна посмотрела на меня, потом устроилась у меня на груди. А потом поцеловала сама.
- Ладно, ты прав, пора собираться.
- Расскажи, что знаешь, - попросил я ее за завтраком.
- А нечего рассказывать, - вздохнула она, - я знаю только, как попасть на реку, но сама никогда по ней не ходила. Рассказы вот слышала. Ты, Артем, когда говорил, что на все готов - не шутил?
- Нет, конечно.
- Река времени, судя по сказкам, всегда берет плату за путешествия. Чаще всего - это твое собственное время. Годы твоей жизни. Ты готов их отдать?
- Сколько?
- Никто и никогда не знает наперед.
- И все же?
- Представь, что придется отдать лет десять. Тебе сколько сейчас? Двадцать шесть? Представь, что через несколько дней или недель тебе будет под сорок. И еще неизвестно, даст ли путешествие какие-либо плоды. На такие жертвы ты согласен?
- Да. А ты? Тебе тоже придется отдать годы?
- Нет, мне - нет. Я тебе потом расскажу, почему.
Я улыбнулся:
- Учитывая, что мы можем не вернуться - разве имеет значение, что придется отдать?
- А если двадцать лет, Артем?
- Анна, я ни во что не ставлю свою жизнь. Тем более - молодость.
- Это ты сейчас так говоришь.
Она протянула руку, коснулась моего виска, погладила, опять вздохнула:
- Я тебя предупредила, решай сам.
- Я давно решил.
Воображение уже усердно рисовало мне меня же, только постаревшего. Воображение у меня с детства живое и не в меру распоясавшееся. Сначала оно ловко нарисовало на моем лице морщины, потом подумало - и добавило пятна. "Тридцать шесть - это не так уж плохо!" - попробовал возразить воображению я, но оно отмахнулось тем, что сорок шесть - это не так уж и хорошо и стерло почти все мои волосы. "Никакой длинной челки" - издевательски шепнуло оно, - "одна сплошная лысина. Ты и к этому готов?" "Подумаешь, волосы!" - фыркнул я, но воображению этого было мало - оно нарисовало мне отвислый живот, дрожащие ноги и руки и букет болезней внутри. Я засмеялся, подумав, что живот уж точно за несколько дней не отвиснет, останусь я стройным, только старым.
Анна посмотрела на меня подозрительно, но я продолжал смеяться. Она влепила мне пощечину и уже замахнулась для второй, но я перехватил ее руку, и сказал, сдерживая смех:
- Все в порядке, это не истерика. Мне правда смешно.
А потом прижался щекой к ее ладони, а она погладила меня по волосам.
- Не надо меня жалеть, - кажется, я уже говорил ей это.
Начало путешествия было бы похоже на начало туристического похода, если б не происходило почти что в траурном молчании. Анна, наверно, уже почти похоронила меня. Я не обращал внимания на похороны, а укладывал рюкзаки в лодку. Да, в лодку. Я сам не поверил сначала. Но путь указывала Анна, ей виднее. Да и рюкзаки наши собирала она. Оказывается, она все приготовила, пока я спал. Всегда поражался женской выносливости. До реки мы шли полдня, я, в жизни никогда не ходивший в походы, наконец-то успокоился и вышагивал по лесу, порываясь даже напевать. Я чувствовал будоражащий кровь кураж. Наконец-то какое-то осознанное целенаправленное действие! Наконец я не тыкаюсь беспомощно во все углы, а вижу смысл! Бредовый смысл, конечно, но за неимением лучшего... Если я дойду, доплыву, доползу до этой самой судьбы, неужели не смогу убедить ее сменить гнев на милость? Я представлял себя отдающим оставшиеся крохи жизни в обмен на мир во всем мире - и возможность таких действий пьянила голову.
Анна встревожено поглядывала на мое улыбающееся лицо. Мне хорошо, Анна, давно не было так хорошо, не тревожься за меня.
Лодка вызвала мое неподдельное восхищение. Деревянная лодка! Древняя, как... чуть не подумал, "как Анна", вот дурак! Я взял в руки весла. Первый раз в жизни. И, наверно, последний. Это оказалось совсем просто - грести. По крайней мере, я так подумал вначале. Часа через два я думал уже другое, но через указанные два часа мне было уже не до усталости. Потому что к тому времени я узнал, что такое река времени.
Я сидел на веслах, Анна - на корме, опустив в воду руку, шептала что-то потаенное. Я даже не прислушивался - мне не нужны ее секреты. Было около двух часов дня, осеннее солнце светило теплым мягким светом, и потому, когда до меня дошло, что как-то слишком резко начало темнеть - я поднял голову и огляделся. И так и застыл с открытым ртом. Потому что тайга вокруг была совершенно выгоревшая. Нет, уже далеко не тайга. Черная пустыня с торчащими там и сям остовами деревьев. Изломанными, покореженными трупами деревьев. Землю скрывали черный пепел, камни и недогоревшие бревна. Где-то далеко на горизонте - темные горы. Ветер продувал оголенное пространство, и ничто ему не могло помешать. А солнца не было видно вообще.
- Что это? - прохрипел я и машинально опустил весла в воду. Неясная дрожь передалась из весел в мои руки - и я опустил взгляд. И задохнулся от осознания, что мы плывем по живому! Весла опустились не в воду - а в плоть времени. Это невозможно осознать, а не то что - описать, но я попробую. Мой взгляд выхватывал отдельные события. Смешанные невообразимо, они текли черными лентами, спутанными, совершенно разными и в то же самое время - абсолютно одинаковыми по своей сути. Живое время, горячая память, насыщенная чувствами. Чужая память - общее время. Куски разных жизней, сплавленные в общем течении. Память, обретшая материю. Хотелось потрогать. Запустить руку или нырнуть с головой - так она звала меня. Где-то там, среди миллиардов событий - память о моей семье. Если долго искать - я найду ее?
Анна что-то говорила, я видел, как движутся ее губы, но слов не слышал - потому что слышал только реку времени.
Видения одно за другим начали разворачиваться у меня перед глазами, они торопились, наслаивались друг на друга, их было слишком много! Уже через несколько минут я со стоном свалился на дно лодки, хорошо еще, что не за борт, и старался хотя бы дышать. Отключиться от видений, хлынувших, как сквозь прорванную дамбу - и просто дышать. Я не мог справиться с таким потоком, не мог его перенести, но и не сумел избежать - и видения вливались в меня, переполняя душу, вытесняя мой разум.
Где-то на краю поглотившей меня вселенной чьи-то руки хлестали меня по лицу, где-то далеко знакомый голос звал по имени. У меня разве есть имя?
Потом на мои распахнутые глаза легло что-то темное, и поток постепенно начал стихать. Через время я осознал, что все еще жив, что Анна держит мою голову на коленях и шепчет скороговоркой примерно то, что шепчут взбесившимся лошадям. Даже смог поднять руку и пощупать, что произошло с глазами, почему темно. Нащупал повязку.
- Т-с-с, - бормотала Анна мне в ухо, - оставь его позади, стороной обойди, позабудь, пощади, темнота впереди, сквозь беду проведи...
- Все в порядке, - выдавил я.
- Ох, и напугал ты меня, - облегченно ответила она, - да кто ж знал, каково провидцу путешествовать по реке времени? Дальше будешь идти с завязанными глазами.
