Как прозрачное стекло

(роман)

- А черт его знает, - как-то очень

уютно и просто сказал незнакомец. -

Просто я как-то научился жить, меняя

реальность мира, одновременно во многих

мирах, большинство из которых даже

невозможно представить. Так странно -

переходя из одной жизни в другую, как

переходят из комнаты в комнату.

БГ, 1975

Настоящее путешествие всегда включает

в себя возвращение.

У. Ле Гуин, 1974.

Все начинается и заканчивается в

надлежащее время и в надлежащем

месте.

"Пикник у висячей скалы", 1978.

Воспоминания следуют за воспоминаниями, воспоминания побеждают воспоминания; некоторые из них мы изгоняем в богатые миры собственного воображения - но это не значит, что вещи эти не существовали, не могут или не будут когда-либо существовать - они существуют! Существуют!

М. Муркок

Шар. Где-то внутри него находится точка, из которой мы наблюдаем за происходящим. Разумеется, действительность предстает перед нами в искаженном и перевернутом вогнутой поверхностью виде. Где-то на этой поверхности есть маленькое отверстие, словно от укола иглой. Просочившись через него и обернувшись, мы можем видеть реальную действительность с другой, выпуклой стороны, тоже в искаженном виде, но хотя бы не вверх ногами. Повернувшись спиной к нашему шару, мы увидим вогнутую стенку другого шара, в котором находится наш шар, и увидим другую действительность вверх ногами. В этой поверхности второго шара тоже есть маленькая дырочка, просочившись сквозь которую мы можем... Наверное, в конце концов мы вернемся в исходную точку внутри самого маленького из шаров.

Можно сколько угодно задавать себе разные вопросы: бесконечно ли число шаров? что будет, если разбить хотя бы один из них? и т.д. и т.п. Толку в них все равно нет. Наше дело наблюдать, а не спрашивать.

Все это ужасно напоминает фразу: а роза есть роза есть роза есть роза...

1. Наблюдатель

Знаешь, странный был сон. Представь Тверской проспект там, где "Детский мир". Так вот, мне снилось, что вместо тротуара там песок, пляж, а вместо машин - вода, и там купаются люди. Но только я подхожу к воде, я вижу асфальт и думаю: "Как же я буду купаться?" А люди купаются. Для них это вода, а для меня - асфальт...

- Ты знаешь, который час? - спросил N.

Ваткумада натянул одеяло.

- И ты снова ляжешь спать?

- А что? Я бы проспал весь день, если бы не пришлось открывать тебе дверь.

- Если бы не я, ты бы проспал всю жизнь.

- В этом нет ничего плохого, друг N.

- Жизнь, Ваткумада, это значит что-то делать, действовать, двигаться.

- Когда я сплю, это не значит, что я не действую. Я путешествую по миллиардам миров и делаю массу таких вещей, какие тебе и не снились. Убиваю даже.

- И что же тебе снилось в этот раз?

- Не помню. Был карлик...

- Уж не Дуарф ли? - спросил Чей-То Голос.

- Нет, имя его, кажется, Пинни. И он меня куда-то звал. Больше я ничего не помню.

- Жаль. Извини, что так получилось.

- Ничего. Досмотрю как-нибудь в другой раз.

Ветер качает над ним

Ветви,

     хотя

         ветра сегодня нет...

Может быть, это был сон,

Может быть, нет - не нам это знать;

Где-нибудь ближе к утру

Наблюдатель проснется,

Чтобы отправиться спать.

       БГ

Вообще-то, он был наблюдатель. Среди его снов большинство были вполне обыкновенными. Но случались ночи, когда он видел нечто совершенно отличное. По большей части, он находился в каком-то определенном месте, где его знали все, но сам он чувствовал себя здесь новичком. Он понял, что это предопределено, и со временем научился управлять своими снами и собой во сне. По утрам, просыпаясь, он чувствовал, что сон не кончился, что какая-то часть его существа еще находилась вне этого мира, который он считал для себя реальностью. Весь день он жил с этим ощущением раздвоенности, и ему казалось, что сердце его бьется на грани двух миров, и стоило ему закрыть глаза, как он, словно наяву видел события другого мира. Он умудрялся жить полноценной жизнью и там, и там, ничего не теряя, а только приобретая. В одном из таких снов ему и явился Пинни.

Среди всех остальных самыми странными являются сны, оставляющие после себя ощущение абсолютной реальности происходящего. И долго еще помнишь вкус выпитого во сне вина и вкус выкуренной во сне сигареты (хотя до этого не пила и не курила). И руки еще долго помнят прикосновение к другому человеку... А скорость! На мотоцикле по пустому городу!.. Бывает, сон кончается и прерывает цепь событий, как говорится, на самом интересном месте. И весь день живешь под его впечатлением, и так хочется вернуться туда на следующую ночь... А не получится, увы, как ни старайся. И остается только вспоминать ощущения минувшего сна, а они с течением времени все слабее и слабее... Как, впрочем, и воспоминания о реальности. Так чем, собственно, они тогда отличаются?

Да, да... Именно Пинни рассказал ему о ключах к миру. Собственно, "ключ" - слово не совсем верное. Сколько бы ни существовало миров, в каждом есть свой энергетический источник, питающий их. Когда источник иссякнет, надо его поменять, чтобы мир продолжил свое существование и дальше. А потом Пинни понес явную чушь. Будто ему, Ваткумаде, выпала почетная миссия поменять ключи в одном из трех смежных миров, тогда спасены будут все три (два других перезарядятся автоматически). Но сначала надо найти Хранителей Ключей, что очень сложно, а миры на грани гибели...

Проснувшись, Ваткумада понял, что все это - действительно полная чушь. Однако было в этой ерунде нечто - и он это чувствовал, - очень важное. Он весь день думал об этом, но так ничего и не решил. Специфика снов в том, что они никогда не снятся по заказу. И Пинни мог явиться к нему и сегодняшней ночью, и через неделю, и через год. Или никогда.

Иногда мне кажется, что я живу в другом мире. Отличном от того, в котором живет большинство людей. Нет, на самом деле я прекрасно лажу с окружающей меня действительностью. Я хочу выйти замуж, иметь детей, хорошую работу... Но когда я вижу, как на моих глазах мои подруги из девушек превращаются в баб, которых заботит только, чем накормить мужа и где достать дешевые памперсы, - я понимаю, что все это не мое. И я не могу поверить, что мы с ними - ровесницы. Они выглядят настолько умудренными жизнью, что меня тошнит от их рационализма. Они быстро полнеют. Они перестают слушать музыку и читать книги. Они забывают стихи, что учили раньше. Я не хочу этого. Возможно ли совместить их мир и мой, огороженный четырьмя стенами: книги, музыка, кино и мои собственные книги-сны, - без ущерба для обоих? И буду ли я тогда видеть такие же сны, как сейчас? Их я не хочу терять больше всего.

- Тебе нравится?

Полулежа на кровати, я смотрю фотоальбом. Дым подарил мне его на годовщину нашей встречи.

Если честно, подобные праздники мне не нравятся. Нет, я, конечно, старательно играю роль, которую рекомендуют своим читательницам женские глянцевые журналы, напоминаю Дыму: мол, завтра годовщина знакомства и тому подобное, но я не вижу особой романтики в том, чтобы помнить, когда мы впервые встретились, когда впервые поцеловались и все такое. Устроить романтический вечер на двоих можно и без повода, так даже интереснее: приходишь домой, а тебя ждут свечи, тортик, хорошее вино, секс на шелковых простынях... Ну вот, а повод тут не нужен.

Хотя нет, на шелковых не было, они, как мне кажется, холодные и скользкие.

Альбом составлен просто идеально. Видимо, он выпросил у моей мамы некоторые мои фотографии, в том числе и детские. Даже представляю себе, как он расставляет фотографии: его детские - мои детские, он с братом - я с сестрой... Я даже знаю, что мне это напоминает. В детстве моя сестра Ольга и ее подруга Наталья собирали марки. Когда одна приходила в гости к другой, они развлекались следующим образом: доставали с полок альбомы, вытаскивали из них марки и начинали расставлять их по новой, стараясь придумать какую-нибудь гармонию. Вот и тут также, любовно расставленные фотографии, гармония... Детский сад на лужайке!

- Знаешь, Дым, в детстве ты был похож на Гарри Поттера, - говорю я.

На фотографии - маленький Дым, смешной, стриженный "под горшок", в очках. Даже не думала, что когда-то он носил очки.

- Теперь я знаю, что подарить тебе на день рождения. Метлу!

Дым вежливо улыбается. Не знаю, иногда мне кажется, что мужчины не понимают женский юмор. Хотя чего же тут непонятного?

- А что? Весьма удобное средство передвижения, - невозмутимо говорю я. - Даже лучше, чем твоя машина.

- А ты летала на метле? - недоверчиво спрашивает Дым.

- Я, между прочим, об этом рассказывала. Когда мы были в Железном городе, помнишь?

- Честно говоря... Нет.

- Ну и ладно. Но я, хочу напомнить, дочь демона. Мне сам Бог велел на метле летать.

По части прозвищ мы с Ольгой непревзойденные мастера. У Дыма, например, есть еще прозвище Черный Капитан, потому что он курит сигареты (или сигариллы, черт их разберет) "Captain black". Конечно, когда у него есть деньги на эту марку. Потом у него есть прозвище Ганконер, тут уж без комментариев. Еще есть прозвище Юнатан. Кто не в курсе, о чем речь - тому и знать не надо, а кто знает - можно не объяснять, я думаю. Келпи повезло меньше, у него, соответственно, прозвище Сухарик. Поэтому когда я спрашиваю Ольгу: "Хочешь сухарик?", и она отвечает "Всегда!", и мы обе начинаем хохотать, окружающие, наверное, принимают нас за идиоток.

Я перелистываю страницы альбома. Мой день рождения. День рождения Дыма. Церковь Покрова на Нерли... Странно, мне всегда казалось, что мне это снилось. На фотографии на мне длинная кремовая юбка с цветами, белый вязаный топ с рукавчиками, белый палантин. Да нет у меня такой одежды! Надо же, какие веселые... Кто, интересно, сфотографировал нас с Дымом вместе? Не помню...

- Слушай, Дым, а почему тут нет фотографий с концертов? У меня есть последние, которые Ухти-Тухти делала...

Дым сразу же мрачнеет.

- Мне они не нравятся, - говорит он.

- Почему?

- Я на них старый и толстый.

- Ты не старый и не толстый. Ты в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил.

- Ну да, - говорит Дым обиженно. - Гарри Поттер превратился в Карлсона.

- А что такого? - я пожимаю плечами. - Так даже удобнее. Метлу, например, можно потерять, а пропеллер - встроенный, всегда при тебе.

Ответом мне было молчание. Ну вот, действительно обиделся, надулся, как маленький, честное слово. Впрочем, достаточно приласкаться к нему, чтобы он перестал сердиться.

Я откладываю альбом в сторону, обнимаю Дыма.

- Эй, ты что, обиделся? Господи, ну разве так можно? Я же тебе тысячу раз говорила, что для меня, например, худые мужчины вообще не являются сексуально привлекательными!

Это, в общем-то, правда. Дело вкуса, видимо. Я ничего не имею против мужчин нормальной комплекции, спортивная фигура "треугольником" - это очень даже. Однако больше меня привлекают такие "хомячки", скажем так, чуть полнее нормальной комплекции. У таких мужчин в лицах есть какая-то особенная нежность. Первобытные корни. Когда не было ни женщин, ни мужчин, а были только андрогины.

Но вот крайности меня абсолютно не привлекают: ни слишком худые, ни слишком толстые.

- И потом, я же не настаиваю... насчет фотографий с концерта. В конце концов, у меня самой масса фотографий, на которых я себе совершенно не нравлюсь. И таких даже больше, чем тех, на которых я вроде ничего...

- Да нет, наверное, ты права... Глупо обижаться на то, что есть на самом деле. Да и Ухти-Тухти обидится...

- Между прочим, она прекрасный фотограф. И фотографии с концерта очень хорошие...

В конце концов Дым перестает дуться, разливает вино и предлагает банальный тост: чтобы мы больше не ссорились. Да ради Бога! Только как этого добиться-то?

Дым уходит курить на лоджию. А я остаюсь один на один с альбомом. Церковь Покрова на Нерли... Красненькая Троицкая церковь во Владимире... Синие со звездами купола Богородицерождественского собора. Ризоположенский монастырь. Это, кажется, уже Суздаль... Нет, но когда же мы там были?

Я встаю с кровати и подхожу к шкафу. На полке с летней одеждой я вижу кремовую длинную юбку, белый газовый палантин. Если это - мой шкаф, значит, и вещи в нем мои, так ведь? Тем более, что от палантина все еще пахнет духами. "Oblique Rewind" от Givenchy. Ими, кроме нас с Ольгой, мало кто пользуется. К тому же их сняли с производства...

Значит, мы с Дымом все-таки ездили во Владимирскую область.

Дым курит, облокотившись о перила лоджии. Под нами облетают последние цветы с яблоневых деревьев. Я подхожу, обнимаю Дыма, прижимаюсь к его спине.

- Дым, ты помнишь, как мы на Нерли ездили? А то мне кажется иногда, что все это мне приснилось...

- А это и было как сон... Мы поехали туда после Питера, помнишь? После той кошмарной поездки, когда мы чуть не поссорились из-за ерунды... А потом ты предложила посмотреть эту самую церковь на Нерли.

- Да...

- А потом мы заехали во Владимир и в Суздаль... Ты еще рассказывала мне о том, как татары захватили Владимир.

- Вот этого я точно не помню! Я рассказывала тебе о взятии Владимира? И ты спокойно слушал?

Дым выбрасывает окурок за балкон и поворачивается ко мне.

- А почему нет? Очень интересно было, между прочим.

Вот в то, что я делилась с ним своими познаниями в истории, а, вернее, в исторической прозе Яна, - в это я могу поверить. Со мной такое часто бывает.

- А куда бы ты хотела поехать в этом году? - спрашивает Дым.

- Тебе рассказать только о реальном? Или о мечтах тоже?

- О мечтах в первую очередь.

- Ну хорошо. Во-первых, Мексика. Вернее, Латинская Америка. По следам Че Гевары, так сказать.

- По-моему, - говорит Дым нерешительно, - Че Гевара был на Кубе.

- Че Гевара в кубе. Видишь ли, чебато, Эрнесто Гевара родился в Аргентине и в молодости, на мотоцикле проехал по все Латинской Америке. То есть из Аргентины до Мексики. И был восхищен городами майя. Настолько, что посветил одному из них, Паленке, стихотворение. И я вот тоже хочу...

- Посвятить стихотворение... Чему там?

- Паленке, город такой. Один из самых красивых. А есть еще Чичен-Ица, Тулон, Косумель - Остров Ласточек, Цибильчальтун. Тикаль, Ушмаль - это, правда, уже в Гватемале. Вот. А Тулон почему-то есть почти в каждой стране. У нас - Тула, у французов - Тулон, у майя - тоже Тулон или Толлан. Мне кажется, это отголоски легенды о Тулe.

- Что такое Туле?

- Один из зачарованных городов. Считалось, что каждый найдет там то, что ищет. И прежде всего - покой. Ну вот, а майя - вообще одна из самых странных цивилизаций. Когда на землю индейцев пришли конкистадоры, государство майя уже не существовало. Они пережили ацтекскую интервенцию, а потом почему-то оставили свои города. Причем сама народность майя сейчас существует. Только они деградировали настолько, что не помнят древний язык своего племени. Поэтому бедные ученые сами пытаются расшифровать письменность майя. И первым, кто хоть что-то смог расшифровать, был Юрий Кнорозов. Иногда и Россией можно гордиться. Тем более, что Кнорозов из наших.

- Из кого из наших? - удивленно спрашивает Дым.

- Из ворлоков. Типичный чернокнижник, я видела его фотографии. Вот. А потом майя предсказали дату конца света. 2012 год. Так что совсем немного осталось.

Я замолчала.

- А дальше? - спрашивает Дым.

- Ну вот, я опять впариваю тебе всякую историческую ерунду. Мне нужно остановиться, иначе я сейчас перескажу тебе всю книгу Стингла, а потом и Альберто Руса.

- Между прочим, мне интересно, - говорит Дым.

- Правда?

- Конечно. Только почему ты считаешь, что твоя мечта неосуществима? Я не узнавал, но мне кажется, это не так дорого - слетать в Мексику. Гватемалу тебе не обещаю, но...

- Но в самолет ты меня не затащишь. Даже ради Мексики я не полечу на самолете. Вот если на твоей метле - всегда пожалуйста. Но не на самолете!

- И что же делать?

- Давай подождем. Может, скоро всплывет Атлантида, и между ней, Европой и Америкой проложат туннели, как под Ла-Маншем, и можно будет добраться до Мексики на поезде. Или Лемурия всплывет, в Тихом океане...

- Ты фантазерка, - засмеялся Дым, поцеловал меня. - Фантазерочка.

- Ну, вот тогда тебе еще одна моя фантазия. Поехать в Прибалтику и разыскать сестру!

- Эту, как ее, Лауру, из моего сна?

- Во-первых, она не из твоего сна, а вполне реальная тетка.

- А почему это тоже только фантазия? Может, она тоже хотела бы вас найти.

- Она не знает про нас с Ольгой. Я не уверена, что она об отце знает. Ее удочерил отчим, поэтому у нее скорее всего другая фамилия. Да и не думаю я, что она будет нам рада. Представь, у нее, наверное, дети по лавкам, может, даже внуки, своя жизнь. И тут вдруг заявляются две девицы из России: мол, привет, а мы твои сестры, да здравствует сила трех! Боюсь, она совсем даже не обрадуется.

- Погоди, погоди, какие внуки? Сколько же ей лет?

Я хихикаю.

- Лаура, как мама говорит, года с шестьдесят второго, наверное. Так что она старше тебя, Дым. А если Князь у нас уже может скоро стать дедкой, то почему у Лауры не может быть внуков?

- Как же твой отец позволил, чтобы ее удочерили?

- Мама говорит, что он был очень против.

- Я тоже был бы против!

- В этом я не сомневаюсь. Только думаю, что мой отец повозмущался, повозмущался и забыл. У демонов нет родственных чувств. Ты вот свою дочь навещаешь регулярно, а наш отец к нам приезжал только два раза, кажется, за - сейчас, наверное, лет четырнадцать будет. Это нормально?

- Нет. Это ужасно.

- А я не обижаюсь. Я, если честно, не понимаю просто. Особенно, когда вижу, как ты относишься к своей дочери. Хотя, может, если бы все было иначе, я тобой бы не восхищалась так...

- Ну хорошо, если все это - только мечты, то что тогда реальное?

- Реальное, - я замолкаю, пытаясь придумать, куда мне хочется поехать летом.

Оказывается, никуда особенно. Лишь бы вместе с Дымом.

- Реальное... Знаешь, как пускай будет? Куда ты меня отвезешь, там и будет реальное.

Дым смеется.

- Ладно, придумаем что-нибудь.

Из окон Пентагона очень хорошо видно небо. Восьмой этаж, окна выходят на яблоневый сад, рядом нет никаких других высоток, и можно сколько угодно смотреть на голубое в белых разводах облаков небо. Я, вообще-то, совсем не понимаю, зачем, чтобы отдохнуть, нужно куда-то ехать. Я люблю дорогу просто так, саму по себе, сам процесс путешествования. Но если путешествовать только ради того, чтобы потом прибыть в какое-то определенное место Земли, - по-моему, в этом случае путешествие теряет всякий смысл. Ну скажите, парадокс ведь: двигаться ради того, чтобы остановиться?

Вообще-то отпуск - это способ отдохнуть от эмпатии. Пожалуй, единственный, который можно назвать эффективным... А для того, чтобы эффект получился полным, надо уехать туда, где нет людей. На необитаемый остров, хотя там я сойду с ума от нехватки свежей чужой энергии. Парадокс. Как говаривал мой Лавинин, я не могу быть с людьми, но я не могу быть без людей. Я - человек толпы, который не в толпе. И так далее можно извращаться сколько душе угодно.

Единственное, что не давало мне покоя - это церковь Покрова на Нерли. Я была уверена, что путешествие мне приснилось. Но если об этом помнит Дым, если у нас есть фотографии - значит, все было в реальности? Нет, если так будет и дальше продолжаться, мне нужно обратиться к соответствующему специалисту.

Хорошо, хоть Князь когда-то объяснил Дыму мою особенность. Правда, я тогда почувствовала себя полной идиоткой перед любимым человеком, но уж лучше так. По крайней мере, Дым не впадает в панику и не мчится вызывать психиатра, когда я, вынырнув в очередной раз из лабиринта Миров, пытаюсь понять, где я нахожусь и откуда в моей постели взялся темноволосый мужчина с удивительными карими глазами.

Я не умею отличать сон от яви. Не всегда, но иногда это очень неприятно.

Я вынуждена жить на той границе, где явь и сон смешиваются друг с другом и порой невозможно отличить, в каком ты Мире. Иногда, просыпаясь, я рассказываю Дыму или Ольге свои сны, сознавая, что за прошедшую ночь делала это, по крайней мере, пару раз, и с каждым разом все больше забывала подробности того самого, главного, сна...

Иногда мне кажется, что сон - это реальность, потому что в нем иногда нет ничего, что указывало бы на сон, все предельно реально, все буквы читаются, все события лишены фантастики. Зато реальность иногда так фантастична, что поневоле чувствуешь себя заблудившейся в Мире снов.

Иногда я не могу отличить сон от реальности, а реальность от сна. Может быть, когда-нибудь я не выйду из Мира снов в нашу реальность, так и останусь там, и это будет не смерть, а переход в иное состояние.

Что же касается Дыма... С ним все вышло, совсем как в песне...

Она расскажет тебе свои сны

И этим лишит тебя сна.

       БГ

В любом из известных ей миров она была чужой. В любом из известных ей миров она была своей. Она была пришельцем, но умела подстраиваться под любой мир, не меняя ни его, ни своей сущности. Она была человеком, но дикие силы, бушевавшие в ней, делали ее отличной от людей. А эти последние меньше всего обращали внимание на то, что она отличается от них; как никто другой она могла слиться с ними, стать одной из них. И на то время, когда она была с ними, она становилась их душой. Когда она исчезала, о ней забывали, будто ее и не было. И она не грустила, ей никогда не хотелось пробыть в том или ином мире дольше положенного времени.

Гармония миров представлялась ей в виде бесконечной стены из кирпичей, не шара. И путешествовала она по мирам, как комета путешествует по небу: хаотично и слепо, куда Бог пошлет, куда прикажет притяжение звезд и планет.

Бог? За время странствий она встречала Дьявола и всех его аггелов. Она видела Михаила и Гавриила, самых влиятельных архангелов.

Встречалась она и с Христом. Странные, полубезумные взгляды его импонировали ей своей независимостью и сумасшедшей смелостью. А главное - он верил в них и умел заставить поверить других. В разных мирах и судьба его была разной, и дело не всегда заканчивалось распятием. Они встречались как старые знакомые, и она умеряла свой скептицизм, беседуя с ним, хотя к его фанатичным последователям она была беспощадна. Она была согласна с ним, когда дело касалось вселенской Любви. Но сталкиваясь с фанатиками, она забывала об этом, в ней просыпался берсеркер, и она готова была отстреливать их. Асмодею, наверное, было бы смешно, а она действительно негодовала.

Вот только Бога она так и не видела и не знала, существует ли он в действительности, жив он или умер, или просто не желает показываться мелким людишкам. Не встречала она и Антихриста и думала, что он пока не родился.

Да уж, чего только не бывает во сне.

Она то, чем я хотела бы быть. Она то, что я есть. Она то, чем я никогда не буду.

Однажды она встретила человека, путешественника по снам, наблюдателя. В отличие от нее, у него был собственный мир, и он знал о его существовании. А она не могла понять, какой из миров ее собственный, слишком реальны были они все, эти миры. А она с детства привыкла сомневаться во всем.

Чего только не бывает во сне. Но что такое сам сон?

Как его звали? Из вереницы имен одно, самое странное.

Ваткумада, Борис Ваткумада.

Из бездны открытой двери

Появился он в алькове ночей;

И когда его спросили о доме,

Он ответил просто: "Ничей".

Но пока ты видишь свет в этих окнах,

Но пока не услышишь оклика: "Стой!",

И никто не умер, и никто не проклят,

Он будет с нами, он будет с тобой.

Из бездны открытой двери

Он шагнул на этот порог,

И когда его спросили о вере,

Он ответил просто: "Я Бог!"

Но пока молчат эти камни и стены,

Но пока ты видишь, куда ты идешь,

И никто не знает, кто мы и где мы,

Он будет с нами и ему не соврешь.

Из мрака открытой двери

Он принес с собою печаль.

И когда его спросили о главном,

Он промолчал...

Но пока ты слушаешь эту песню,

Но пока хоть секунду веришь в свой взлет,

И никто не умер, и никто не воскреснет,

Он будет с нами и с нами уйдет...

Il descend, reveille, l'autre cote du reve.

V. Hugo.

Когда вдруг понимаешь, что все вокруг летит к чертям - это значит, что пришли они. Это значит, что в твою жизнь вторглись Миры.

Это не обязательно сны. Чтобы увидеть Миры, не нужно также принимать различные допинги или медитировать. Не нужно...

Просто все, что не поддается твоей власти - это Миры. Это даже, по большей части, не связано с твоей жизнью, чаще всего - с чужой. Это те события, когда тебе как никогда нужна власть над реальностью, но такой власти у тебя нет. Когда ты стоишь на месте, а мимо тебя проносятся люди, предметы, земля, и ты не можешь все это остановить, потому что все это подчиняется кому-то другому, а, скорее всего, никому не подчиняется и движется исключительно благодаря какому-то внутреннему импульсу. Например, когда сталкиваешься со смертью, причем смертью не самого близкого человека, потому что в последнем случае горе затмевает возможность осознать вторжение Миров.

А сны - это просто кратчайший путь.

Не удержавшись, он упал на колени. За его спиной раздался вой, переходящий в визг, от которого закладывало уши. Он обернулся: за его спиной по прозрачной тонкой границе между мирами расходились, пульсируя, радужные круги.

Он поднялся на ноги и огляделся. Казалось, ничего не изменилось, все было таким же, как там - но граница была позади. Значит, он вернулся.

Спустя сутки он, кажется, уже пожалел, что вернулся. Не переставая, хлестал ливень. Ветви деревьев и облака закрывали небо, и было не понятно, день сейчас или ночь. Ветер выл в верхушках деревьев, черноту прорезывали яркие вспышки молний. Ветер не проникал ниже, и Кор Аманд почти не чувствовал его ледяное дыхание. Но резкие холодные струи дождя пронзали, словно иглы, листву деревьев, падали на поросшую высоким мхом землю, превращая ее в болото.

У него уже не оставалось никаких мыслей, никаких эмоций - только безумная, бесконечная усталость. Кольчужная рубашка, казавшаяся когда-то такой легкой, теперь невыносимым грузом давила на плечи, длинный меч в ножнах, казалось, стал тяжелее в несколько раз. Боль от раны в плече сначала беспокоила его, но в конце концов он привык и перестал ее замечать, словно и чувств у него не осталось.

Споткнувшись о какую-то корягу, он не удержался на ногах, и упал, и, видимо, на некоторое время потерял сознание. Он пришел в себя от того, что сверху на него падали уже не резкие струи дождя, а целые потоки ледяной воды, словно небо решило наконец-то вылить на землю все, что тысячелетиями держалось про запас. Опираясь о меч, как о посох, Кор Аманд поднялся на ноги. И вдруг увидел...

Прямо перед ним высилась над деревьями гигантская черная тень, еще более зловещая в свете молний. Алые сполохи освещали массивные черные башни, прокалывавшие своими острыми верхушками грозовые облака. Арки окон были темны, блики молний отражались в стеклах, и казалось, что там внутри кто-то машет ему зажженной свечой.

Он без труда понял, что перед ним один из Черных замков, куда лишь немногие знают дорогу, а простые люди могут попасть только в грозовые ночи.

Не раздумывая, он пошел на эту черную тень, увязая в размытой дождем земле. Тяжелая дверь, заскрипев, приоткрылась, пропуская его внутрь, и тут же захлопнулась - он был слишком слаб, чтобы удержать ее, она отвесила ему пинок, и он буквально влетел в огромный, ярко освещенный холл. Плечо тут же отозвалось дикой болью, и он с трудом удержался от крика.

Немного придя в себя, он поднялся и пошел искать лестницу в подвал. Черные замки, видимо, мало чем отличаются друг от друга, поэтому он без труда нашел спуск вниз.

В подвальных помещениях горел свет. В Черных замках так бывает всегда: когда подходишь к ним, их окна темны и страшны, но стоит только войти внутрь, как попадаешь в ярко освещенные залы, будто кто-то только и ждал прибытия гостя и зажег для него тысячи свечей. Только обычно Черные замки пусты.

Кор Аманд нашел нужное помещение. Каменная зала была огромной. Вдоль одной из ее стен тянулись полки со сложенной одеждой и аккуратно свернутыми лоскутами чистой ткани. У противоположной стены высились пирамидки коричневых брусочков - это было древнее шентское топливо для очагов.

В центре помещения в пол была встроена гигантская бочка, обитая железом. К бочке вели две каменные трубы, одна была вделана в бочку у самого дна, другая - почти у самого верха. Нижняя труба была заткнута прочной каменной пробкой. Верхняя труба другим своим концом была встроена в стену, ближе к бочке к ней было приделано железное колесико. Рядом был огромный очаг, над которым висел большой котел. Над котлом спускалась еще одна труба, сбоку которой было пристроено железное колесо. Вокруг очага висели пучки трав, в нишах стен стояли склянки с разноцветными жидкостями, к бочке был прислонен большой, украшенный резным железом ковш.

С трудом отстегнув от пояса меч, Кор Аманд бросил его на пол, потом снял кольчугу, она с легким звоном упала на каменные плиты. Он повернул колесо, приделанное к трубе над котлом, и хитроумный шентский механизм заработал. Вскоре Кор Аманд смог наполнить бочку теплой водой.

Омовение словно вдохнуло в него жизнь. Боль в раненом плече тоже вернулась. Выбравшись из бочки, Кор Аманд обернулся длинным куском ткани, другой кусок разорвал на лоскуты и перевязал рану. Залив огонь водой, он поднял с пола меч и кольчугу и медленно побрел наверх. Он не стал долго бродить по замку, в первых же попавшихся ему покоях он повалился на кровать и уснул.