- Хорошо, - я сел, ощупал себя - все ли на месте? Вроде все. На всякий случай дернул волосы - не выпадают еще? Нет, пока держатся. А если я уже постарел на несколько лет? Странно было находиться посреди реки времени с завязанными глазами. Знать, что подо мной - темное переплетение множества событий, чувствовать течение - и не видеть. Лодку слегка качало. Я пошарил вокруг руками, нашел весла. Хорошо еще, что они держались в уключинах, а то остались бы мы без весел.
- Как ты? Может, тебе нужно отдохнуть? - спросила Анна. Беспокоится обо мне. Можно подумать, я хрупкая девица.
- Все в порядке, - повторил я, снова коснулся повязки на глазах, - ты только не молчи, поговори со мной. Расскажи что-нибудь.
А потому что неуютно мне грести вслепую. Вы пробовали когда-нибудь? И не надо. Я вам не советую. Потому что чувствуешь движение - и не видишь, куда движешься. В темноте. В неизвестности. А учитывая обстоятельства - в пугающей неизвестности.
- Что тебе рассказать? - тихо звучал ее голос, - Хочешь услышать старую сказку о реке времени?
- Давай.
- Раньше река времени текла прямо по земле, на виду у людей, не пряталась. Множество ее притоков брали начало в городах и селах. Действия, события, минуты и секунды текли в ней, и с каждым притоком река становилась все шире и полнее. И разрешала людям приходить к ней. Можно было перебрать время в горсти, окунуться в память. Многие приходили вспомнить близких, погрузиться снова, хоть на мгновение, в прошедшее счастье. Жизнь была светла, потому что любимые не уходили навсегда, память о них была рядом, переливалась волнами в реке. Можно было опустить руку в воду - и почувствовать дружеское пожатие. И тогда можно было войти множество раз в одну и ту же реку... Время текло - но никуда не исчезало. Возвращалось течениями, крутилось водоворотами. Как ты думаешь, что потом случилось?
- Думаю, люди не хотели уходить от реки, - глухо ответил я.
- Ты прав. К чему будущее, если оно неизвестно и потому страшно? Зачем жить и дрожать в преддверии неведомого? Ведь можно окунуться в прошлое и заново переживать светлые моменты. Снова встретить любимого, снова поцеловать его первый раз. И знать, что завтра ты опять встретишь его и снова поцелуешь. И снова - в первый раз. Множество людей постепенно отказывались возвращаться в свои дома и ждать будущего. Они жили прошлым и довольствовались этим. А река начала пересыхать. Не было новых событий, не было новых времен, чтобы пополнить ее. Сначала быстрое течение ослабело, потом река начала мелеть, и в конце концов исчезла. И теперь никому не показывается. Течет там, где нет людей. По изнанке мира. Точно так же, как и раньше, ее рукава и притоки берут начало в городах - но никто этого не знает и не видит. Кроме тех, кто умеет вывернуть мир наизнанку. Хотя бы - чуть-чуть, подпороть подкладку в уголке и подвернуть кусочек.
- Мы плывем по изнанке мира?
- Да, малыш.
- А судьба?
- У истока.
- А где он, исток?
- Вот мы с тобой и узнаем.
- Но если я умру раньше?
- Это будет видно, - я услышал ее вздох, - когда ты начнешь стареть - это будет видно. Хотя я не уверена ни в чем, ты все-таки провидец. Не помню такого случая, чтобы провидец путешествовал по реке времени.
- Разве мои видения - это не путешествия по реке времени?
- Нет. В реку вливается время, обретшее форму. То, что уже случилось. Время, которое уже истекло. То, что видишь ты - будущее - еще не начинало течь. Этого нет в реке. Ты путешествуешь другими дорогами, - и Анна умолкла.
Я подождал немного, послушал плеск... воды - не воды, не знаю, совсем не уверен. Это не вода, это время. Я слушал шум времени. Потом снова попросил ее:
- Не молчи, пожалуйста. Когда ты молчишь, мне кажется - я остаюсь один.
- Что тебе еще рассказать?
- Здесь кто-нибудь живет? На изнанке мира?
- А памяти тебе недостаточно?
- Хочу знать заранее, с чем мы может столкнуться.
- С чем угодно.
- Звучит многообещающе.
- Я мало знаю об изнанке мира, малыш. Никогда сама здесь не была - боялась.
- Все, Анна, давай лучше помолчим.
Она даже не ответила, а я разозлился. Мне страшно! У меня завязаны глаза! Подо мной - река, которая убьет меня, если я буду на нее смотреть. И Анна при этом не хочет поговорить о чем-нибудь более приятном.
Потом почувствовал, как ее ладонь легла мне на колено, сжала ободряюще - и немного успокоился. Ей ведь тоже страшно, чего я взъелся? Это я ничего не вижу - а ей приходится смотреть за двоих. И время растянулось... оно тянулось бесконечно, шелестело по бортам лодки, плескалось от движений весел, шумело вокруг. Времени вторил ветер. А больше я ничего не слышал. До тех пор, пока дно лодки не зашуршало по камням, а нос - уткнулся в берег.
- Уже совсем темно, - сказала Анна, - пора спать.
- Мы будем здесь спать? - удивился я.
- Ну, конечно. Ты же устал, тебе нужно отдохнуть.
- Я бы предпочел плыть дальше, - я еще не отпустил весел, действительно не хотел останавливаться.
- У тебя и так завтра руки болеть будут, все равно нужно поспать. И поесть. Не снимай пока повязку.
Пришлось выбираться из лодки вслепую. Попытался быть взрослым мальчиком, типа самостоятельно соскочить на берег - и угодил кроссовком во время. Ничего, ногу не оторвало. Намочило вот только, как обычной водой. Вытащил лодку на берег - а вдруг время разъест ее за ночь, как кислота, или утащит с собой? Интересно - мы будем спать на пепелище? Анна вручила мне рюкзак, я забросил его за плечи. Она взяла меня за руку и повела. Ветер шумел будто в ветвях деревьев, я подумал, что мне кажется. А когда снял повязку - убедился, что не казалось, вокруг шумел лес. В темноте. Только фонарь в руках у Анны выхватывал отдельные деревья. Выглядят вроде нормально. Я поднял голову вверх - так и знал, что не увижу ни одного знакомого созвездия. Или так всегда бывает, если смотреть с изнанки?
- Как это получилось? - спросил я, - откуда снова взялся лес?
- Мы долго плыли, - ответила Анна, - ты умеешь ставить палатку?
- Откуда? - вопросом на вопрос ответил я, - у меня... было необычное детство. Замкнутое такое. Но если ты будешь руководить - могу выступить в качестве грубой физической силы.
Она вздохнула и принялась руководить. Ставить палатку в темноте, да еще и с неумехой-помощником вроде меня было крайне неудобно. Но Анна не зря была продвинутой ведьмой, и палатку она взяла с собой современную. Уже минут через двадцать мы забрались внутрь, включили фонарь, подвесив его сверху, и поужинали припасами, захваченными в дорогу. Все-таки женщины - это подарок богов. А вот сигарет я не нашел. У меня была с собой пачка, я точно помню, что лежала в нагрудном кармане. Потерял где-то, наверно. Анна достала из своего рюкзака два спальных мешка, один - кинула мне. Откуда она все это взяла? Неужели готовилась заранее к путешествию? Или она что-то недоговаривает, и уже путешествовала раньше по реке с кем-то еще? Или может создавать необходимые предметы по мере их надобности? Нет, последнее вряд ли: в таком случае нам бы не пришлось тащить на своих спинах рюкзаки. И вообще - мое дело - спасибо ей вовремя сказать, а не вопросы ненужные задавать. Я промолчал, хотя вопросы так и крутились на языке.