Когда он проснулся, за окнами было темно. Буря, видимо, прекратилась, ветер стих. Кор Аманд поднялся и направился на поиски кладовой. Утолив голод, он вернулся обратно в покои и снова уснул. Проснулся он уже утром. Сквозь высокие узкие окна замка пробивался яркий солнечный свет, оставляя на каменном полу дорожки. Кор Аманд нашел себе чистую одежду, снова спустился в кладовую, чтобы позавтракать и приготовить еду в дорогу.

Замок все также был пуст, на присутствие гостя никто не откликнулся, но Кор Аманда не оставляло чувство, что он был уже когда-то в этом замке.

Найти выход из Черного замка оказалось сложнее, и он долго плутал по лабиринтам пустынных залов, пока его взору не открылось самое, наверное, огромное помещение этого древнего дворца. В центре зала был сделан алтарь, и Кор Аманд еще от дверей увидел, что на массивной каменной плите кто-то лежит.

Он подошел ближе и остановился, в ужасе глядя на то, что лежало на алтаре. Это было тело молодой женщины; ее руки и ноги были раскинуты в стороны и прикованы к алтарной плите. Ее тело было покрыто странными узорами, которые, по-видимому, были вырезаны ножом, когда жертва была еще жива. Живот женщины был вспорот снизу до грудной клетки, в сердце был всажен нож с рукояткой, увенчанной хрустальным камнем. Женщина была мертва уже давно, по нежной когда-то коже уже расползались трупные пятна, но Кор Аманд узнал ее сразу же. Когда-то, кажется, в прошлой жизни, она угощала их с Мэгэтом вином и говорила о том, что смерть - это не конец, это начало бесконечности. Увидела ли она эту бесконечность?

Он взглянул на нож и почувствовал, как внутри него закипает ненависть. Он знал, чей это нож, он знал убийцу.

Он развернулся и вышел из зала, и почти сразу же коридор привел его к огромным, обитым железом дверям, в которые он вошел пару суток назад. Он толкнул створки и вышел во двор замка.

Ему был нужен конь. Чтобы найти Рэфин, ему было нужно вернуться на развалины Варцланска, но пешим ему туда не добраться. Он представлял примерно, в какой части Рэсского леса он находится. Чтобы добраться до ближайшего селения, где можно купить хорошего коня, ему нужно выйти на дорогу.

Как ни странно, но дорогу он нашел почти сразу же. Широкий утоптанный тракт прямо перед ним поворачивал на юго-восток, именно там были ближайшие в этой местности поселения, и Кор Аманд уже собирался двинуться туда, но остановился. Среди шума окружающего леса он явственно услышал посторонние звуки, и понял, что к нему приближается отряд. Он спешно отступил за деревья, выбрав место так, чтобы видеть дорогу.

Впрочем, предосторожности были излишними. Тех, кто ехал впереди отряда, Кор Аманд узнал сразу же. Мужчина и женщина. Мужчина был в черных кожаных одеждах; из-под свернутого лентой и повязанного вокруг головы платка на широкие плечи спадали темно-каштановые вьющиеся волосы. Женщина казалась хрупкой и маленькой, на солнце ее заплетенные в косы волосы отливали медью. Кор Аманд не видел этого, но знал, что и у мужчины, и у женщины кисть правой руки покрыта искусной татуировкой, скрывавшей клеймо "Раб", сделанное шентами.

Не задумываясь, он вышел на дорогу. Увидев его, ехавший впереди мужчина поднял руку, и весь отряд остановился.

- Приветствую тебя, капитан Дэнамар, - сказал Кор Аманд насмешливо. - Видимо, мы так и будем постоянно сталкиваться в этом лесу. Только теперь я пеший, а ты на коне.

Пират усмехнулся.

- Привет, принц. Тебя уже считают умершим, а ты спокойно разгуливаешь по Рэсскому лесу.

Кор Аманд не успел ответить. Лес внезапно взорвался криками: "Король вернулся!", его окружили люди в варцланийских одеждах, а через секунду толпа расступилась, и он увидел Рэфин с коротко остриженными волосами, а рядом с ней - Дэнджера. Ошеломленный, он недоуменно смотрел на них.

- Рэфин? - неуверенно спросил он, еще не веря своим глазам.

Она улыбнулась, обняла его, и только прикоснувшись к ней, Кор Аманд понял, что она живая, что она не видение.

- Где ты был? - возмущенно воскликнул Дэнджер. - Мы искали тебя по всему Западу!

Вербена повернулась к мужу.

- Кажется, нам надо сделать привал.

Кор Аманд посмотрел на нее.

- Послушайте, Вербена, вы можете провести нас в Черный замок? Здесь неподалеку есть один.

- Пустой? - недоверчиво спросила девушка.

- Не совсем. Его хозяйку я нашел убитой. Я думаю, она шенти...

Пока отряд ехал к Черному замку, Рэфин и Дэнджер рассказали ему, что случилось с Варцланском. Впрочем, ему не нужны были объяснения, он и так понял, что означают остриженные волосы Рэфин и возгласы "Король вернулся!". Варцланийцы привыкли считать его женихом своей принцессы, а раз принцесса стала королевой, значит, он стал королем. Недавно к ним обратились пираты и попросили помочь вывезти шентские машины из Черного замка, принадлежавшего когда-то отцу Вербены. Посылать большой отряд пираты опасались, это могло привлечь внимание шентов, поэтому и попросили варцланийцев о помощи.

Вербена действительно привела их к Черному замку, и Кор Аманд провел их в алтарный зал.

Некоторое время они в немом оцепенении стояли около алтаря и смотрели на изуродованное тело женщины.

- Вы знаете ее, принц Аманд? - хрипло спросил Дэнамар.

- Когда-то давно Мэгэт возил нас с Эглоиром в этот замок. Правда, он не представил ее, но, думаю, они были знакомы давно. Единственное, что он сказал - то, что она шенти.

Разговаривая с пиратским князем, он заметил, как побледнела Рэфин и помрачнел его брат, едва только он упомянул имя нейлиндарского принца.

- Кто же мог убить ее? - Дэнамар снова взглянул на труп.

Кор Аманд промолчал. Он увидел, как взгляд Рэфин остановился на рукояти ножа, и понял, что она узнала оружие. Он мог бы назвать сейчас имя и ответить на вопрос пиратского капитана, но молчал, словно бы тень содеянного человеком, которого он когда-то знал и уважал безмерно, пала и на него.

- Но это же нож..., - прошептала Рэфин, поворачиваясь к нему, но увидев выражение его лица, умолкла.

- Вы знаете, чей это нож, Королева? - настороженно спросил Дэнамар, его рука скользнула на рукоять меча.

Рэфин молчала, глядя на Кор Аманда, Дэнджер тоже молчал, хотя и он, наверное, узнал этот кинжал.

- В чем дело, принц? - спросил пират, и в голосе его послышалась угроза. - Вы знаете, чей это нож?

- Варцланийцы зовут его Дарк, - глухо сказал Дэнджер. - Но на самом деле его имя - Темное Солнце, он шент...

Вербена вздрогнула так, будто кто-то ударил ее между лопатками, и обернулась к ним.

- Темное Солнце? Этого не может быть! Или он не может быть шентом!

- Нет, он шент, - сказала Рэфин.

- Он воспитал нас с Дэнджером, - тихо сказал Кор Аманд. - Одно время я даже считал его нашим отцом... Он шент, и зовут его Темное Солнце.

- Не может быть, - прошептала Вербена, - этого просто не может быть...

Она перевела взгляд на убитую. И Кор Аманд с удивлением заметил, что на ее лице нет больше жалости - только брезгливость и... ненависть. Секунду Вербена смотрела на алтарь, потом повернулась к мужу.

- Мы сейчас же уезжаем!

- Но...

- Мы уезжаем! Ее никто не будет хоронить. Если человек, который ее убил, называет себя Темное Солнце, то ни ее, ни его, если он тоже умрет, ни один шент никогда в жизни не будет хоронить. Она останется здесь, без погребения, без поминовения, у нее уже нет имени, и когда-нибудь и о ней, и о Темном Солнце забудут все!

- Ну нет, - сказала Рэфин. - Мы не уедем, пока ты не объяснишься. И даже если эта женщина вызывает у тебя такую ненависть, мы не уедем отсюда, не похоронив ее и не отдохнув как следует. Мои люди устали, я только что нашла своего возлюбленного и хочу этим насладиться, так что мы остаемся. Если твое упрямство выше твоего благоразумия, вы с мужем и ваши люди можете уезжать отсюда, но мои люди останутся здесь.

Кор Аманд обнял свою возлюбленную, и она замолчала, притихла в его объятиях.

- Объясните же, что все это значит? - спросил он у Вербены. - Вы знаете, кто эта женщина.

Вербена некоторое время смотрела на них, потом отвела взгляд.

- Отец рассказывал мне о падении империи шентов. Незадолго до гибели империи шентами правил король, имя которого легенды не сохранили. У него было двое детей: сын и дочь. Шенты были бессмертны, и потому королевская чета правила уже очень долго, и их дети устали ждать, когда же и они смогут насладиться властью. Они сговорились и однажды вошли в покои родителей с мечами. Конечно, потом было объявлено о несчастном случае, но все поняли, что это обман, что принц и принцесса убили своих родителей, чтобы занять трон. Но никто не возмутился. Подобное случалось раз в несколько сотен лет, и если бы этого не было, жизнь бессмертных стояла бы на месте. Поэтому никто и не возмутился. Но брат и сестра не смогли долго править вместе, у них начались раздоры, кому все-таки принадлежит право на трон. У шентов издавна действовали два закона: закон майората и закон наследования по мужской линии. Поэтому у них и возник спор, кто же будет полноценным правителем империи. Сестра была старше, но принц был наследником по мужской линии, каждый хотел править единолично. Ссоры перешли в открытую вражду. Народ тоже разделился. Одни были приверженцами права майората, другие - права наследника. Началась война. Перевес был то на одной, то на другой стороне, война затянулась, и никто не мог сказать, когда она кончится.

Незадолго до начала войны ученые империи изобрели какое-то оружие, которое нельзя было сравнить даже с теми совершенными машинами, которые шенты обычно использовали во время войн. Это оружие, по слухам, могло уничтожать целые армии, сметать города, - но даже создавшие его ученые не могли точно сказать, какова его настоящая мощь. Его еще ни разу не применяли для войны, потому что никто не знал, какими будут последствия. И когда в очередной раз войска, верные принцу, оказались запертыми в столице, которую осадили войска принцессы, он решил воспользоваться этим оружием. И воспользовался. Легенды говорят, что на месте великолепной шентской столицы осталось выгоревшая пустошь, на которой был только пепел, от людей, их дворцов и парков ни осталось ничего, только пыль и пепел. Сила оружия была такова, что была уничтожена вся империя, уцелели только поселения на побережье океанов. Не осталось ни войска принца, ни войска принцессы. Считалось, что и они погибли...

Вербена замолчала и посмотрела на распятое на алтаре тело.

- Имя принцессы легенды почему-то не сохранили. Говорят, принца звали Темное Солнце, и с тех пор никто из шентов не называет этим именем своих детей.

Дэнамар молча смотрел на жену; остальные тоже молчали.

- Но если этот твой принц - Дарк, то эта женщина - его сестра? - то ли спросила, то ли просто сказала Рэфин.

- Значит, он все-таки добился своего..., - тихо сказала Вербена. - Поэтому никто из шентов не будет хоронить ни его, ни ее. Они прокляты, они развязали войну, уничтожившую почти весь народ. Она не будет похоронена.

- Послушай, - сказал Кор Аманд, - откуда у тебя вдруг такое почтение к традициям шентов? Ты полукровка, шенты убили твою мать. И твоего отца тоже, несмотря на то, что он был шентом. Они заклеймили тебя, сделали тебя рабыней!

Дэнамар шагнул вперед, словно бы желая отгородить жену от локорского принца, но Вербена остановила его жестом, и он не произнес ни слова.

- Мой отец был шентом, и он научил меня гордиться моим народом! Он верил, что если бы не эти двое, империя рано или поздно изменилась бы. Он верил, что когда-нибудь шенты отказались бы от своего порочного образа жизни и обрели подлинное величие и мудрость.

- Что за ерунда! - воскликнула Рэфин. - Шентов не переделать! Шенты - это только зло, и ничего больше! Здесь нечем гордиться, Вербена!

- Послушайте, Королева! - сказал Дэнамар. - Не вам судить, чем может гордиться Вербена...

- Прекратите, Капитан! Может быть, в глазах шентов мой народ, да и ваш народ, кстати, тоже - дикари, но я знаю точно, что мы никогда не допустим такого! - она кивнула в сторону убитой. - Мы так никогда не опустимся! До такой мерзости, до такой грязи!

Кор Аманд старался не смотреть на Вербену. Почему-то он понимал ее. И почему-то чувствовал, что проклятье шентских королей задевает и его тоже.

- Мой отец был шентом, и он не был злым, - тихо сказала Вербена, и в голосе ее была такая гордость, что Рэфин не посмела возразить. - Он не был похоронен с теми почестями, которые заслужил. Почему я должна хоронить с почестями ту, которая вольно или невольно способствовала его смерти?

Ей никто не ответил. Гордо вскинув голову, Вербена вышла из зала, ее муж последовал за ней.

Оставшиеся некоторое время молчали.

- Мои люди похоронят ее, - сказала Рэфин наконец. - Кем бы там она ни была, она не должна покидать этот мир вот так...

Братья молчали. Рэфин снова взглянула на убитую женщину, на нож, торчащий у нее из груди.

- Это не может бросить тень на вас, - сказала она. - Темное Солнце воспитал вас, это правда, но он не сделал из вас себе подобных!

- Дело не только в этом, - сказал Дэнджер. - Мы ведь тоже бессмертны. Я изучил множество свитков, повествовавших об истории народов Литара. Короли сменяли друг друга, но если они были бессмертны, как могли их сыновья сменять их на троне? Одни изводили себя беспутной жизнью, других убивали могущественные демоны, которых они сами и вызвали к жизни, третьих уничтожали собственные дети. Мы такие же, как и Вербена, наш народ мало чем отличается от шентов.

Рэфин пожала плечами.

- Да кто вы такие, чтобы нести ответственность за всю историю вашего народа? Почему деяния ваших предков должны бросить тень на вас? У вас другая судьба, вы - другие, и прошлое вашего народа не имеет к вам никакого отношения!

Кор Аманд посмотрел на нее.

- Может быть, ты права. Скорее всего ты права, Рэфин. Но почему тогда так больно?

И она не нашлась, что ответить...

Но дай нам немного силы, Господи -

Мы все подомнем под себя.

БГ

Спит, никому не нужный,

Город мой, потухший,

Все замело зло.

М. Борзыкин

Трамвай свернул на очередную, ярко освещенную слепящими солнечными лучами улицу. Она была довольно широка и пустынна. Некоторые из зданий, расположенных на довольно приличном расстоянии друг от друга (как это обычно бывает на окраинах города), были не достроены. Во всю ширину дорогу пересекала огромная яма. Трамвайные пути шли прямо поверх ямы, перекинутые, словно мостик, через провал в земле.

Здесь мы вышли. Один край ямы был довольно пологим, и мы спустились на самое дно. Земля, словно ворота, раскрылась перед нами, и мы вошли в подземное царство. Его хозяин уже ждал нас, и он был похож на Борзыкина.

Он принял нас в полутемном уютном помещении, где был накрыт стол, стояли кубки, медные, инкрустированные золотом. В камине горел огонь, хозяин был приветлив.