Забрался в спальный мешок, вспомнил о том, как же мечтал о подобном в детстве, когда мои одноклассники что ни каникулы, ходили в походы, экскурсии и разноплановые вояжи. Вот и дождался своих путешествий. Доволен, Артем? Спорим, никто из моих неясновидящих знакомых даже не догадывается о существовании изнанки мира? А ты в ней свой спальник разложил. И спать собираешься. А вот как ты думаешь, хорошие ли сны тебе приснятся?
- Тише! - требовательно шепнула Анна.
- Да я молчу! - опешил я.
- Зато думаешь громко! - опять прошептала она.
- Как это?
- Не думай об изнанке мира, находясь здесь. Не зови на себя. Нам лучше остаться незамеченными. Если хотим дожить до утра.
- Это так опасно?
- Вот опять ты за свое! Не думай об опасности, я же говорю - не призывай! Ох, я надеялась, что не придется ничего тебе объяснять, но ты слишком любопытный. Вылезай из мешка!
- Зачем? - мы продолжали общаться шепотом.
- Иди сюда, - опять настойчиво позвала она.
Пришлось вылезать из теплого мешка. В темноте я услышал, как завозилась Анна, протянул руку, уткнулся ей в плечо. Она схватила меня за руку и потянула на себя. Я послушно двинулся и через мгновение она уже целовала меня в губы. Подумал, нормально ли это - заниматься сексом на изнанке мира, ведь мы увлечемся процессом и не заметим, если случится то плохое, чего она боится.
- Дурачок, - шепнула она опять, - ты можешь думать о хорошем?
- А в этом дело? Нельзя думать о пло...
Она снова закрыла мне рот. Не поцелуем, а просто ладонью.
- Ты можешь думать о том, какая сладкая у меня кожа? Думай о моих губах, о груди, о бедрах, наконец! О чем угодно думай, но - о сладком и приятном! Хорошо?
- То есть - ты сейчас меня целовала только для того, чтобы отвлечь?
- Артем, забудь ты о своих комплексах! - со вздохом, - я тебя целовала, потому что мне нравится тебя целовать! И раздену тебя сейчас, потому что мне нравится тебя раздевать! И все остальное, что с тобой сделаю - я сделаю потому, что хочу тебя! Вопросов больше нет?
- Да. То есть - нет. То есть - вопросов больше нет.
- Ой, дурачок... - вот теперь-то она закрыла мне рот поцелуем. И после, когда я засыпал, крепко обнятый ее руками, а ее голова уютно устроилась на моем плече - даже улыбался.
Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля... нет утра, ребята... нет солнца. Не светит солнце на изнанку. А как тогда деревья растут? Может, напрямую лучи не пробиваются, но рассеянные все-таки попадают? Иначе тут было бы темно всегда. Ан нет - светло. Значит, утро имеем.
Анна подняла голову, прислушалась, опять для верности положив пальцы на мои губы. Чтоб, значит, молчал. Да я и не из болтливых, если она еще не заметила. Когда живешь один, бывает, молчишь неделями. Она выдохнула и поднялась с моей груди, сразу стало холодно и я начал искать одежду. У меня с собой ничего теплого и не было. Джинсы, рубашка да кожаная куртка, но тонкая, зараза. И мокрый левый кроссовок. И опять Анна оказалась умнее и предусмотрительнее, выудив откуда-то из глубины рюкзака свитер для меня. Все-таки ведьма! Наколдовала! Начал двигаться - и мышцы заныли. Ну, да, полдня грести с непривычки. Чего я ждал?
Теперь я мог осмотреться внимательнее. Итак - лес. Просто деревья, и ничего потустороннего. "По ту сторону".
- Анна, это ад?
- Ты в него веришь?
- Не знаю.
- Ну, тогда и не думай зря.
- Не могу понять, что значит "изнанка мира".
Она подошла, отвернула край свитера, показывая мне его изнанку, глянула в глаза и пояснила:
- Вот смотри - то же полотно. Из той же шерсти. Только петли изнаночные, рисунок другой, узелки. И прилегает к телу именно этой стороной. А в остальном - то же самое. Так и изнанка мира. Понял?
- Да это я сразу понял. Мне другое непонятно - что именно здесь не так, и что выступает в роли узелков?
- Лучше тебе этого и не узнать. Собирай вещи и палатку, складывай в рюкзак, позавтракаем - и вперед.
- Ты много еды с собой взяла?
- Достаточно.
- А если будет недостаточно?
- Пойдем на охоту.
- Ты не шутишь?
- Ох, - она уперла руки в бока, - достался мне провидец! Мужчина! До двадцати шести лет дожил - ни разу на охоте не был?
- Не был, - подтверждаю, хоть гордиться и нечем, - и никакого оружия отродясь в руках не держал.
- Нож ты в руках держал?
- Нож - да.
- Это по-твоему - не оружие?
- Столовый нож - не холодное оружие, тебе любой ребенок это подтвердит.
- Не разводи демагогию. И вообще - я пошутила про охоту. Если повезет - купим все необходимое.
- Здесь есть магазины?
- Да, Артем, супермаркеты! Конечно, нет!
- Но где тогда...?
- У местных жителей!
И я заткнулся. Мог бы завалить ее вопросами - но видел, как она злится. Или боится. Поэтому молча съел свою часть копченого мяса и помог собрать палатку. А потом она подступила ко мне, подняла мое лицо за подбородок и внимательно всмотрелась. Я понял, к чему она присматривается - и в груди похолодело. Она выясняла, начал ли я стареть. Наклонила мое лицо в одну сторону, в другую, пригляделась к уголкам глаз, провела рукой по волосам, прошептала:
- Седина.
- Смотря сколько, - сказал я.
- Совсем немного, - так же тихо сказала она.
- У меня была седина.
- Точно? - но смотрела она на меня с недоверием.
- Точно, - кивнул я.
Она отпустила меня, но время от времени начала оглядывать пристальнее. Искала следы старения. Я ждал момента, когда она начнет отводить глаза, это будет значить, что она нашла их.
На подходе к реке мне пришлось снова завязать глаза. Не думаю, что кто-либо когда-либо путешествовал по параллельным мирам с завязанными глазами. Сталкивать лодку в реку памяти мне пришлось тоже на ощупь. Я перестарался и оттолкнул ее слишком далеко, Анна что-то пробурчала невнятное и подтянула ее обратно к берегу. Забираясь в лодку, я едва не свалился в... воду? время? память? Дожился - не знаю, какое слово будет к месту. Плохой из меня журналист. Как далеко осталась моя работа! Теперь это - прошлая жизнь. А в этой жизни я сижу на веслах и не вижу, куда плыву.
- Расскажи о себе, - попросил я, - почему тебе не грозит опасность постареть?
- Потому что ведьма! - усмехнулась она, - а еще - слишком добрая. Была.
- Расскажи, ты обещала!
- Ладно, слушай. Сколько мне лет, как ты думаешь?
- Даже не решусь предположить.
- А ты попробуй. Давай, смелее, без комплиментов!
- Пятьдесят? - я закусил губу, думая, что получу сейчас за излишнюю смелость.
Она засмеялась:
- Неужто я так плохо выгляжу?
- Нет, выглядишь ты на тридцать... два...
- Спасибо, - улыбка в голосе, - мне сто сорок.