Потом он повел нас по бесчисленным залам своих владений.

Он толкнул двери первого зала, и мы вышли на берег огромного и красивого болота. И, словно кочки, из мутной зеленой, покрытой ряской воды торчали головы людей: молодых и старых, взрослых и детей, мужчин и женщин.

- Кто это? - спросила я.

Хозяин повернулся ко мне.

- Это охотники за золотом, за сокровищами, любители чужих богатств.

- Твоих?

- Все тайные клады, все сокровища земли принадлежат мне.

И, обернувшись, - Ваткумаде:

- Борис, ты можешь освободить их.

- Почему я?

- Не знаю. Меня попросили, и я разрешаю тебе отпустить их. Они уже достаточно наказаны. Иди же, Ваткумада.

Мой спутник шагнул на болото и дальше, над водой, по воде.

- А тебе я покажу то, за чем они охотились, - сказал хозяин.

И залы следовали одна за другой, забитые драгоценными камнями и прекрасными украшениями, старинными монетами и золотыми слитками. Все это сверкало и переливалось, сияло и слепило глаза, но нисколько не трогало меня. Это было безумно красиво, но я напрасно пыталась найти в себе желание обладать этими сокровищами.

Я не помню, что было в последней зале: изумруды или рубины. Но именно там он сказал:

- Можешь выбрать то, что тебе нравится.

- Ну уж нет, - сказала я. - А потом останусь тут навечно. Знаешь ли, я ценю драгоценные камни за их красоту и магические свойства. Они не принесли бы мне богатство, мне жаль было бы продавать их.

Он улыбнулся.

- Да?

- А вообще, не знаю... Но если ты захочешь мне что-нибудь подарить, я приму подарок.

Не помню, подарил он мне что-то или нет. Скорее всего, нет. И я не жалею, хотя и люблю подарки.

Возможно, это был Белиал.

Раньше драконы были другими. Они нападали на селения людей, убивали мужчин и воровали самых прекрасных девушек. Драконы уносили их в свои каменные дворцы высоко в горах, и никто не знал, какая судьба их ждет, потому что еще никто оттуда не возвращался.

Никто не знал, откуда берутся драконы - потому что люди никогда не видели их детенышей. Говорили, что на земли Литара они пришли откуда-то с севера, но что заставило их покинуть родину, - это оставалось для людей тайной, которую, впрочем, никто и не пытался разгадать.

Драконов боялись, - конечно, боялись, ведь они были сильнее людей, и еще никому не удавалось победить хотя бы одного из них, даже самого слабого. Ужас мешал людям увидеть, как красивы и совершенны были эти существа. Их полет был подобен молнии; их чешуя блестела и переливалась на солнце всеми оттенками черного, зеленого и золотого; их крылья поднимали ветер, сметающий все на своем пути...

Рано или поздно всему приходит конец. И однажды людям надоело жить в постоянном страхе перед драконами. Они собрали большой отряд и отправились в горы: искать логово дракона. Им нужно было убить хотя бы одного, чтобы снова почувствовать веру в свои силы.

Их предводитель, несмотря на молодость, был одним из лучших воинов в тех краях. Он часто охотился в горах и лучше других мог читать следы. Вместе с ним в горы отправилась его невеста. Охотник долго отговаривал ее, но любовь делает женщин упрямыми, и девушка сказала: "Ты можешь запретить мне идти с твоим отрядом, можешь уйти тайно, но никто не помешает мне пойти за тобою следом. Но я не знаю горы и не умею читать следы, поэтому легко могу заблудиться, или разобьюсь, сорвавшись в какое-нибудь ущелье". Охотник понял, что она так и сделает, и разрешил ей идти с ними, полагая, что пусть лучше она будет рядом с ним в относительной безопасности. После ее слов он уже не мог уйти без нее, потому что тогда постоянно думал бы о том, что она одна может погибнуть в горах. Чтобы избавить себя от подобных мыслей, он взял ее с собой.

Не важно, сколько времени они блуждали по горам. Они не знали недостатка в еде - потому что были прекрасными охотниками, и в воде - потому что горы в тех местах изобиловали чистейшими источниками. И в конце концов они достигли цели.

Но люди шли, не таясь, и не думали о том, что драконы могут их заметить. И драконы их заметили. И когда они приблизились к огромной пещере высоко в горах, дракон - хозяин этого горного дворца - их уже ждал.

Он был огромным - много больше тех драконов, которые разоряли селения людей. И еще он был ослепительно белым - люди никогда раньше не встречали таких драконов.

Надо ли говорить, что дракон легко справился с охотниками. Люди сражались храбро, но дракон был сильнее их. Сражение было долгим, и почти все охотники погибли. Только невеста предводителя стояла на поле боя с обнаженным мечом в руке, и дракон медленно приближался к ней, ступая по телам убитых им людей.

Жених девушки был еще жив. Он видел, что дракон идет прямо на нее, но не мог ничего сделать - его раны были тяжелыми, и он не мог даже пошевелиться. Единственное, что он мог сделать, это крикнуть:

- Не смотри ему в глаза! Только не смотри в его глаза!

Действительно, ведь драконам нельзя смотреть в глаза. Их взгляд обладает страшной гипнотической силой. Взглядом дракон может убить человека, а может поработить его волю и заставить подчиняться приказам.

Но девушка то ли не слышала слов своего возлюбленного, то ли была уверена в своей силе, но когда дракон приблизился к ней, она храбро взглянула прямо в его золотистые глаза.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Меч выпал из рук девушки, но она не заметила этого. Ее жених звал ее, но она даже не обернулась на его голос, повторяющий ее имя. Тогда он собрал последние силы и поднялся, опираясь на меч. Но едва он сделал несколько шагов, девушка обернулась, и он с ужасом увидел, что ее глаза тоже стали золотистыми, словно глаза дракона. И, встретившись с ней взглядом, охотник почувствовал, как страшная сила сжимает его сердце, и оно словно останавливается. Он упал, продолжая повторять имя своей возлюбленной; спустя несколько минут он умер.

А белый дракон поклонился своей победительнице.

Говорят, девушка тоже стала драконом. Легенды забыли имена всех ее спутников, но ее имя помнят до сих пор. Ее звали Хорред.

Набеги драконов на Литар прекратились. А спустя некоторое время с гор спустились какие-то люди; с ними пришли драконы, и среди них было много детенышей. И люди, и драконы называли себя детьми Хорред - возможно, так оно и было. И до самой своей гибели люди одного из Пяти Королевств Литара - Королевства Хорред - считали себя братьями драконов.

Когда умерли драконы - умерли почти все хорредины. Уцелевшие ушли в Золотую страну, но ушли живыми лишь наполовину.

В Золотой стране погибли последние люди из народа Хорред.

Последним из них был Гронх.

2. Первое путешествие

Он очутился в роскошной зеленой долине. Высокие горы закрывали горизонт, их вершины уходили высоко в небо, в облака. В самой долине, среди рощ и лугов расположились селения: людей, великанов, карликов. Это был почти мир Толкиена, прекрасный мир. Зеленые деревья, трава и кустарники, ослепительно синее небо, золотое солнце и белые облака. Легкие маленькие домики, с белыми стенами и коричневыми крышами, терялись среди этого великолепия.

В одном из таких домиков жили мы с сестрой.

В этой стране не было принято запирать двери, да и красть-то было нечего. В выкрашенных белым комнатах не было почти никакой мебели: стол, кровать, шкаф, пара стульев. Зато было просторно и просто. Зато за домом был премиленький садик.

Так что Пинни привел Ваткумаду прямо к моему домику.

Почему-то казалось, что небо над нами стеклянное, а деревья вокруг - декорации. Воздух был серый. Асфальт перекрестка и тротуаров девственно чист, ни пылинки; не было ни машин, и дома... А были ли дома?

Кажется, все-таки были.

Под деревьями - серая толпа. Может, что-то случилось, а может, и нет. Мы подходим.

Мы? На мне было длинное бордовое платье с черными цветами. Когда-то я ходила в нем на выпускной, хотя на самом деле оно не мое. Мне неловко, что оно такое яркое, хотя сверху на мне надет серый плащ. А вот с кем я была? С мужчиной? С женщиной? Одна?

Нет, вроде не одна. Зачем мы туда пошли? Кажется, мы просто шли и наткнулись на толпу, и вот мы пытаемся протиснуться сквозь нее, чтобы продолжить свой путь.

И вдруг толпа расступается, образуя круг, и мы (или я?) оказываемся в первом ряду, и черной молнией в круг врывается парень в черной ковбойской шляпе, не такой, как у героев спагетти-вестернов, в настоящей ковбойской шляпе с прямыми полями, в черном длинном плаще, явно ему не по размеру. Раскинув руки, словно для распятия, он начинает что-то говорить. Я не помню, что он говорил, но что-то хорошее, хотя, может, неправильное, но он был так убедителен, так восторжен, что ему хотелось верить.

Выстрел. Он падает, шляпа отлетает под ноги толпе, светлые волосы кажутся еще ярче на сером асфальте. Толпа удовлетворенно расходится.

Я опускаюсь на колени перед распростертым на асфальте телом, торопливо, путаясь, расстегиваю плащ у него на груди... Красные пятна по белому полотну рубашки. Я не знаю, чем помочь ему. Я кладу его голову себе на колени. Его серо-зеленые большие глаза широко раскрыты, но я не знаю, видит ли он меня. Странно, но мне кажется, будто я знаю этого парня давно, будто его боль - это моя боль. Так, наверное, чувствуют родственную душу в случайном прохожем.

Я знаю, что он жив, его сердце еще бьется.

Они еще здесь; толпа поредела, но все еще окружает нас безмолвною укоризненною стеной.

Откуда-то появляется телега. Здесь, в центре цивилизации?

Меня грубо отталкивают, и толпа тут же оттесняет меня от молодого человека. Несколько рук поднимают тело парня, швыряют на деревянное дно телеги.

Расталкивая людей, я пытаюсь выбраться из толпы, я должна ехать с ним, потому что иначе его повезут не в больницу. Не знаю, куда, но точно не в больницу. Может, просто вывезут за город и там оставят. Но люди вокруг суетятся, толкаются, путаются под ногами, и когда я, наконец, вырываюсь из толпы, телега уже далеко.

Я срываю с себя этот проклятый серый плащ - люди вокруг шарахаются от яркого цвета моего платья - и бросаюсь следом. Но на шпильках тяжело бежать, и телега едет слишком быстро...

И вдруг, зажимая рукой рану, парень с трудом поднимается. И вот он уже стоит в этой телеге, широко расставив ноги; светлые волосы растрепаны, черный расстегнутый плащ развевается на ветру; одна рука прижата к груди (и кровь течет сквозь пальцы), другую руку он протягивает вперед, словно зовет меня.

Телега удаляется, но я еще долго вижу невысокую фигуру в черном распахнутом плаще. И я бессильно падаю на колени на серый чистый асфальт...

Но меня ждут трамваи вечернего города, незнакомого и родного... Прощай!

Оставайся золотым...

Дым не спал. Когда я открыла глаза, он лежал на спине, глядя в потолок.

- Дым, что с тобой?

- Спи, - говорит он тихо. - Все в порядке.

- Тебе что-то приснилось? Мне показалось, ты звал меня...

Он молчит, и я понимаю, что права.

- Дым?

- Ну... Да, приснилось, - говорит он неохотно.

- Рассказывай!

- Это... очень неприятный был сон.

Я сажусь на кровати рядом с ним, глажу его по груди. Он задерживает мою ладонь.

- Дым, - говорю я. - Есть сны знаковые, а есть просто сны. Если тебе приснилось что-нибудь плохое, лучше рассказать, тогда точно не сбудется.

Он морщится, словно от боли.

- Но все было так реально! Скажи, у тебя есть сестра?

- Ну да, Ольга. Ты что, забыл?

- Нет, старшая?

Некоторое время я молчу, по-прежнему нежно поглаживая его по груди, по плечам. Предчувствие чего-то нехорошего...

- Да... Лаура. Где-то в Прибалтике. Дочь отца от первого брака. Мы с ней даже незнакомы.

- Вот так... Откуда я мог это знать?

- Ниоткуда..., - соглашаюсь я.

Просто он видел мой сон. Он так часто говорил: "Малыш, я хочу попасть в твои сны. Возьми меня в свои сны". И вот, пожалуйста, попал. Но принесло ли это ему успокоение? Он рассказывал мне мой собственный сон, деталь в деталь, за исключением того, что мог видеть и чувствовать только он.

- Я помню толпу... Что-то вроде суда Линча, так это, кажется, называется... Я не знаю, куда они волокли меня, я помню только удары и боль... Словно все было по-настоящему... Потом я увидел тебя, ты стояла и смотрела на все это... И я знал: ты можешь их остановить, можешь помочь мне, кажется, я звал тебя, но ты не слышала... Потом ты взмахнула рукой, и они исчезли, мы оказались в каком-то коридоре... или что-то вроде того. Мне было очень больно, настолько, что я не мог даже произнести твое имя... А потом темнота, а когда я снова оказался в этом коридоре, тебя уже не было. Я знал, что тебе меня жалко, но ты... Я чувствовал, ты боялась меня! И ... ты так и не подошла ко мне...

Я молчу. Что тут говорить? Мне даже немного страшно. Значит... Значит, это все-таки был он, и я снова не подошла к нему. Потому что думала, что он в чем-то виноват передо мной, виноват во всем, что происходило с нами? Виноват? Не слишком ли сильное слово? Но, кажется, я не боялась его... Или все-таки боялась?

- Ну да, это правильно..., - говорит Дым, словно прочитав мои мысли. - Правильно... Наверное, я слишком много боли причинил... всем, кого люблю... или любил...Всем. Но Леночка, я ведь никогда и никому не хотел ничего плохого, правда... Я думал, что все делал правильно...

Он судорожно вздыхает, словно ему не хватает воздуха, и мне становится жалко его.

- Леночка... Я хотел бы, чтобы все иначе... было... Все... Вся жизнь... Я иногда думаю, что если бы делал все иначе, всем было бы лучше, понимаешь? И особенно - тебе... И я не знаю, смогут ли... сможете ли вы простить меня...Прости меня, детка, прости меня, пожалуйста...

Понимая, что мое молчание причиняет ему боль - молчание, словно признание вины, я наклоняюсь над ним, провожу рукой по его щеке.

- Дым, ну что ты такое говоришь! Что ты кому сделал? За что ты прощения просишь?

- Я... Я не знаю...

- Может, это все остальные должны просить у тебя прощения? За то, что мы слишком редко говорим тебе, что любим тебя?

Дым ловит меня за руку.

- Детка, детка... Разве ты никогда не думала, что я испортил тебе жизнь? У меня же все всегда идет на так... Все... Я же читал все-таки твою книжку... Я столько боли причинил тебе... Но я же не хотел, ты веришь? Да и сейчас...Я же не тот, за кем можно, как за каменной стеной! Ты терпишь мои депрессии, срывы. Возишься со мной, как с ребенком! Я же ни дня не могу прожить без тебя! Но как же ты все это терпишь!?

Думала. И, наверное, слишком часто, вот он и прочитал мои мысли, это он умеет. Но ведь это не значит, что я не люблю его? И что сказать ему? Правду? Но от правды ему будет только больнее. Врать?

Дым садится на кровати.

- Господи, Леночка, что же ты молчишь? Что же...