- Ух, ты! - я даже закашлялся от удивления, после чего пробормотал себе под нос, - я спал со стосорокалетней женщиной... как это называется?
- Геронтофилия, - подсказала она, - а почему - спал? Почему в прошедшем времени? Узнавши возраст - больше спать не будешь?
- Буду, - кратко ответил я.
Она помолчала минуту, потом продолжила:
- Мне сто сорок, я помню не только революцию, но и кое-что, ей предшествовавшее. Ты ведь догадываешься, что я не всегда жила уединенно?
- Угу, - кивнул я, налегая на весла.
- Я генеральская дочка, малыш. Росла в большом имении, меня баловали и любили... ах, боже мой, французский помню до сих пор. И не только французский. Не хочу об этом говорить, страница давно перевернута. Тогда, давно, я могла делиться своей молодостью. Такие у меня были способности. Пока не... надорвалась. Добрая была, подруг любила. Видела, как они старели - и отдавала им все, что могла. Пока едва не погибла сама, - вздохнула, - а теперь так не могу. Только свою молодость поддерживаю. Получилось, я и обнадежила тебя, и разочаровала. Потому что помочь тебе не смогу.
- Ты и так мне помогаешь.
- Не только тебе. Я ведь тоже хочу жить дальше. Двадцать лет для меня - мало, мне не хватит.
- Каково это - так долго жить?
- По-разному, - кратенький такой ответик... не лезь, типа, мальчик, с глупыми вопросами. Да и ладно, не буду лезть. Мое дело - весла вращать. И, видимо, помалкивать.
Довольно долго я греб молча, мышцы ныли, но терпимо. Потом вообще разогрелись, я перестал замечать их жалобы. А потом над головой пронесся больно подозрительный шум. И ни на что не похожий. Я, правда, принудительно не вижу всего второй день, различать шумы не приучен, но все-таки могу определить, когда шумит ветер, когда пролетает самолет, а когда - свистит пуля. Ну, это так, к примеру. Потому что ничего подобного я не услышал, и определить, что могло бы породить столь странные шумы - смесь хлопанья крыльев, хищного рева и голодных завываний - не смог. Чуть не сдернул повязку, чтоб увидеть воочию - но вспомнил вовремя, чем мне это грозит. С усилием оторвал от повязки руки, спросил у Анны, что это было.
- Хронер пролетел. Голодный. Нам повезло, что не заметил.
- Хронер? А-а, ну да, отчего бы голодному хронеру не полетать тут, по изнанке мира?
- Артем, я надеялась, что их не существует, - а голос Анны мне не нравится. Совсем. Непривычно перепуганный.
- Раз убедилась, что они существуют - объясни, что это?
- Это... пожиратели времени. Да, так будет правильно. Они... едят то, что выходит из реки.
- Так, - я отпустил весла, - а теперь расскажи мне, что выходит из реки, и каким образом можно сожрать время.
- Скорее, не время, а - память, - поправилась она, - само время остается, только пустое, обглоданное.
- Анна! Отвечай на вопросы!
- Я не разглядела толком, Артем. Сама испугалась. Пролетело что-то большое, да и все.
- Почему тогда ты решила, что это был именно хронер? А не орел или гриф?
- Потому что это не птица, Артем.
- Хорошо, это была не птица. Что это было?
- Что-то большое и страшное. А я слышала рассказы о том, что хронеры охотятся на память.
- Так, теперь - что выходит из реки?
- Я не знаю! Просто слышала старые сказки! А еще слышала, что нельзя даже думать о хронерах, а не то что говорить о них! Иначе можно призвать их к себе! Все, Артем, давай помолчим!
Пришлось снова взяться за весла, но теперь я постоянно прислушивался. А воображение снова начало шалить, рисуя мне нечто летающее вроде Джиперса Криперса. Это такая отвратная тварь с крыльями из молодежного ужастика, полюбляет заменять свои б/у части тела новехонькими, свеженькими, только что от человеческих тел оторванными. Или даже отгрызенными. Хотелось вжать голову в плечи или лечь пластом на дно лодки. И ведь оружия никакого нет!
- Какие у нас есть шансы против зверушки?
- Это не зверушка, - вроде как обиделась Анна, - это существо.
- Да какая разница?
- Разница в том, что это не животное. Это разумное существо. Так предки говорят.
- Да хрен с ним, пусть это будет существо. Какие у нас против него шансы?
- Я не знаю, - и прям слезы в голосе. Да что ж это за твари такие - хронеры, раз Анна их боится?
- Но если они охотятся за памятью, может, мы им не нужны вовсе? - попытался я разузнать побольше.
- У тебя разве нет твоей памяти, Артем? Ты хочешь остаться без нее?
- Честно говоря, даже не знаю. Может, и хочу. Воспоминания у меня - врагу не пожелаю.
- А ты хочешь забыть, кто ты? Хочешь блуждать по свету, не помня даже имени своего?
Я пожал плечами:
- Зато можно начать жизнь с нуля. И без Дамоклова меча моего видения.
- Да, можно... только не уверена, что после встречи с хронером ты останешься жив.
- Мне уже все равно. Я устал.
- Если бы тебе было все равно, ты бы сидел сейчас дома в обнимку с компом, в игрушки бы игрался. Все, хватит говорить о хронерах! Не буди лихо, пока оно тихо, слышал такую поговорку?
- Так оно уже совсем не тихо. Ничего себе пролетело! Я думал - меня сдует из лодки!
- Ты можешь замолчать, я тебя прошу по-человечески? Или тебе не только глаза, но и рот завязать надо?
Я промолчал в ответ. Наглядно демонстрируя, что не надо больше мне ничего завязывать. Мне и так неуютно. Она шепнула смягчившимся голосом:
- Извини, я, правда, боюсь.
- Это заметно, - сказал я.
Больше до самого вечера никто над нами не летал, но мне все время казались необъяснимые звуки, доносящиеся откуда-то издалека. За весь день мы пристали к берегу лишь один раз, перекусили, отдохнули. Анна разрешила мне развязать глаза, лишь когда отошли от реки на порядочное расстояние. А в лодке в течение дня она поила меня водой с рук. Вечером все повторилось - и поцелуи тоже. А вот разговаривать Анна отказалась наотрез. Нет - и все. А наутро у палатки я обнаружил следы. Обычные следы мужских ботинок внушительного размера. Сорок четвертого - точно. Позвал Анну, показал ей следы, а она чуть в обморок не хлопнулась мне на руки.
- Это хронер, - прижав ладонь к своему рту, сказала она, - наелся.
- Объясни.
Но она лишь в испуге покачала головой. Ладно, увидим эту тварь чудную - будем разбираться на месте.
- Где твой обещанный нож? - спросил я, и она достала его - хороший охотничий нож в ножнах, красавец, да и только.
- От хронера он не оборонит, - опять покачала головой ведьма.
- Но попробовать же можно? - возразил я.
Скрытная ты моя ведьмочка. Тяжело сказать, что ли? Или от того, что она мне объяснит подробнее, этот хронер возникнет передо мной, как заклинанием вызванный? Ладно, будем анализировать выпытанное у Анны. Почти весь день я прикидывал и так, и эдак - ничего никуда не прикидывалось. Значит, имеем хронера - пожирателя времени-памяти, умеющего летать, но не являющегося птицей, и по отпечаткам обуви которого можно догадаться, голодный он или нет. Если сытый, он, предположительно, ходит в ботинках, а голодный, наверно, шастает по лесу босиком? Сил у него, наверно, нету, чтоб тяжелые ботинки таскать? Вот уж задачки!
К вечеру Анна взмолилась:
- Да перестань же думать о нем! Ты как специально зовешь его! Разве не слышишь, что он все время где-то неподалеку держится?
Я перевел дух. Правильно мне подозрительные звуки мерещились.
На ночь мы опять пристали к берегу и даже развели огонь. Он горел тускловато и едва заметно отсвечивал зеленым - но это был огонь и он давал тепло.
- Здорово, ребята! – внезапно гулким басом раскатилось по поляне.
Я поднял голову – точно, это тот мужик, который прошлой ночью ходил кругами вокруг палатки. Ботинки у него здоровенные.
- Здорово, - ответил я. Анна издала сдавленный всхлип, откашлялась и тоже поздоровалась с гостем.
- Огонь, - кивнул мужик на костерок.
- Огонь, - подтвердил я, незаметно проверяя, на месте ли нож и легко ли выйдет из ножен. Мужик присел на бревно рядом со мной, обвел поляну тяжелым взглядом:
- А где мы, ребята?
- А Вы не знаете? – осторожно поинтересовался я.
- Не врубаюсь я почему-то. Тут… звезды незнакомые. Дорог нет. Жилья никакого нет. Да хрен с ним, с жильем и дорогами! Здесь река чудная! Вы ее видели?
- Видели, - кивнул я.
- И что думаете? Куда нас занесло?
- А что Вы помните? – опередила меня Анна, - Ну, вот, что помните самое последнее? Вас как зовут?
- Андрей Федорович. Что помню? Да какая хрен разница, что помню? Не рыбалку мы пошли с мужиками, кажись. Ну, да! Загрузились в две машины, водки взяли ящик. Нормально посидели. Даже поймали… чего-то, окуньков да щуку, кажись. На живца. Это щуку – на живца, а окуньков – на червя. А потом смотрю – нету мужиков! Думаю – не может такого быть, чтоб без меня, суки, уехали, на моей-то тачке! Это ж какая падла за руль села? Найду – убью! Шутки, бл…, шутить вздумали! Я им … мать, покажу шутки! Только вот доберусь до города!
- До какого города? – по возможности легко, спросил я, вроде как между делом.
- Ну, до Краснодара, ясен пень!
- А в каком году все это было? – ласковым тоном поинтересовалась Анна.
Правильно делает девочка, нужно попробовать выяснить, откуда мужик взялся. И куда его теперь девать.
- Вы за кого меня принимаете? – повысил и до того неслабый голос Андрей Федорович, - Вы что себе думаете? Думаете, я сбрендил?
- Нет, ни в коем случае. Просто мы с этой девушкой живем в две тысячи шестом году. А Вы?
- Как это – в две тысячи шестом? Ты что, парень, издеваешься?
- У меня доказательства есть, - сказал я, доставая отключенный мобильник, - смотри, Андрей Федорович, - я отсоединил батарею и показал ему на выбитую дату производства – две тысячи шестой год.
Мужик покрутил в руках мобилку, почесал в затылке, потом развел руки в стороны:
- Ни хрена не понимаю.
- Так в каком году вы на рыбалку поехали? – все-таки уточнил я.
- В девяносто седьмом. А где я был почти десять лет?
- Этого я не знаю, - ответил я.
- Ну, это ж не два дня, и даже не неделя, - потрясенно бормотал мужик – это ж почти десять лет! А почему я нихера не помню?
- Андрей Федорович, а что Вы помните из последних дней, проведенных уже здесь? – опять в разговор вступила Анна.
- Да я тут трое суток круги наворачиваю! То к реке этой дурной подойду, то в лесу брожу. Не понимаю ничего, и, главное, не знаю, куда идти. А вы откуда здесь взялись, ребята? Вы не брешете вообще?
- А зачем нам это? – усмехнулся я.
Мужик растерянно поскреб подбородок:
- Ну, бля, десять лет…
Анна придвинулась ко мне, шепнула на ухо:
- Что будем делать?
Я пожал плечами, мол, откуда мне знать?
- А что ты предлагаешь? – спросил ее.
- Это не хронер, это выходец из реки, - почти неслышно шепнула она, - нам нужно от него отделаться.
- Андрей Федорович, ты извини, мне тут с девушкой поговорить надо! – я взял ее за руку и затащил за палатку, - Как это – отделаться? Что ты предлагаешь? Это живой человек. Разве можно его прогнать?
- Мы должны. Потому что это не человек, это ожившая память, он приманит хронеров!
- Анна, возьми себя в руки! Человеку нужна помощь!
- Это нам нужна помощь! Чтобы прогнать его! Ты забыл о нашей цели? Хочешь дойти или нет?
- Я-то о цели помню, но и прогонять мужика правильным не считаю! И с тобой не соглашусь! Да ты посмотри на него – он совсем очумел!
Я развернулся и выглянул из-за палатки: мужик уставился на пламя, и лицо его, бородатое, растерянное, было почему-то похоже на лицо обиженного ребенка. Представил, как он шатался три дня по лесу, абсолютно не понимая, где он и как сюда попал. Я подумал, что найдя вчера ночью нашу палатку, он побоялся нас напугать. А потом весь день шел вдоль реки – догонял нас.
- Артем, ты предложишь ему идти с нами?
- Не вижу другого выхода.
- Но это глупо! И опасно!
- А сунуться сюда не было глупым и опасным?
- Это другое!
- Это одно и тоже. Опасностью больше - опасностью меньше – роли не играет.
- А как ты это себе представляешь? Он пойдет с нами и будет спать в нашей палатке? В твоем мешке?
- Это уже нюансы. А даже если и в моем – я буду спать в твоем мешке вместе с тобой. Или ты против?
- Нет, не против, - вздохнула она, - не знала, что ты такой упрямый.
Мы шептались таким образом минут десять, после чего вернулись к костерку. Я ободряюще улыбнулся Андрею Федоровичу, и только открыл рот, чтобы тепло пригласить его присоединиться к нашей маленькой компании, как мужик поменялся в лице. Резко. Мгновенно ушло все непонимание и растерянность. И мужик внезапно стал опасен. А потом по его телу пробежала легкая дрожь, будто внешний вид был неустойчив, колебался, как огонек на ветру. Одновременно мужик ухмыльнулся, не просто нехорошо - а так, что я поверил во все сразу - и в хронеров, и в то, что они могут меня сожрать живьем вместе с памятью.
- А ты ей не верил, - протянул мужик совсем другим голосом, - А зря. Женщины - они мудрее, их слушаться надо.
Я попятился, заслоняя собой Анну:
- Значит, хронер - это ты и есть? А зачем тогда разыгрывал перед нами представление? Мы ж за билеты не платили! - я болтал, что попало, потому что мне было нужно время. Бред какой-то! Вон оно, время, течет в реке где-то в сотне метров. Да только не то мне нужно, что в реке, мне подумать нужно. А думать быстро я никогда не умел. Учителя, говорите, были плохие? Да никаких учителей не было.
- Развлекался, - заявил хронер, - сытый был. Теперь вот есть хочу. А у тебя - память. Вкус-с-сно!
- Подожди, давай что-нибудь придумаем! А? Давай я тебе достану из реки особо вкусную память? А ты нас отпустишь. Ну, зачем мы тебе - ты б знал, какая у меня память горькая! Беда за бедой. Ничего хорошего в жизни не было! Я тебе о-очень вкусную память найду - сочную, красивую, м-м-м, пальчики оближешь!