Не договорив, он закрывает лицо руками.

- Дым, - говорю я нерешительно, - Дым, успокойся...

Я отвожу его ладони от лица, обнимаю его, снова чувствуя всем телом тепло его большого сильного тела. Не знаю, думать можно ведь что угодно, но я, кажется, люблю его с каждым днем все сильнее и сильнее, это становится похоже на манию, на болезнь. Я глажу его по широкой спине, по шелковым вьющимся волосам, наслаждаясь каждым прикосновением. Дым молчит, только вздрагивает иногда, как после истерики, судорожно втягивая в себя воздух, прижимаясь ко мне всем телом.

- Счастье разное, правильно? Рядом с тобой я счастлива... Я так счастье понимаю. Дым, мне тоже без тебя не прожить, понимаешь? Ты тот, кто всегда рядом. Я же боюсь жить, Дым, а ты обнимешь меня - и все, мне больше ничего не нужно, ни утешений, ни расспросов, я знаю, что ты есть у меня и от этого мне хорошо, я счастлива, Дым. Ты - мой мир, моя жизнь, ты единственная причина, почему я до сих пор живу на этом свете. Если я и обижаюсь иногда на тебя, это не значит, что я не люблю тебя...

Он только сильнее прижимает меня к себе. Я продолжаю ласкать его, как гладят маленьких детей или животных, когда им страшно, и Дым совсем затихает, прижавшись ко мне.

- Давай спать, Дымушка...

Он неохотно отпускает меня, я тяну его к себе, чтобы он лег, чтобы я смогла снова прижаться к нему и попытаться прогнать этот страх из его сердца.

- Детка, я покурю только..., - говорит он тихо.

Но остается сидеть на кровати, даже не делая попытки подняться.

- Дым, - я касаюсь его плеча, заглядываю ему в лицо. - Дым? Что с тобой?

- Малыш... я не знаю, что происходит... Мне кажется, я схожу с ума, я боюсь... И сны эти еще, когда просыпаешься среди ночи от ужаса... Как вот сегодня... или три дня назад... Мне приснилось тогда..., что я проснулся в совершенно незнакомой квартире, рядом - совершенно незнакомая женщина. Она улыбается мне, называет по имени, целует... А я не могу понять, кто она, зачем... Даже имени ее не помню. Я помню тебя, твои руки, вкус твоих поцелуев, твой голос. Я помню, что ты была... была рядом. Ну вот, я, как дурак, мечусь по квартире, ищу тебя, или хоть что-нибудь, что могло бы сказать, что ты где-то рядом, что ты существуешь... А она, та девушка, плачет, говорит, что любит меня... Я проснулся, что называется, в холодном поту. Ты спала. Мне было так страшно, что я даже не смог встать и пойти покурить... Мне захотелось спрятаться, накрыться с головой одеялом, как ребенку, потому что стены словно сдвигались... Тогда я обнял тебя, прижал к себе. Ты не проснулась, но я обнимал тебя, и страх как-то прошел. Я слушал твое дыхание, как бьется твое сердце рядом с моим... И это было так хорошо... Все эти дни... когда ты уходишь куда-нибудь, или я уезжаю... у меня сердце сжимается от страха, что я тебя больше не увижу. Я боюсь, детка, что если выйду сейчас из комнаты, все исчезнет... все... И ты тоже.

И пока он говорит это...

Наверное, я знаю, в чем тут причина. Иногда любовь становится болезнью. Нет, не манией, а именно болезнью. Я понимаю: да, я влюблена, а любовь слепа, и я, видимо, все-таки идеализирую Дыма, но... Он не может не любить, и его любовь - это цунами, и утонуть в ней очень легко. И если Дым любит кого-то - то любит безумно, всей душой, всем сердцем и, как Билли Кидд, все сделает для этого человека. В каких бы отношениях он не был с Келпи в тот или иной период, Дым никогда не простит человека, который обидел его брата. Это и смешно и трогательно одновременно; и я очень часто наблюдала, как Дым просто расцветает от счастья, когда Келпи говорит о нем что-то хорошее, или когда кто-то говорит что-то хорошее о Келпи... Собачья такая манера... Как собака виляет хвостом, когда ее хвалит хозяин... Собаки ведь если любят, то действительно все сделают для своего хозяина...

Но любовь Дыма настолько же эгоистична, насколько сильна. И если он любит - он ждет и от других такой же сильной любви в ответ, и когда видит, что его любят не так, как он ждет, он чувствует себя брошенным, обижается, злится...

Я перебираюсь к нему на колени, целую его глаза, нос, губы.

- Малыш, мне страшно, - бормочет он словно в бреду. - Я слишком долго ждал, слишком долго искал... Я не могу потерять тебя, Леночка, тебя, твою любовь... Малыш, что со мной?

- Это пройдет, вот увидишь. Ты только не верь этим снам. Они только сны, только отражение твоих страхов, поверь мне, я-то знаю. Это пройдет.

- Только пожалуйста, Леночка, не отдавай меня в больницу. Я знаю, я болен, но я умру там, умру... без тебя...

Я заглядываю ему в глаза.

- Эй, в какую еще больницу?

- Ну... в психушку...

Я беру его лицо в ладони. Он смотрит на меня совершенно безумными глазами, я вижу в них страх и боль.

- Дым, ну, что ты такое говоришь?! Какая больница? Ты не болен. И никуда я тебя не отдам. Никуда и никому! Я сама умру без тебя, слышишь? Успокойся, Дым, успокойся.

Он вздыхает, судорожно прижимает меня к себе.

- Прости меня, Леночка, - говорит он тихо. - Я действительно чушь несу... Прости, малыш.

Я снова глажу его по голове, пытаясь успокоить. И ему не нужно, на самом деле, что-то объяснять мне, потому что я знаю и так, что он сейчас чувствует. И в этом все дело, надо не понимать, а знать.

Я не знаю, где кончается жалость и начинается любовь. Говорят, у русских женщин всегда так: любовь-жалость. Пусть. Раньше я думала, что такая любовь унизительна. Теперь все иначе - почему-то теперь я сомневаюсь в том, в чем раньше была уверена. В том, что такая любовь унизительна.

- Ну что? - спрашиваю я, заглядывая в его глаза. - Пойдем-ка покурим-ка? Или вот что - кури здесь!

- Нет, малыш, ну, что ты, - говорит Дым смущенно. - Это же пассивное курение... Ты же не куришь, девочка... Я не хочу, чтобы ты дышала дымом...

- А кем, по-твоему, я дышу?

Слова вырвались у меня почти неосознанно. Дым какое-то время смотрел на меня, будто их смысл не доходил до него, а потом прижал меня к себе с такой силой, будто кто-то собирался сейчас отнять меня у него.

- Дым, что ты! Ты меня задушишь!

Он немного ослабил объятия, принялся целовать меня, повторяя одни и те же слова о любви:

- Детка, я люблю тебя, люблю...

В конце концов мы все-таки идем на кухню - вместе. Я усаживаюсь на табуретку, Дым открывает форточку. Повернувшись к окну спиной, он раскуривает сигарету. Я смотрю на него, и мне хочется обнять его, прижаться к нему и снова чувствовать его тепло всем своим телом.

Я смотрю, как тает сигарета в его пальцах. Ну что ж... Я подхожу к нему, прижимаюсь к его плечу.

- Дым, я вернусь сейчас в спальню. А ты докуришь и придешь. Только не сразу, чуть-чуть подожди...

Он отстраняет меня, и, взглянув на него, я вижу в его глазах растерянность... и боль.

- Леночка, пожалуйста...

- Дым, иначе страх не уйдет. Ты только верь, что все будет хорошо - и я буду верить. И все будет хорошо.

Приподнявшись на цыпочках, прижав ладони к его щекам, я целую Дыма - но он словно окаменел или впал в ступор.

- Я жду, - говорю я.

И ухожу.

Ложусь на кровать и начинаю считать секунды... Но на стопятидесятой сбиваюсь... Он должен сейчас прийти, должен. Некоторое время я лежу в постели, глядя в потолок и слушая стук собственного сердца - кажется, вот-вот, и оно выпрыгнет из груди. Он не придет. Сейчас он откроет дверь и войдет в спальню - но это будет другая спальня, не та, где я. Господи, что за бред?! Нет, нет и нет!

Я вскакиваю с постели - и в этот момент дверь открывается.

- Господи, Дым!

Я бросаюсь ему на шею, в исступлении целую его лицо, любимый мой, любимый... Он тоже говорит что-то, но я не разбираю слов, только безумие, губы, ищущие губы, страстные прикосновения рук. Он здесь! Дым здесь, со мной, он не исчез! Боже мой...

И страх меняется в страсть, мы валимся на кровать, продолжая целовать друг друга, Дым, обычно такой нежный и ласковый, сейчас почти груб, но меня это устраивает, и если бы было иначе... Иначе и быть не может сейчас! Никаких медленных ласк и упоения прикосновениями к телам друг друга, быстрее, быстрее, быстрее... Под тяжестью его тела я словно растворяюсь в этом безумии, повторяя его имя, как вода, я люблю... Я люблю!

Какое-то время мы приходим в себя, по-прежнему лежа поперек кровати. От его жадных поцелуев у меня немного болят губы, о чем я сообщаю ему. Дым хихикает и говорит, что и у него тоже. Нет, мы определенно сошли с ума!

- Нет, Ленусь, - говорит Дым. - Мы просто доказали себе, что живы.

Я приникаю к его плечу, беру его за руку, прикасаюсь губами к мягкой ладони.

- Да уж, доказали...

Дым притягивает меня к себе, заставляя прижаться к нему всем телом.

- Ты ведь тоже боялась, - говорит он тихо. - Того, что... Что я не войду в комнату, то есть, войду, но не в эту...

- Видимо, нам надо в одну палату...

Спать совершенно не хочется, какой уж тут сон! Мы просто лежим на кровати рядом друг с другом и смотрим в потолок. Потом Дыму захотелось курить.

Но я уже сама не хочу, чтобы он покидал опять нашу такую чудесную постель.

- Нет уж, тут кури!

Он пытается протестовать, но я вручаю ему пачку сигарет и зажигалку.

- Кури, я сейчас пепельницу принесу!

- Малыш, ну что ты, правда...

- Я так хочу!

Я иду на кухню, совершенно уверенная, что уж я-то смогу вернуться в любое помещение. Достаю из холодильника бутылку красного вина, которую мы распечатали накануне и, прихватив пепельницу, возвращаюсь обратно. Но у дверей спальни почему-то останавливаюсь... На секунду.

Дым лежит все так же поперек кровати, подушки по-прежнему валяются на полу, он не поднял их, впрочем, в такой разгромленной постели, видимо, есть особый кайф. В комнате прохладно: он открыл форточку, и осенний холодный ветер вполз в комнату, разгоняя квартирное тепло.

- Вино? - спрашивает он несколько удивленно. - Кажется, я тебя окончательно развратил, ребенок.

- Я не ребенок, - говорю я капризно.

Забираюсь к нему на кровать, разливаю по бокалам вино. Дым улыбается мне в полутьме утренней комнаты, курит, изредка стряхивая пепел в стеклянную плошку. Я пью вино, сидя по-турецки рядом с Дымом и смотрю на него. И почему-то именно сейчас мне кажется абсолютно ирреальным наше присутствие здесь, рядом, в этой комнате. Я смотрю на лежащего на кровати мужчину, и мне почему-то кажется, что он - всего лишь мой сон, что он растает, как тает в его пальцах сигарета. Дым курит, пьет вино, по-прежнему не поднимаясь, свободно раскинувшись на кровати, он наслаждается, кажется этой тишиной и покоем. И мной?

Видимо, я сумасшедшая в большей степени, чем Дым: он боится, что вернувшись в комнату, не найдет там меня, а я боюсь, что он исчезнет, когда он рядом со мной...

Дым забирает у меня бокал, ставите его на тумбочку, рядом со своим.

- Иди ко мне, Ленусь, иди сюда.

Я послушно ложусь рядом с ним, от проникающего в комнату ветра его кожа стала приятно прохладной, наверное, и моя тоже. Я кладу голову ему на грудь, так, чтобы слышать биение его сердца.

- Ты счастлива?

- Конечно. Почему ты спрашиваешь?

- Потому что я безумно счастлив. И хочу, чтобы и ты была также счастлива со мной, как я - с тобой. Я люблю тебя, девочка, я тебя очень люблю, ты - моя жизнь, малыш, ты все для меня... Ты веришь мне?

- Конечно...

Как могли свобода и независимость так легко покинуть меня? Все, что мне нужно сейчас - это быть рядом с ним и когда ему плохо, и когда ему хорошо. И знать, что я нужна ему...

Забавно, что это случилось именно со мной - и где же был мой цинизм? Впрочем... Как там говорится? Цинизм как высшее воплощение чувственности?

Я не жалею, что все так случилось, что я разом лишилась свободы и независимости. Я не хочу возвращаться в ту прошлую жизнь, хотя там и было спокойнее...

Она проснулась, протерла глаза. Я сидела в кресле рядом с ее кроватью.

- Привет.

- Привет-привет, - она села, кутаясь в одеяло. - Ты с ума сошла. Знаешь, который час?

- Три ночи. Самое время для меня.

- Ну разумеется!

Маргарита потянулась за сигаретами.

- Дай и мне одну, - сказала я.

- Ты же не куришь, - она протянула мне пачку.

- Ну, во сне-то можно!

Мы закурили.

- Слышь, Марго, что ты знаешь о Ваткумаде?

Она хихикнула.

- Он думает, что он один из.

- В каком смысле?

- В романтическом.

- Ясно. Что он за человек?

- Так себе. Думаешь, я его очень хорошо знаю?

- Вы же давно знакомы...

- А, можно всю жизнь прожить с человеком, и так его и не узнать. Тем более Ваткумаду. Он полжизни проводит во сне, как медведь.

- Он путешествует, Марго.

- Мы вроде тоже. Но не днем же. Когда в наших мирах наступает ночь, мы ложимся спать и отправляемся в путь. А он, дай ему волю, всю жизнь проспит.

- Если бы еще знать, какой мир мой...

- Да ну тебя, это поза.

- Это миф. Я придумала, что мир, в котором я живу, это не мой мир.

- И давно?

- Лет десять назад.

- А зачем? Тебе плохо в твоем мире?

- Мне нужен идеал. Хотя против того, в котором я родилась, я ничего не имею. Просто мне не хватает путешествий, приключений, понимаешь?

- Приключений ей не хватает. Пройди в полночь по кладбищу - вот тебе и приключение.

- Это слишком просто. Я не боюсь ни темноты, ни кладбищ. Наоборот даже.

- Зато наткнешься на местных сатанистов. Если живой от них уйдешь, можешь считать приключение удачным.

- Ну, во-первых, к Сатане они не имеют никакого отношения. Вернее, он к ним. Во-вторых, мне кажется, кто-то меня бережет. Но

вообще-то, Марго, я не хочу, чтобы ты или кто-то еще думали, что я пытаюсь уйти от реальности, сбежать. С этой реальностью я вполне лажу. А с той... Туда я хочу попасть после смерти. Остаться там навсегда.

- Это будет кошмар. Хуже ада.

- Откуда ты знаешь? Ладно, давай оставим этот разговор и вернемся к Ваткумаде.

- Ваткумада. А что Ваткумада?

- Пожалуйста, Марго. В кои-то веки встретились две приятельницы: можем мы поболтать о парнях?