Болтать-то я болтал, но даже не понимал толком, слушает оно меня или нет. Анна за моей спиной не знала, куда деваться. Потому что она не боевой маг, боевым должен быть как раз я. А я к этому делу совершенно не приспособлен. И тут я понял, что мужик остановился и задумался.
- Ты можешь достать не одну память, - пробормотал он, - а две. Или три. Или четыре.
- Да хоть десяток! - воскликнул я.
- А потом я тебя найду - и ты достанешь еще.
- Не вопрос! - я готов был клясться в чем угодно, совершенно не хотел проверять на себе, что бывает, когда пожирают память. И тем более не хотел, чтобы подобное сотворили с Анной.
- Пойдем, - хронер сделал маленький шаг и внезапно оказался рядом со мной, положил руку мне на плечо, - достань мне вкусную память.
Если бы эта тварь была материальной - лучшего шанса всадить в нее нож и не придумать. Но очертания мужика постепенно становились зыбкими, сквозь него уже можно было рассмотреть костерок.
Я что-то упустил из виду, что-то важное. Если это существо питается памятью, может летать над рекой – почему же у этой твари проблемы с пищей? Почему? Значит ли это…
Едва показалась река, я машинально достал повязку. Анна взяла меня за руку, крепко сжала ладонь. Да я и так все понял, не переживай. Несколько шагов – и она снова сильно сжала и отпустила мои пальцы. Я остановился.
-В глубину зайди, - сказал хронер, - там ленты толще.
И я сделал шаг вперед. Ногу сильно сжало, но уже следующий шаг дался мне легко. Я зашел в реку почти по пояс и опустил в нее руки. Было жутковато, появилось ощущение, что я нахожусь в клубке змей, и вокруг ползают живые ленты, извиваясь кольцами, но ужас прошел, когда пара-тройка лент ткнулись мне в ладони, как позабытые кем-то щенята. Я погладил их, они погладили меня в ответ. Разные, даже на ощупь разные. Еще одна скользнула у бедра - холодная, колючая, я почувствовал это даже сквозь джинсы. Другая оттолкнула мою ладонь в сторону – не мешай, мол, не до тебя. Третья чуть не сбила с ног – как это я посмел стоять у нее на пути? Я поспешно отступил, как только представил себе, каково быть погребенным под лентами, если меня угораздит свалиться в реку. Возле моих рук теснилось уже десяток дружелюбных, они играли со мной.
-Господи, - прошептала Анна.
Я понял, почему она это сказала - со стороны, наверно, все выглядело, как вскипевший комок лент вокруг меня. Я взял в руки одну… теплую, мягкую. Конец ленты котенком свернулся на ладонях, я погрузил в него кончики пальцев – и опять увидел. Это были воспоминания девочки, умершей от тифа в девять лет. Я видел ее, наряженную в длинное старомодное платье и трогательную шляпку, прогуливающуюся с няней или гувернанткой по ухоженному парку, видел ее вбегающую со смехом в кабинет отца, видел его улыбку, обращенную к ней, и потом, под конец – как в ее бреду он превращался в чудовище (когда она была совсем маленькой, он случайно напугал ее слишком громким голосом, но детский страх забылся, чтобы снова вынырнуть искаженной, пугающей, предсмертной картиной). А что я думал, мне под руки сразу попадется память мерзавца, специально, чтобы мне не было его жалко?
-Оторви ее и бросай мне, - жадно донеслось с берега.
И я не думал и не сожалел ни секунды – ухватил доверчивую память, намотал на локоть, и рванул на себя. Она вздрогнула и сразу обмякла. Вот теперь точно ощущение, будто держу мертвую змею, а ее кольца вываливаются из рук. Я размахнулся и кинул оторванную ленту на берег. Раздались неприятные звуки, то ли хлюпанье, то ли чмоканье, Анна всхлипнула, и вскоре я услышал голосок той девочки:
-Спасибо, было очень вкусно, до встречи, мсье.
-Пожалуйста, - все, что смог ответить я.
-Выходи, - позвала Анна.
Когда я выбрался из реки, она сказала, что хронер уже ушел, а нам пора собирать палатку и плыть дальше. Мы так и сделали.
Через пару дней вечером к нашей палатке вышла девочка. Я ее ждал. Она оказалась точь-в-точь такой, какой себя помнила – светлые волосы локонами, голубые глаза, тоненькая фигурка. Одета в платье, в котором ее и похоронили – белое, отделанное кружевом. Только атласную ленту, вплетенную в волосы, она потеряла.
-Это он, - шепнула Анна.
-Добрый вечер, мсье! Добрый вечер, мадам! – поздоровалась девочка.
-Угу, - ответил я.
-Я заблудилась в парке! Вы не знаете, который час? Маменька ждут меня к ужину! – лучезарно улыбнулась она.
-Не ломай комедию, - сказал я.
-Это приятно! – тем же тоненьким голосом поведала девчушка, - ты не представляешь, как приятно попользовать юную, восторженную память! Впечатлений от одной увиденной бабочки – как у взрослой особи от пяти оргазмов! Это если грубо округлить.
-Грубо, - поддакнул я, думая, как всегда, о своем. Мне не нравился этот хищник, питающийся чужими эмоциями. Съел, набил брюхо, испытал их, ничем не рискуя – и в порядке. А попробовал бы сам! Жить, любить, болеть, умирать.
-На этот раз хочется чего-нибудь перченого! – воскликнула малышка, - Остренького мне поймай! Чтоб с привкусом извращения, - подмигнула похабно.
-Ночь на дворе, - возразил я, - на ночь есть вредно, растолстеешь.
-А у тебя память перченая? – девочка подалась ко мне.
-Горькая, - холодно ответил я.
-Горькую не люблю. А у тебя? – развернулась к Анне.
-У меня – разная, - Анна твердо глянула в глаза девочке.
Она права, нет смысла врать, у хронера наверняка нюх на необычную память.
-Очень интересно, - протянула девочка, внимательно разглядывая Анну.
-Насколько острую? – вскочил я на ноги.
-Чтоб ладони тебе резала, - жестко усмехнулась малышка.
Выуживая заказанную память, я в самом деле изрезал все ладони, но вытащил таки ее на берег, здоровую, продолжавшую биться у меня в руках, даже после того, как я ее оторвал. Образы из памяти убийцы еще долго стояли перед моими глазами, а Анна, бинтуя мне руки, выговаривала, что я взял слишком темную и тяжелую память.
Поэтому в следующий раз, когда хронеру захотелось опять чего-нибудь нежного, я вынес на берег, прижимая к груди, нечто пушистое, слабое (это была память ребенка, прожившего всего год). Она была почти неподвижна, я специально долго искал столь ослабленную ленту, чтобы была похожа на оторванную. Я передал ее с рук не руки хронеру, а тот и не проверил, оторван ли конец, или просто бессильно болтается.
Анна рассказала, как это произошло – когда хронер начал поглощать ленту, она вдруг напряглась струной, обвила его поперек туловища и утащила в реку. Я слышал только приглушенные крики – ну, еще бы, ведь он ее уже начал есть к тому моменту. Мне повезло, я не видел, как это было – а то бы, наверно, спать не мог, Анна вон потом вздрагивала полночи.
Больше хронеры нам не показывались.
-Вот и пришли, - просто сказала Анна.
Мы стояли у подножия сооружения настолько древнего, что представить себе, кто там обитает внутри, я не мог. На вершине холма возвышался продуваемый всеми ветрами храм, каменные колонны, поддерживавшие крышу, были гладкими и темными, обласканными дождями. Монументальное сооружение, незыблемое и… заброшенное. Об этом говорили несколько поваленных, рассыпавшихся на куски колонн и вывалившихся огромных камней. Лестница была присыпана желтыми листьями, лежащими неприкасаемым ковром.
Я не считал, сколько времени мы шли. Долго. Месяц. Или год. За это время я изменился. О, нет, я так и не постарел, просто – загорел, да одежда на мне пообтрепалась. Ну, похудел еще, хотя и раньше толстым не был. Добывать еду на изнанке мира оказалось проблематично. Анна выглядела также – загорелой, похудевшей, с обветренной кожей и выгоревшими волосами.
Мы стояли, задрав головы и взявшись за руки, у подножия храма Судьбы и не решались подняться по ступеням. Лично я боялся только одного – того, что храм пуст. Того, что это уже не храм, но склеп.
Спустил с плеч рюкзак, почему-то показалось кощунственными заходить в храм Судьбы, как туристу, вздохнул и ступил на лестницу. Анна шла следом. Я обернулся:
-Может, нужно было ритуал какой-то соблюсти? Ритуал приветствия или почтения?
-Я не знаю такого, - она качнула головой.
Последние шаги – и я замер на вершине лестницы, беспомощно кусая губы. В центре храма возвышался громадный каменный трон, и он был пуст. Тихо, только ветер играет листьями, пересыпая их из горсти в горсть. Я сделал шаг по направлению к трону – ничего не изменилось.
-Что нужно сделать? – с надеждой спросил у Анны.
-Не знаю, - а ее голос звучал обреченно.
Вот и все. Невозможно. Бессмысленно, безнадежно. Судьбу, которую я предвижу, нельзя изменить. Ни поговорить, ни убедить, ни даже увидеть. Нет, почему же - я очень скоро все это увижу по-настоящему. Скоро. Осталось меньше двадцати лет.
Я все-таки приблизился к трону, смахнул в сторону листья и коснулся ладонью бесстрастного камня. Говорил, убеждал, звал. Думаю, со стороны это выглядело бессвязным бредом, потому что я говорил о том, что скопилось на душе за долгие годы, задавал вопросы, на которых не знал ответов, а если знал – отвечал на них сам.
Ничего не произошло, никто меня не услышал.
В конце концов Анна взяла меня за руку, развернула к себе:
-Хватит.
-Хватит, - кивнул я, подхватил напоследок сухой листик с трона, смял в кулаке, разжал его – вниз посыпалось мелкое рыжее крошево.
-Вот так и с нами со всеми будет.
-Ты сделал все, что мог, - эхом откликнулась Анна.
-Не все, - я оперся локтями о камень пустого трона, уронил голову на руки, - я должен его убить.
-Ребенка?
Я поднял голову, глянул вверх – сквозь дыры, оставленные упавшими камнями, было видно небо. На фоне темного камня – яркие лоскуты безграничной свободы. Я смотрел на них, как заключенный из мрачных глубин камеры – на оживленный мир вне пределов тюрьмы. Потом развернулся и побрел обратно. Предстоял столь же долгий и опасный путь домой.
Почти все это время Анна разговаривала со мной и старалась не обижаться, если я не отвечал. И все же, однажды, глубоко задумавшись, я очнулся от пощечины.
-Это невыносимо, - сказала она, - не смей впадать в ступор! Чем ты занимаешься?
-Что?
-Я спрашиваю – зачем ты это делаешь? Ты не виноват! Понимаешь, дурья твоя голова! Ты ни в чем не виноват! Почему ты наказываешь себя? За что?
-За то, что я сделаю, - и, видимо, было что-то в моих глазах, что заставило ее больше не задавать мне никаких вопросов.
Как бы то ни было, мы благополучно добрались обратно и обнаружили, что в настоящем, не изнаночном, мире, все еще стояла ранняя осень. Или это я запутался во времени. Последние дни путешествия Анна почти не сводила с меня глаз, она говорила, что я выгляжу хоть и чрезмерно уставшим, но не постаревшим. Думаю, она опасалась, что на границе миров я просто упаду замертво, разом получив все причитающееся за путешествие по изнанке. Но, когда я живой и относительно невредимый (если не брать во внимание мой измученный рассудок) дошел своими ногами до ее дома, помог ей затопить баньку, приготовить еду и даже подмести запылившийся пол – она почти успокоилась, не видя явных признаков внезапной старости. Она почему-то обрадовалась этому. А мне – мне было все равно. Она опять пыталась разговорить меня – я почти не слышал ее. Наутро ошалелый таксист ждал меня на дороге. На прощальный поцелуй Анны я ответил автоматически.
Так надо. Я не должен больше думать и сомневаться – потому что у меня нет права проявить слабость в решающий момент. Слабость или эмоциональность могут слишком дорого стоить.
Калейдоскопом все прокрутилось в обратном порядке – дорога по тайге, аэропорт, полет, снова аэропорт, снова такси – и вот я уже стою возле своего дома. А почему возле своего? Моя ладонь уже давно лежит на рукояти ножа. Давно готова крепко схватить нож и нанести удар. Один-единственный удар, этого будет достаточно. Оказывается, видеть – недостаточно, нужно решиться на Поступок. Пусть убийство. Пусть ребенка. Пусть это не тот Поступок, который я хотел бы совершить, пусть больно – но надо.
Тогда зачем же я приехал к своему дому? Ранний вечер, горожане спешат домой, их ждут семьи. Кое-что изменилось, пока меня не было в городе. Кажется, мода. И рекламные плакаты. Новые магазинчики. Я стоял у подъезда, зачем-то пошарил в кармане потертой куртки – сигарет нет, я уже давно не курю. Сколько был на изнанке – не курил, отвык. Поднял голову – и замер. Чуть раньше у подъезда остановилась машина, из нее вышла женщина, достала из багажника тяжелые пакеты и направилась в дом. Когда до меня ей оставалось дойти несколько шагов, она вдруг выронила все, что держала в руках – и что-то из ее покупок со звоном разбилось. Я смотрел на нее и не понимал, что происходит, почему в ее глазах столь отчетливо виден ужас.
-Артем? – только когда она заговорила, я узнал ее.
И попятился.
Потому что эта женщина средних лет, ухоженная, красивая для своего возраста – оказалась Еленой!
Я не поверил своим глазам. Спросил, кто она.
-Ты не помнишь меня? – а губы дрогнули, - я Елена, я… мы были соседями…
-Были… - повторил я, - н-н-не понимаю… что… это шутка?
Я смотрел во все глаза и никак не мог осознать – Елена была девчонкой, когда я уехал! Ей было восемнадцать! Эта женщина – не может быть ею! Потому что этой женщине все сорок! Это грим на лице и вата под одеждой?
-Артем, это не можешь быть ты! – заявила она.
-Лен, это не можешь быть ты… - повторил я за нею.
-Артем, ты пропал двадцать лет назад! Где ты был? И почему… почему ты… молодой?
-Лена…- я ущипнул себя, чтобы убедиться, что не сплю, - сколько тебе лет?
-Тридцать пять, - ответила она, и я подумал, холодея, что понял эту жестокую шутку реки времени – она действительно отняла годы, но – не моей жизни, а – у меня, заставив пролететь сквозь них, не осознавая этого. Мне казалось – путешествие было долгим, но я не подозревал, насколько долгим! Это значит – до апокалипсиса всего два года… это значит – у меня не выйдет убить сейчас ребенка! Он уже далеко отсюда. Он уже много лет живет в другой стране. Холодный пот прошиб меня при мысли о том, что я просто не успею его найти, я потерял Данила навсегда и мне останется лишь дожидаться неизбежного.