- Для меня это пройденный этап, знаешь ли. Я сто лет его не видела, а тут пару дней назад столкнулась с ним у Элл. И ничего не почувствовала, представь, ни радости, ни досады. А ведь он меня бросил, и я даже ненавидела его когда-то.

- Ясно. А Элл - это гадалка?

- Да. Знаешь ее?

- Имела глупость познакомиться с ней. А тут узнала, что она видела тот же сон, что и я. Убить ее мало.

- Она же не виновата. Ты сама ее придумала.

- Ладно, провались она... Мне пора, Марго.

Я встала и пошла к дверям, вон из комнаты.

- Погоди! - крикнула Маргарита мне вслед. - Чего это тебя интересует Ваткумада?

- Встретилась с ним пару раз.

- Ну и?

- Кажется, я частенько буду теперь посещать ваш мир.

Автобус остановился, кажется, даже посреди города, на какой-то узенькой улочке, типичной для глубокой провинции, среди каменных домов, делавших это место подобием цивилизации.

Я вышла, вытащив за собой тяжелую дорожную сумку. Автобус фыркнул презрительно и исчез в белой полупрозрачной пелене тумана.

Улица была пуста, словно город давно вымер. Не то, что людей - ни кошек, ни собак, ни даже птиц. Абсолютная белая пустота, грязноватые сугробы, серые унылые дома - и никого вокруг. Может, где-то в окнах свет и горел, но мне этого не было видно. И от этого безмолвия и пустоты почему-то было жутко. Тем более, что и утро было жутким, туманным, без солнца - жуткое зимнее утро.

Я была здесь чужой. Вы никогда не замечали, как обострены отношения "свой-чужой" в маленьких провинциальных городах? Я никогда не чувствовала себя чужой в огромной суматошной Москве. И меня там никто не считал за чужую, я думаю. В Москве каких только чудиков нет - и все сойдут за "своих". Но провинция - другое дело. Там слишком мало людей, и потому каждый приезжий - на виду. Кто это? Когда я захожу в "Элину", я здороваюсь с продавцами не потому, что я их знаю, а потому, что там работают очень милые девушки, и когда входишь в магазин, и там никого, кроме продавцов, больше нет, как-то само собой получается поздороваться. И они отвечают не потому, что знают тебя, а потому что того требует стиль магазина. А в провинции здороваются с продавцами, поскольку все друг друга знают, и когда заходишь в магазин - особенно, если ничего там не покупаешь, просто посмотреть - все взгляды обращаются на тебя: это еще кто? зачем это оно пришло?

Так что нет ничего романтичного в том, чтобы оказаться в полном одиночестве посреди заснеженной безлюдной (и даже людной) улицы чужого города, совершенно не зная, куда тебе идти.

- Привет, - услышала я за спиной.

Я обернулась. Рядом со мной стоял молодой мужчина в камуфляже, но без знаков отличия. Некоторое время я смотрю на него, пытаясь сообразить, как он оказался здесь и почему именно он? То есть, если знать, что это - сон, тогда все было бы понятно. Но я-то не знаю, что я в Мирах, что для Миров обычно.

Он принадлежит к тем людям, про которых никогда не скажешь, сколько им лет. Ему может быть и сорок, и двадцать, но сейчас ему - я даже могу сказать точную дату его рождения - за сорок, и он - один из культовых персонажей поколения "икс". У него круглые карие глаза того бархатного цвета, какие бывают у цыган или индейцев. Он красив - и красота эта немного женственна, он может быть прелестным, немного наивным ребенком, такой куколкой - и запросто может набить морду любому, кто ему не понравится, и разгромить номер в гостинице. Он может быть любым - может быть вполне реальным воином, настоящим мужчиной, как говорится, может быть гламурным красавцем, таким муркоковским Демпси, гоняющимся за драконом в Англии начала прошлого века, может быть загадочным незнакомцем, может быть принцем, может быть парнем по соседству - как уж ему захочется.

Сейчас его уж точно не назовешь куколкой, и на шее у него татуировка - паук, и паучьи лапки немного заходят на гладко выбритый подбородок.

- Здрасьте, - говорю я.

Он забирает у меня сумку, словно мы знакомы сто лет, словно именно его я тут и ждала. И мы идем к домам, к кирпичным трехэтажкам, окруженным низким палисадником, кое-где выглядывающим из высоких сугробов.

Он остановился перед дверью в квартиру на втором этаже.

- Где мы? - осторожно полюбопытствовала я.

- Это что-то вроде конспиративной квартиры, - он посторонился, пропуская меня внутрь. - У нас в каждом городе есть такая. Что-то вроде твоего Убежища.

Он знает про Убежище?

Квартира пуста. Это понятно сразу, как только мы входим. Небольшая прихожая в коричневых тонах, на полу - полосатый половичок, немного по-деревенски, но очень опрятно. Две комнаты, кухня, ванная и туалет. Кое-где, на вешалках, на тумбочках - чьи-то вещи, словно хозяева вдруг куда-то исчезли, а вещи остались.

- Осматривайся пока, а я пойду поставлю чайник, - говорит он и скрывается в кухне.

Комната - гостиная, то есть - слишком заставлена вещами. Диван, стенка, кресла, книжный шкаф, столик, еще какая-то тумбочка. В шкафах - чужая одежда, книги, кассеты.

Он возвращается, усаживается в кресло.

- Один момент хочется прояснить, - говорит он. - Ты, как я понимаю, в этом Мире меня не знаешь?

Я молчу. Не то, чтобы я его не знаю. Очень даже знаю. И имя, и фамилию, и даже род занятий. Но что-то не похоже, чтобы он тут был американцем. Или даже просто актером. Поэтому я только пожимаю плечами - пусть понимает, как хочет.

- Понятно. Тогда представлюсь. Паука видишь? Меня все так и зовут - Паучок. Можешь и ты меня так звать.

- Как скажешь. А ты меня знаешь?

- Конечно. Ты Ланон Ши, мы часто работали вместе.

Ни хрена себе! Работали вместе! Но возражать я не стала - может, конечно, он принимает меня за какую-то другую девушку, но он знает про Ланон Ши.

- Тот парень у озера - он тебе кто?

Я молчу, совершенно не зная, что я могу ему на это ответить, потому что озеро - это только мой сон, и никто другой не может задать мне подобный вопрос, если, конечно, он не был в моем сне и помнит об этом, что невозможно по определению. Ну, или если я сама ему обо всем рассказала, но ему - Паучку - я ничего такого рассказать не могла, потому что вижу его вот так, лицом к лицу, первый раз.

Поэтому я молча смотрю на него, понимая, что выгляжу полной дурой перед фантастическим красавцем. Обидно, черт побери!

- Или ты еще не была у озера? - видимо, мое изумление нисколько его не удивило.

- Была, - тихо говорю я.

- А меня не помнишь? - но он все равно не удивлен, словно бы ничто на свете не может его удивить.

- Нет. Но догадываюсь, что ты мог там быть. Там были какие-то люди в камуфляже... Ты был среди них? Или среди террористов?

- Среди первых. Странно, что ты меня не помнишь. Ты же сама нас вызвала.

- Я? Кого это вас? Никого я не вызывала!

- Нас могут вызвать немногие, и среди них - ты. Но появиться мы можем не во всех мирах. Вот так.

- Кто вы вообще такие? Небесный ОМОН?

- Ну, можно и так сказать. Пожалуй, очень верное определение.

- И кому вы подчиняетесь? Богу? Или противоположной стороне?

- Людям. Ни та, ни другая сторона не имеет к нам отношения. Мы сами по себе.

- То есть, вы тоже люди?

- Были когда-то. Теперь у нас несколько иной статус, если учесть, что мы мотаемся по Мирам и в результате вынуждены жить почти вечно.

- А что входит в вашу компетенцию?

Он чуть улыбнулся.

- Мы там, где жарко. Точнее не определить.

- Ясно.

Хотя ничего мне ясно не было. Миры мирами, но встретить человека, которому место исключительно в фантастическом романе...

- Ты так и не ответила на мой вопрос.

- Ну да. Тот парень у озера...

- Твой любовник?

- Скажем так, я думаю, что люблю его. Это не одно и то же.

- Почему ты не осталась? Убежала, потом вообще исчезла, я так думаю, ушла из Миров?

- Проснулась... Не знаю. Зачем было оставаться? Я сделала свое дело, и больше никому там не была нужна. Я не люблю быть ненужной.

- У тебя комплекс неполноценности?

- Я бы сказала, комплекс ненужности. Поэтому я стараюсь быть там, где я точно нужна, пусть даже и на несколько минут.

- Он, между прочим, пытался догнать тебя. И если бы ты не исчезла так быстро...

- Представляю себе эту картину! Между прочим, в том сне мы с ним были незнакомы. Так же, как и в реальности.

- Неправда. Он назвал тебя по имени.

- Это невозможно. И я ничего такого не слышала. Дым в том сне меня не мог назвать по имени.

- Его зовут Дым? - на этот раз я услышала в его голосе удивление.

- А что?

- Просто я знаю его под другим именем.

- Бывает.

Действительно, бывает. В Мирах может быть все, что угодно, ты можешь быть уверена, что разговариваешь со своей старинной подругой, хотя выглядит она в твоем сне совершенно не так, как в действительности. Да что там подруга, иногда во сне посмотришь в зеркало и себя не узнаешь.

На кухне подал голос чайник, мы совсем забыли про него. Но газ в некоторых квартирах этого города идет плохо, поэтому вода может закипеть и через полчаса, и даже больше. Паучок принес чашки и бутерброды на тарелке.

- Холодильник там набит под завязку. Все - твое, берешь, что нравится и в каком хочешь количестве.

- Можно подумать, я много ем! - возмутилась я.

- А я этого и не говорил. Я имел в виду, что обо всем позаботился.

- Спасибо.

- Не за что. Да, тут тебе передавали кое-что, - он протянул мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

Это оказалось расписание занятий в филиале.

- Я специально разыскал эту женщину, она сказала, что зайдет к тебе завтра за командировочным. Адрес я ей оставил.

Некоторое время мы молчали. Я думала о том, что как было бы здорово, если бы этот красавец влюбился в меня, и мне можно было бы не думать о Дыме, потому что у меня был бы любовник, в тысячу раз красивее его. Это было бы такое утешение для моей гордости! Но, к сожалению, Паучку, вернее, его реальному воплощению, нравятся субтильные блондинки с лицами наркоманок. Я, правда, тоже блондинка, но крашеная, хотя говорят, что мужчины в этом ничего не понимают.

- Послушай, - наконец сказала я, - мне кажется, что меня сюда вызвали.

Он кивнул.

- Мне тоже так кажется. Поэтому я здесь. Ты не знаешь, кто?

- Нет. И зачем - тоже не знаю.

- Вот что я тебе скажу. Ни во что не вмешивайся. Тут у них, между прочим, оборотень гуляет, причем оборотень очень странный.

- Ни один настоящий оборотень не причинит вреда человеку!

- А я и говорю, что оборотень странный. Он убивает. Такое впечатление, что это - оборотень-маньяк, если такие бывают. Ни один оборотень не станет убивать просто так, а этот словно специально разыскивает своих жертв. Так обычно поступают только маньяки. Так что читай свои лекции и ни во что не вмешивайся!

Это звучало, как приказ. Паучок оставил мне телефон с одной единственной кнопкой - нажав ее, я могла связаться с ним и призвать его самого и подчиненный ему небесный ОМОН.

В первый день я действительно ни во что не вмешивалась. Все шло как обычно, я прочитала лекции, прошлась по магазинам - исключительно ради того, чтобы убить время, потому что продуктами Паучок меня действительно обеспечил, а больше в местных магазинах и купить нечего. Вернувшись в квартиру, приготовила себе поесть и включила телевизор. Можно было посмотреть порнушку, которая неизвестно каким образом оказалась здесь, хотя Паучок уверял меня, что квартиру сдает старушка, переселившаяся к родственникам. Может, старушки на досуге смотрят порнушку?

На другой день, в школе, где филиал проводил занятия, на выходе из класса я нос к носу столкнулась с пожилой женщиной, которую узнала сразу и удивилась: что она может делать здесь? Это была директор моей Школы, правда, она ушла с этой должности уже довольно давно, если не ошибаюсь, почти сразу же после того, как выпустила нас. Я поздоровалась, и она, к моему изумлению, меня узнала.

Оказалось, что пару лет назад ей предложили стать директором в этой школе, и она согласилась - в основном из-за экологии, не испорченной дыханием больших городов. Вместе с ней переехала ее семья: дочь, зять и внучка.

Поскольку у меня занятия уже закончились, она тоже собиралась домой, мы вышли из школы вместе. Как ни странно, мы даже о чем-то говорили, хотя обычно мне не о чем говорить с людьми из моих прошлых жизней.

И вот по дороге от магазина к магазину она призналась мне, что надеется на мою помощь. Ее внучку укусил оборотень, и теперь ребенок в полнолуние превращается в волчонка. Поскольку девочка еще совсем маленькая, эти превращения не опасны для родных, они научились управлять ребенком-оборотнем, но рано или поздно об этом узнают соседи, да и ребенок растет и когда-нибудь станет опасным даже для матери с отцом. И она попросила меня снять с ребенка чары.

До сих пор удивляюсь, почему она попросила меня? Откуда она могла знать, что мне известны способы избавления от насильственно приобретенного дара оборотничества?

В общем, я согласилась. Даже не могу сказать точно, почему. Может, из чистого альтруизма. Да и о предупреждении Паучка я тогда как-то не подумала. Мне же сказали, что девочку довольно легко контролировать, да и как может быть опасен маленький ребенок? Почему-то я подумала, что девочка - жертва того оборотня, о котором говорил Паучок.

Мы договорились, что отец принесет ребенка ко мне на квартиру этим вечером.

В принципе, я знала, как можно вылечить невольного оборотня. Нужно одеть на него снятый с себя пояс, на котором завязаны узлы, причем узлы завязывать нужно с приговором "Господи, помилуй!". Но у меня с собой не было ни одного пояса.

И поэтому, пока девочка - она оказалась очень спокойной, и когда ее папаша ушел, мирно занялась разбором игрушек, которые нашлись в квартире - увлеченно рылась в вытащенных из шкафов коробках, я решила связаться с фантастически красивым мужчиной с бархатными карими глазами, назвавшемся странным, совершенно не соответствующим ему именем, которое упорно вызывало у меня воспоминания о рок-н-рольных тусовках начала 90-х, которые мы с сестрой тогда посещали.

Телефон, который оставил мне Паучок, сработал моментально, будто он только и ждал моего звонка.

- Послушай, - сказала я. - Если ты такой небесный ОМОН, можешь ты прямо сейчас смотаться в Тверь и привезти мне какой-нибудь мой пояс, такой, чтобы на нем можно было завязать узлы?

- Тебе нечем подпоясаться? - язвительно спросил он.

- Нет, знакомая попросила помочь ее внучке. И мне нужен пояс, который я носила, чтобы завязать на нем узлы.

- Узлы? На поясе? Чтобы помочь... Ах, черт!

И он отключился. В жизни еще не видела такого нахала. Что, ему трудно было сказать: нет, не могу, sorry?

Пришлось лезть в шкаф. Среди оставленной там чужой одежды я нашла халат с пояском. Что ж, его ведь тоже кто-то носил. Может, смысл обряда не в том, что именно колдун должен носить этот пояс, просто одеть его на себя на несколько минут, потом завязать на нем узлы... Только вот ни одна волшебная книга, из тех, что были в нашем с Ольгой распоряжении, не говорила, сколько узлов должно быть завязано на поясе. Я решила остановиться на семи - для многих ритуалов это знаковое число.

И только я завязала придуманный мною пояс на талии девочки, дверь в квартиру вылетела, словно ее кто-то вышиб. Я обернулась и поняла, что дверь действительно вышибли, потому что на пороге комнаты возникла толпа мужиков в камуфляже, и первым появился фантастический красавец по кличке Паучок.

- Сейчас же отойди от нее, - свистящим шепотом приказал он.

- Это всего лишь ребенок, - возразила я. - Ты что, боишься детей? Я слышала, у тебя самого их двое.

- Не в этой жизни, куколка. Отойди от нее.

И для пущей убедительности - или просто знал, что я упрямая, - он оттащил меня от девочки. Та отнеслась ко всему предельно спокойно, внимательно разглядывая нежданных гостей.

- Это внучка моей директрисы, школьной. Она попросила вылечить ребенка. Ее оборотень укусил.

- Школьной директрисы? - удивился Паучок и, обернувшись к одному из своих людей, приказал. - Проверь старуху!

Тот кивнул и исчез. Паучок посмотрел на девочку, та мило ему улыбнулась.

- Так..., - протянул он. - Пояс, как я понимаю, ты уже на нее надела. Из чего только умудрилась его сделать!

- Тут нашла, в...

Договорить я не успела. До этого с философским спокойствием наблюдавшая за происходящим девочка поднялась на ноги. Сделала пару шагов к нам и остановилась, склонив голову набок. И вдруг - словно кадр из голливудского ужастика - закричала, но вместо детского ротика распахнулась огромная пасть от пола до потолка, как у свиньи в русских сказках.

- Вот это да! - только и смогла я сказать.

- Громо, забери ее отсюда, - Паучок толкнул меня к двери. - Мы тут разберемся.

Один из парней в камуфляже - высокий, с волнистыми волосами - взял меня за руку и потянул к выходу.

Мы спустились во двор. Вокруг было также пустынно, как и раньше, словно этот город населяли привидения. Громо сел на скамейку и достал сигареты. Я почему-то не могла разглядеть его лицо - словно как в криминальных передачах сделали туман, чтобы никто не мог опознать человека. И я поняла, что я в Мирах.

- Я в Мирах?

Он кивнул.

- Да. Разве тебе ничего не кажется странным?

Я посмотрела на него - я по-прежнему не могла разглядеть его лица, такое бывает только во сне и никогда больше...

- Ну да, кажется. Я не могу увидеть твое лицо.

- Естественно. Просто я не совсем человек... То есть, конечно, человек, но несколько отличаюсь от остальных...

- А в реальной твоей жизни тоже?

- Нет. По крайней мере, не настолько.

Громо выкинул окурок и поднялся со скамейки.

- Пойдем в автобус, - сказал он. - Там тепло, можно согреть кофе. Или чай.

Автобус был припаркован там же, где за несколько дней до этого останавливался другой автобус - тот, который привез меня в этот город или в этот сон.

Громо вытащил из кармана пульт, и дверь в автобусе открылась.

- Никогда не видела, чтобы автобус открывался пультом, - сказала я, забираясь по лесенке внутрь.

Салон автобуса был вполне обычным, если не считать задней части, которая была отгорожена от кресел тонкой стенкой, оклеенной плакатами с моделями в бикини. За этой стенкой было оборудовано что-то вроде комнаты отдыха, с диванами в форме буквы "Г", кофейным столиком и рабочим столом. На последнем - электрическая плитка, у фанерной стенки - холодильник. Нет, магические автобусы, наверное, оборудованы электрической сетью, как иначе?

Громо снимает куртку и включает плитку.

- Тебе кофе или чай?

- Чай. Если можно, травяной.

- Можно. Какой тебе больше нравится? С розами?

- С чего ты взял?

- Так, подумал, что ты, наверное, любишь чай с розами.

- Да, действительно. С розами.

- На самом деле я многое о тебе знаю.

- Что именно?

- Тайные желания, мечты, фантазии. Кто ты на самом деле и что ты умеешь делать. Многое, кроме твоего имени, но это закон, ты знаешь.

- Кошмар, все равно что в замочную скважину подглядывать.

- Работа такая. Я, можно сказать, к тебе приставлен.

- Ты что, очередной мой ангел-хранитель? Так у меня их и без тебя навалом. И все бесполезные.

- Нет, я точно не ангел. А на счет хранителя... Не знаю. Но если бы я был твоим ангелом-хранителем, я бы знал твое имя.

В автобусе действительно тепло. И как-то не по-автобусному уютно.

- Почему тебя так странно зовут? - спрашиваю я.

- Ну, в реальности ты тоже не Ланон Ши.

- А у тебя есть собственная реальность?

- А почему у меня ее не может быть? Есть, конечно. Может, даже та же самая, что и у тебя.

- А ты тоже меня тогда видел, у озера?

- Естественно.

- Жаль, я вас не помню. Ни тебя, ни Паучка. Только Дыма и террориста.

- Такое бывает. Но я тебя очень хорошо помню... Насколько это вообще возможно.

- Почему "насколько это вообще возможно"?

- Ну, - он улыбается, - я ведь тоже не могу увидеть твое лицо.

- Что? Правда? А к чему такие секреты?

Он передает мне кружку с чаем, достает из хлебницы печенье.

- Я сам не знаю, - он делает глоток из своей кружки. - Иногда я думаю, что это для того, чтобы создавать больше путаницы в реальности. Представь, мы встретились на улице...

Громо неожиданно замолчал.

- И что такого?

- Не знаю. Может, так не должно быть, чтобы такие, как мы с тобой, узнали друг друга сразу же?

- А не сразу же можно?

- А как же! Если мы в Мирах можем узнавать друг друга, не видя лиц, то в реальности то же самое должно быть. У тебя же бывает так, что ты видишь кого-то во сне и знаешь, кто это, но лицо у него - другое. Или ты вообще его лица не видишь, но все равно знаешь, кто это.

- Конечно!

- Вот так и в реальности...

Не знаю, как там в реальность, а сейчас мне было очень уютно - словно я знала этого человека по крайней мере несколько лет. С ним было легко говорить - не потому, что в Мирах часто легко говорить, потому что даже если говоришь с реальным человеком, он никогда не вспомнит этот разговор - просто было легко.

- А если все-таки во сне видишь лицо человека и оно его собственное? Это значит, что с ним никогда не встретишься в реальности?

- Я понимаю, о чем ты. Но это полная чушь, я думаю. Сегодня ты его лицо увидела, завтра - нет, послезавтра окажется, что я - это он и есть. Нет, тут, наверное, все сложнее.

Дверь открылась, и в автобус поднялся тот спецназовец, которого Паучок посылал "проверить старуху". Громо взял еще одну кружу.

- Ну и мороз, - сказал спецназовец, принимая кружку в ладони. - Давно такого не было. Командир все еще там?

Громо кивнул.

- А вы узнали, что он просил? - спрашиваю я.

- Узнал, - он все еще греет ладони о кружку. - Никогда она не была директрисой твоей Школы. Это ее сестра.

- Да нет у нее никакой сестры!

- В твоей реальности нет, а в этой - есть, - отвечает Громо.

- Так не бывает!

- Бывает, - говорит спецназовец. - Редко, правда, но бывает.

- А что ей от меня было надо?

- Вот этого я не знаю. Там все семейство - оборотни. А девочка, видимо - королева.

- Да, все люди как люди, а она - королева.

- Ладно, пойду доложусь, - спецназовец допивает чай и уходит.

- Громо, а кто вы все-таки? В смысле, какова ваша функция? Не лично твоя, с ней мы кое-как разобрались, а вашего отряда?

- Мы что-то вроде проводников. Мы защищаем тех, кому нужна помощь в Мирах.

- Психопомы?

- Я не силен в терминах. Паучок разве тебе не объяснил?

- Объяснил так, что стало еще непонятнее.

- Он это умеет.

Отряд вернулся только через час. Усталый Паучок плюхнулся на диван рядом со мной, поставил на пол мою сумку.

- Ух, не думал, что так долго.

Громо поднялся и, пройдя между кресел, сел за руль.

- Он водитель?

- Он на все руки мастер.

- Паучок, а что с девочкой?

- Она такая же девочка, как я Мона Лиза.

- Ну, на Мону Лизу ты не похож, но девушка из тебя получится очень даже.

- Не говори ерунду, куколка. Мы переправили эту нечисть в другой Мир, в пустой, надеюсь.

- А ее семья?

- Хрен ее знает. Мы этим уже не занимаемся. Ее семья непосредственно тебе не угрожает, так что мы свое дело сделали.

- Вы не спасаете всех невинных?

- Нет. Мы невинных вообще не спасаем.

- Хороший комплимент.

- В твоем случае мы помогаем своей сестре.

- Ну спасибо, братец. Если уж на то пошло, зачем я им понадобилась? Я кто? Я только и умею, что толковать сны и читать руны. Больше ничего.

- Я сам об этом думал. Может, ты еще что-нибудь умеешь?

- Из магии - ничего. Даже дар предвидения почти не развит. Так, немножко.

- Тогда точно не знаю.

- А почему заклинание не помогло?

- Какое, с поясом? А в чем его смысл?

- Оно возвращает оборотню его настоящий облик.

Паучок с минуту смотрел на меня с неподдельным удивлением, потом захохотал так, что все его подчиненные дружно высунули головы в проход и уставились на нас.

- Так вот ты ей ее настоящий облик и вернула!

Утро оказалось каким-то особенно мрачным и тусклым. Сквозь ночные шторы серый дневной свет заполнял комнату почти что туманом. Чужую комнату. Я поняла это сразу, кажется, еще даже не открыв глаза. Чужая старая мебель: шкаф, тумбочка у кровати, трюмо. Но постельное белье было не чужое, это понимаешь сразу. Если вам доводилось когда-нибудь ночевать в чужом доме или в гостинице, тогда вы знаете: чужое постельное белье, пусть даже и очень чистое, пахнет как-то не так, чужим домом, чужим стиральным порошком. Дома ты сама гладишь белье и стираешь сама, и потому привыкаешь к запаху именно твоего стирального порошка, к запаху свежевыглаженного белья. Хотя, может, это только восприятие волчицы, не знаю.

На тумбочке лежали мои очки. Без них предметы, и без того расплывчатые в сером утреннем свете, окончательно теряли любые очертания и оттого делались совсем чужими и враждебными.

Я подошла к окну и раздвинула шторы. Этаж явно не первый и даже не четвертый. Предметы внизу были совсем маленькими, значит, седьмой или восьмой. Сначала я даже не поняла, где я нахожусь. Потом дошло: там подо мной - яблоневый сад на пути к Торговому центру. Значит, я в Пентагоне.

Сориентироваться в квартире почему-то оказалось достаточно легко. В ванной, кроме привычных флаконов с пеной для ванны, гелей, ароматизированных лосьонов для тела и так далее, оказалась пена для бритья и мужской лосьон от Каролины Эрреры. Бритва с тройным лезвием, которую, кажется, рекламирует Бэкхем.

Я умылась и одела линзы, которые по какой-то странной причине тоже оказались в этой ванной, хотя обычно я держу их в спальне.

После умывания спать захотелось еще сильнее. Я вообще не люблю просыпаться, по утрам чувствую себя так, будто на меня упал самосвал. А сегодня - как-то особенно странно хотелось спать. Настолько, что я даже не удивилась тому, что проснулась в чужой квартире. Настолько, что у меня не начался очередной приступ паники, когда я просыпаюсь в пустой квартире.

Как сомнамбула я дошла до маленькой кухоньки и остановилась на пороге.

За столом, спиной к двери, сидел мужчина и спокойно пил чай. Черные длинные волосы после душа вьются мелкими кудряшками. Широкие плечи обтянуты старой футболкой. Когда я вошла, он обернулся и улыбнулся мне.

Слава Богу, что я не спросила: "Ты кто?", потому что узнала этого человека. Но вопрос я задала не менее глупый.

- Что ты здесь делаешь?

Но в темных глазах, - цвета бездны, как говорят, - ни капли удивления. Он ловит меня за руку и, притянув ближе, усаживает к себе на колени.

- Вот, решил вернуться пораньше. В Москве без тебя пусто...

У него теплые мягкие руки, даже сквозь ткань халата я это чувствую. И странно - у меня нет ощущения дискомфорта от его прикосновений, у меня нет чувства, что я обнимаю чужого человека. Может, пока я спала, что-то произошло, что-то, к чему я привыкла, но сейчас почему-то забыла об этом. В его руках - тепло и уютно, от него пахнет сигаретами и парфюмом, тоже как-то очень знакомо...

- А где ты спал?

Снова - ничего глупее не придумаешь. Но если он и удивлен, то совсем немного.

- Рядом с тобой.

Да, это надо же так спать, что даже не заметила присутствие рядом другого человека.

- Я так и подумал, что ты где-то далеко-далеко и не стал тебя будить.

Просто лег рядом и заснул... Поэтому у меня и приступа паники не было, потому что была в квартире - да что в квартире! в постели - не одна.

- Ладно, - говорит он, заставляя меня подняться, - садись завтракать. Чай я тебе заварил, розовый, как ты любишь. Как угадал - пять минут назад чайник выключил.

Он ставит передо мной кружку, и я чувствую аромат роз, "Леди Гамильтон", чай с бутонами роз, прямо целиком бутончики...

- Омлет с колбасой, - тоном официанта провозглашает он и ставит передо мной тарелку. - Вот вилка. С чем сделать тебе бутерброды?

- Если я съем омлет, никакие бутерброды в меня уже не влезут, - говорю я.

Я не знаю - надо ли мне удивляться. В какой мере та реальность, в которой я оказалась - это моя реальность? Если утром не хочется вставать, всегда удобнее думать, что оказалась не в своей реальности, что в иной реальности я еще сплю и вижу сны, и мне тепло и уютно.

Звонит телефон. Дым выходит, и я слышу, как он говорит: "Да?". И тут же возвращается.

- Елена Эдуардовна, - он улыбается, - это тебя.

Я иду в прихожую, беру трубку старенького телефона и, слушая голос моей студентки, думаю: как же я могла дать кому-то этот номер, если я сама его не знаю?

Для того, чтобы реальность стала реальностью, нужно что-то сделать. Я вешаю трубку, чувствуя, что наконец-то проснулась, иду на кухню. Дым снова улыбается мне.

- Студенты?

- Да. Слушай, сколько мы уже тут живем?

Он некоторое время молчит, может, тоже с памятью плохо, а я представляю, что было бы, если бы я спросила: а когда это мы стали жить вместе?

- Примерно месяц, - говорит он. - Да, месяц, как раз пятнадцатого и переехали... Я еще даже студию не перевез.

- А собираешься?

- Конечно, - теперь он действительно удивлен. - Мы же уже это обсудили.

-Послушай, а съемные квартиры можно обставлять по-своему? В общем, мне не так важно, где жить, то есть, съемная это квартира или своя, но мне хочется, чтобы было хоть немного по-нашему. То есть если мы здесь живем, то пусть будет что-то от нас. Мы собирались здесь что-то менять?

- Вообще-то, сегодня вы с Олей собирались в какой-то там магазин выбирать нам с тобой спальню. Ты разве не помнишь: хозяева собираются забрать старую мебель на дачу.