Я попытался вдохнуть, но не вышло. Вот получу сейчас инфаркт – и закончатся все сюрпризы, так любовно приготовленные жизнью для меня.
А Елена вдруг спохватилась:
-Нет, Артем, мне уже сорок, я… привыкла врать.
Сорок? Я оставил ее, когда ей было восемнадцать… прошло двадцать два года. ДВАДЦАТЬ ДВА?
-Какой сейчас год? – едва сумел прохрипеть я.
-Две тысячи двадцать восьмой, - сказала она, - где ты был все эти годы?
Я обвел все вокруг безумным взглядом, но увидел только теперь – СЛИШКОМ многое изменилось. Не только новые магазины – новые дома. Там, где стояли старые хрущевки – новые высотки. Никакого рынка возле метро – огромный сверкающий супермаркет. Выход из метро – совсем другой. По улице едут машины, хоть и известных марок, но непривычной формы. У остановки общественного транспорта стоит двухэтажный автобус. Трамвайная линия спрятана в стеклянную трубу. Сам трамвай – ранее невиданный. А напротив перекрестка, где ранее были гаражи и частный сектор – небоскребы.
Вот тут я попросту опустился на землю, усевшись прямо на асфальт. Чистый-чистый асфальт. Елена села рядом со мной, тронула мои волосы:
-Как же так? Ты выглядишь, как будто все это было вчера, как такое могло произойти?
-Двадцать два года, - засмеялся я, - двадцать ДВА! Ты понимаешь?
-Двадцать два, - кивнула она, - неужели ты не соврал тогда? О том, что будущее видишь, о том, что тебе предстоит далеко уехать?
-Да, я был далеко, - не владея собой, заявил я, - на изнанке мира, по ту сторону, с другой стороны. Изнанка, - и подвернул полу пиджака ее делового костюма, - все точно также, но рисунок другой, узелки. Петли изнаночные. Петли, понимаешь?
-Я готова поверить во что угодно, - прошептала она и коснулась моей щеки, - это ты, такой, каким был, каким я тебя помню… каким я тебя любила…
-Это неважно! – воскликнул я, - важно то, что прошло двадцать ДВА года, и апокалипсис не произошел! Я ошибся! Видение было ложью! – сказанное обвалом свалилось мне на голову, - Это значит – все было зря… все, что я делал – не имело смысла… С самого начала где-то ошибся, и все это было зря, - поднял на нее взгляд, - Игорь погиб ни за что, и тебя я бросил зря. Я… любил тебя.
-Я знаю, что любил, - улыбнулась она сквозь слезы, - я тебе верю. Пойдем, я расскажу, как жила все это время. А ты придешь в себя.
Я поднялся в ее квартиру, теперь она состояла из пяти комнат, потому что Елена выкупила соседнюю. Даже внутренняя отделка была выполнена из неизвестных мне материалов. Я сидел на диване в гостиной – худой, загорелый выходец из прошлого с длинными растрепанными волосами, в вытертых джинсах и заношенной футболке, чуждый теперь всему миру. Я и раньше был ему чужим.
Елена улыбалась, глядя на меня с почти материнской нежностью. Она поставила передо мной незнакомый напиток, она курила и рассказывала:
-Я даже не могла сказать точно, когда ты пропал. Мне начали задавать вопросы, а я могла ответить только, когда видела тебя в последний раз. Тогда, когда я зашла к тебе и заставила тебя побриться, ты к тому времени две недели не появлялся, а я зашла… Ведь начали подозревать дурное только еще через месяц. Тебя искала та, другая девушка. Дарья. Она поставила на уши и милицию и прокуратуру, а я еще вспомнила, что ты говорил о друге, которого убили после публикации статьи. Дарья нашла эту статью, выяснили, кто был твоим другом, при каких обстоятельствах погиб. Тебя долго искали. Допрашивали того человека, о котором было в статье написано. Даже нашли убийц Игоря, но тебя – не нашли… Я долго тебя ждала…
Мне осталось только отвести взгляд.
-Твою квартиру забрало государство, потому что завещания ты не оставил, но, думаю, можно попробовать добиться, чтобы ее возвратили. Господи, я так рада, что тебя не убили и не закопали где-нибудь в лесу!
Она отставила напиток в сторону и обняла меня, так, как обнимала девчонкой, прильнув всем телом. От нее пахло изысканными духами. А от моей девочки Елены когда-то пахло земляникой.
Взгляд упал на фотографии, расставленные на комоде. Одно из лиц показалось смутно знакомым. Я осторожно высвободился из ее объятий и подошел к фотографиям, взял в руки:
-Кто это?
-Моя дочь, - и через паузу, - твоя дочь. А рядом – мой муж, - более долгая пауза, - Артем… она считает его отцом.
-Да, конечно, - я сцепил зубы и поставил фото на место. Красивая. И на меня похожа. На Елену и на меня.
-Это ей двадцать два? – выговорил хрипло, сквозь готовые пролиться слезы. Из-за обманувшего меня видения я бросил то, о чем мечтал всю жизнь – любимую девушку и свою дочь.
-Скоро будет, - ответила Елена, - почти твоя ровесница… я хотела сказать – ровесница тех лет, на сколько ты выглядишь. А как ты жил эти двадцать лет, Артем?
-Я их не заметил, - сказал я, начав тереть висок.
-Что ты теперь будешь делать? – спросила она, и почти сразу добавила, - ты можешь пока пожить у нас, места хватит.
-Я… спасибо, но нет… я не смогу… хотя мне хотелось бы увидеть хоть раз…- и слезы все-таки полились, а в сердце невыносимо закололо.
-Темка, - она обняла меня со спины, Елена, девчонка, которая смотрелась мне матерью…
Зазвонил мой мобильный. Елена отстранилась, глянув удивленно – наверняка телефон казался ей раритетом. Удивительно, что он заработал – скорее всего, оператора, который ранее был моим, давно не существует. Я готов был швырнуть телефон в стену, но глянул на экран и увидел, что звонит Анна.
-Да, - сказал я.
-Артем, ты в порядке?
-Нет.
-Артем, прошло двадцать два года.
-Я уже знаю. Не понимаю, как, но видение было ложью. Я еще не видел мальчика, Данила, но найду его, обязательно найду и…
-Нет, Артем, - донеслось сквозь треск.
-Что – нет? – переспросил я, - что ты хочешь сказать?
-Я узнала – Данил пропал еще в детстве. Ты, главное, не переживай, успокойся, с ЭТИМ миром ничего не произойдет.
-А с каким произойдет?
-Этого я еще не знаю, но очень хочу узнать. Данилка больше в этот мир не возвращался, он живет где-то в другом месте, а течение времени не везде и не всегда одинаково.
-Говори яснее! – крикнул я.
-То, что ты увидел, произойдет в другом мире! Очень близком, очень похожем, но – другом! Все миры связаны в одну цепь, они взаимодействуют, иногда плотнее, чем ты думаешь. Апокалипсис отзовется в соседних мирах! Нужно найти Данила! Артем, ты мне нужен! Приезжай, я тебя встречу!
-Хорошо. Вылетаю.
Конец.
20.05.2007
© Джет, 2008.
© Оформление Stella Libra, 2008.