- Да, что-то такое было..., - ну и не было ничего такого! - Я просто забыла.

- Бывает. Это же вроде какие-то знакомые знакомых твоей мамы, разве нет?

- Да, кажется...

Кажется...

Фернандо Видаль говорил, что кровать и комната - это те берега, к которым причаливаешь после блуждания по сновидениям. И важно, чтобы это были знакомые берега. Значит, надо так сделать, чтобы они были знакомыми.

Самое странное - я ничего не помню. То есть смутно помню - как переехали. Но это псевдовоспоминания. Ничего не имеющие общего с реальностью. Это воспоминания сна, а не реальной жизни.

Иногда мне кажется, что вся моя жизнь - это только череда сновидений, я просыпаюсь в них - то есть мне снится, что я проснулась, - но никогда не просыпаюсь по-настоящему. Видимо, у меня нет своей реальности, или моя реальность - это только реальности сна, не более. Я - всего лишь чей-то сон...

Тупее местных жителей Ваткумада нигде не встречал. Он видел, как верхушки белых гор стали раскалываться, и из образовавшихся трещин на долину полезло ничто. Словно пришли Лангольеры.

А он стоял перед великаном и убеждал его отдать ключ от мира и взять новый. Великан, казалось, даже не слышал его.

- Ключ! Отдай мне ключ! - крикнул Ваткумада, чувствуя себя полным идиотом.

- Быстрее, быстрее, - торопил Пинни.

Великан тупо смотрел на красноватый куб, который держал в руке. Ваткумада протянул ему свои кубики, соединенные золотой цепочкой.

Но в тот момент, когда великан уже нагнулся, чтобы отдать Ваткумаде свой ключ, Пинни схватил Бориса за руку, и мир полетел в тартарары.

Уже просыпаясь, Ваткумада услышал тихий, как вздох, голос Пинни: "Не успели!".

... - Ну и чушь тебе снится, - говорит (.

Ваткумада стоит у окна в квадратной комнате, в своем доме.

Комната чересчур заставлена мебелью: слева от двери шкаф, кровать, далее по периметру: секретер, кушетка, между двух окон - тумбочка с проигрывателем; дальше диван и книжный шкаф у двери; в центре - огромный круглый стол, накрытый белой скатертью. На окнах нет занавесок, и оттого комната кажется слишком светлой, слишком неуютной.

За окнами - палисадник, тропинка вдоль дома к калитке; но Ваткумада видит горную тропку вдоль обрыва; на вершине под каменным небом спят крылатые темнокожие люди с лицами птиц. У них - второй кубик. Или они знают, где он. За тропинкой, за краем обрыва видны зеленые бескрайние луга и леса под синим небом. Солнце встает...

Маргарита полулежит на диване, подперев рукой хорошенькую темноволосую головку. За столом - (, он курит, стряхивая пепел в чайное блюдце.

- Как туда войти? - спрашивает Ваткумада, глядя в окно.

- Открой окно и войдешь, - безразлично говорит (.

- Оно не открывается. Уже давно. И не бьется, потому что из пластмассы.

- Пинни скажет, - утешает Марго.

- Если он сам, конечно, знает.

- Ни и чушь тебе снится, - говорит (.

3. Железный город

- Надо же! Сколько тысяч лет назад...

- Сколько тысяч миров тому назад!

- Ты еще помнишь?

- Для меня прошли мгновения, не века. Как и для тебя, Князь.

- Я знал Вселенные, в которых мы не были знакомы.

- Ты ошибаешься, я знала о тебе всегда.

- А ты помнишь тот мир, где я был военным?

- Я была твоей женой...

- Мой сын тогда сбежал, а ты отправилась искать его, не сказав мне ни слова.

- Интересно, встретились ли мы потом?

- Ты не помнишь?

- Не знаю. Нет. А ты?

- Я тоже. Я проснулся.

- Наверное, не встретились.

- А ребенка ты нашла?

- Да. Интересно, что с нами стало потом?

- Может быть, он единственный, кто знает развязку этой истории.

Странно, что мы встретились именно здесь, в безмолвной пустоте на стыке двух миров. Там, откуда приходит музыка и сны.

Князь задумчиво зажег свечи, но в замке было все так же темно, ночь не уходила отсюда.

- И что дальше, Князь? Сколько нам вот так мотаться между мирами? Что мы ищем, Князь?

- Но ведь ты не согласишься, если я предложу тебе остаться здесь?

- Я не могу. По крайней мере, сейчас. Может, время еще не пришло?

- Может быть.

Мне было страшно уходить, мне не хотелось уходить, но Князь молчал, и я встала с кресла.

- Что ж, прощай.

- Прощай.

Уже у дверей он окликнул меня:

- Может быть, мы еще увидимся?

- Может быть, - ответила я, не оборачиваясь.

И шагнула вперед, в черный проем дверей, чуть подобрав длинную юбку, чтобы не наступить на подол.

Рассказ священника:

- До того, как принять сан, я был врачом. В сущности, какая разница: священник, врач... И тот, и другой призваны лечить, так? Вот с этими мыслями я и пришел в церковь. Меня направили в один небольшой городок. Я был настолько погружен в мечты о предстоящей работе, что не имел никакого представления о том, что творится в городе, да и в самой стране...

Устроился я хорошо. Домик при церкви был маленький, но запросы у меня были небольшие, так что я был вполне доволен. Кроме того, мне полагалось жалование - небольшое, но мне хватало. Я даже нанял горничную - совсем молоденькую девушку. Она училась в университете и подрабатывала, чтобы жить самостоятельно, не завися от родителей.

Честно признаться, мне нравилось то, что я делал. Я не жалел себя, поверьте. Особенно, когда люди узнали, что я еще и врач... Почему-то мне они доверяли больше, чем другим докторам. А я что? Я делал свое дело: лечил людей и молился за них.

Не думайте, что я хвастаюсь тем, что много работал, что не жалел себя. Просто мне действительно нравилось то, что я делал. Поверьте, это правда.

Однажды меня пригласили к больному ребенку. Там уже находился врач из местной больницы. Начинался кризис, и меня пригласили... на всякий случай. Исповедать ребенка. По-моему, я уже тогда почувствовал, что заболеваю. Всю ночь шел дождь, попутку поймать не удалось, и мне пришлось тащиться через весь город. Слава Богу, кризис миновал, все обошлось благополучно...

...Я не помню, как добрался домой. И дальше тоже все, как во сне. Помню только, что когда приходил в себя, Марианна - это моя горничная - постоянно была рядом. Она поила меня молоком, а я терпеть его не мог всегда... Она смеялась, но была настойчива, как мать...

Она всегда смеялась. Думаю, ее смех был для меня лучшим лекарством.

Однажды я сидел и смотрел в окно. Мне было уже лучше, жар спал; я даже начал ходить по комнате. Правда, держась за стены. Так вот, я сидел и смотрел в окно. На улице, перед домом, я заметил группу молодых людей. У них был включен приемник, и они танцевали. Прямо на улице! Среди них была и Марианна. Я никогда раньше не видел, как она танцует. Это было прекрасно. Такое торжество жизни, молодости! Знаете, эта музыка, под которую они танцевали, мне нравилась уже давно. Такая ритмичная, гитарная музыка, испанская или латиноамериканская. И женщина поет... Сейчас редко передают эту песню, а тогда она была популярна. Кажется, она называлась "Ритмы магии" или что-то в этом роде.

... Ее арестовали на моих глазах. Спустя пару дней. Они опять танцевали перед моим домом, и за ними пришли...

Потом я узнал, что она умерла. То ли покончила с собой, то ли ее убили - слухи были разные. Многие из тех, кого арестовали в тот вечер, или умерли, или просто исчезли. Я ходил с ее родителями, просил, чтобы разрешили похоронить... Отказали.

Ее подруги тоже ждали ареста. Я уговаривал их уйти, бежать, пока не поздно; они отказались, не хотели навлечь неприятности на семьи.

Мы с ними соорудили могилку, символическую: каждый имеет право быть похороненным... по-человечески. Девушки посадили бессмертники. А она, кажется, любила розы. Я принес куст шиповника, теперь он так разросся... Да и столько времени уже прошло.

Я спросил, что могу для них сделать? Они долго молчали, может быть, решали, стоит ли мне доверять. Потом одна девочка подошла, протянула мне толстую папку: "Вы можете это сохранить?". Там были их стихи, рассказы, рисунки, даже роман.

Не знаю, любил ли я ее или мне теперь так кажется? Я не давал обет безбрачия, не собирался делать карьеру в церкви.

Я не молюсь за нее. Когда я вспоминаю Марианну, сразу слышу ту песню. Ее слова - моя молитва за Марианну. Я их повторяю, как молитву.

Я не могу забыть ее. Ее смех, ее танец, ее голос - разве это может умереть?

Я не могу простить ЕМУ, что забирает их такими молодыми...

Мой собеседник расплатился за кофе и ушел.

Я сижу за столиком в одиночестве и потягиваю пиво. Я сижу под парусиновым сине-белым зонтиком. Высоко в небе под прохладным весенним ветром гремит железо на крышах, пришедшее ко мне из моей реальности, а, может, из чужого сна. И вокруг меня на сотни километров тянутся здания из железа и камня, из дерева и стекла. Это - Железный Город, где живут железные люди.

- Добрый день! - слышу я за спиной.

Поворачиваюсь - и вижу Ваткумаду, элегантного, с тросточкой.

Он садится напротив, заказывает пиво.

- Мой проводник, Джой, обещал познакомить меня с местным Сопротивлением, - говорит он. - Просил подождать его здесь.

- На кой черт тебе проводник? - спрашиваю я. - Ты слепой, что ли?

- Проводники часто нужнее зрячим, чем слепым, как говорит Элл.

- Ерунда, - отвечаю я. - Софизмы, афоризмы и маразмы заразны, знаешь ли. Смотри, если нажать на эту защелку, зонтик закроется и прихлопнет нас.

Ваткумада удивленно смотрит на защелку, потом на меня и сдержанно улыбается.

На единственный свободный стул у нашего столика плюхается молодой человек.

- Привет! Вы - друзья Джоя?

- Это он друг, - я показываю на Ваткумаду. - А я так, за компанию.

У парня веселые и пронзительные карие глаза.

- Ясно. Я представитель местного Сопротивления.

- Анархист? - спрашивает Ваткумада.

- Нет. Пока просто революционер. А вы?

- Я политически индеферентен.

- А вы, девушка?

- Я анархистка, - отвечаю я.

- Приятно слышать, - он радуется, как ребенок. - Кстати, я Ричард.

Красивое имя, встречается во многих странах, даже в России.

- Ваткумада, Борис Ваткумада.

- Бонд, Джеймс Бонд, - передразниваю я. - А меня зовут Елена.

Наш факультет устраивал какую-то конференцию. По проблемам наркомании. Уж не знаю, что это за бред, зачем? К тому же конференция, несмотря на то, что устраивал ее наш факультет, проходила почему-то на филфаке, в 25, кажется, аудитории - в самой большой на втором этаже.

Заправлял всем бывший мой коллега, неплохой, в общем-то, человек, но у меня к нему странное отношение. Когда я узнала, что он увольняется, то расстроилась ужасно, почему-то мне казалось, что без него все рухнет, весь факультет. Но потом оказалось, что без него мне как-то легче работать. Не то, чтобы он был каким-то там диктатором, со мной он всегда был вежлив и предупредителен, всегда рад все объяснить и все рассказать, но при этом в его присутствии я чувствовала себя чужой на факультете. А он ушел - и все стало иначе. Я как-то начала общаться с коллегами, да и как-то вдруг появился коллектив, даже несколько очень душевных вечеринок было, с разговорами за жизнь, с вином. А спустя какое-то время моя начальница предложила мне должность, которую он когда-то занимал - зам декана по воспитательной работе. Не самая спокойная должность - но ведь повышение все-таки.

Конференция была скучнейшая. Я сидела рядом с Мондрианом в президиуме и тихо зверела, потому что головы сидящих в аудитории людей загораживали мне Дыма. Это было единственной радостью - присутствие на этой конференции Дыма и Келпи. Впрочем, и единственным развлечением. Они был приглашены, видимо, как живая иллюстрация. И сейчас Мондриан засыпал их обычными вопросами, которые задают наркоманам, бывшим и не только бывшим. А я сидела и ждала, когда же они встанут и набьют ему морду. Нет, Келпи, наверное, просто уйдет, он в драку лезть не будет. А вот Дым, насколько мне было известно от знающих людей, если его хорошенько разозлить, вполне может и дать пару раз между глаз какому-нибудь нахалу.

Но на все вопросы они отвечали мирно, хотя и неохотно. А мне хотелось встать и сказать что-нибудь гениальное, чтобы Дым увидел, какая я умная и как мне тоже не нравится все происходящее здесь. Но как всегда, просто не придумала, в какое место разговора вставить свою гениальную фразу. Впрочем, и саму фразу я так и не придумала.

Объявили перерыв. Обычно перерыв - это такой небольшой праздник среди общей скуки. Но в этот раз я боялась, что, как только объявят перекур, Дым и Келпи свалят отсюда, как это сделал бы любой нормальный человек на их или на моем месте. Мне не хотелось, чтобы Дым уходил. Как любая влюбленная дура, даже далеко не шестнадцатилетняя, я надеялась, что, может быть, хотя бы сегодня Дым увидит меня и поймет, что именно я - его судьба, та, которую он ждал и искал всю жизнь. Ну, или хотя бы просто я наконец-то с ним познакомлюсь, и сама узнаю, тот ли он человек, которого ищу я, узнаю, его ли я люблю, или придуманный призрак. Банально, но верно.

Келпи и Дым встали и вышли из аудитории, видимо, курить. Но я надеялась, что они вернуться, потому что на стуле осталась черная кожаная куртка Дыма, в которой он тогда обычно ходил. На улице была уже далеко не осень и совсем еще не весна, уж не совсем же он ненормальный, чтобы уйти в такой мороз без куртки.

Перед началом перерыва нам раздали какие-то анкеты. Я даже не смогла толком прочитать, что в ней написано, просто сидела и от нечего делать рисовала на ней обычные мои цветочки, решетки и загогулины, жалея, что не курю и нет повода пойти на лестницу, где обычно на филфаке курили и познакомиться с Дымом.

Время шло, но Келпи и Дым не возвращались. Впрочем, не было и половины аудитории - всех тех, кто в начале перерыва ушел курить.

Мондриан заверил всех, что сейчас вернет пропавших, и вышел из аудитории. И тоже пропал.

Прошло еще какое-то время. Поскольку из организаторов конференции осталась только я, то, видимо, настала моя очередь либо тоже пропасть, либо найти пропавших. Я встала и вышла в коридор. Черная кожаная куртка так и висела на стуле, и я вдруг подумала, а что если это куртка не Дыма, мало ли мужчин носят длинные черные кожаные куртки?

В коридоре было темно и холодно. Это одно из самых ярких воспоминаний о филфаковских вечеринках. Когда мы засиживались допоздна, в коридорах лампы уже не горели, они освещались только фонарями, чей свет проникал в коридор через окна. В такие часы в коридорах было как-то особенно мерзко холодно, будто вместе со студентами и преподавателями из корпуса уходило живое тепло. Поэтому теперь я прошу по возможности не ставить мне первые пары, потому что в университете и по утрам точно также неуютно и холодно, корпус еще не напитался теплом человеческих жизней, и в нем "реально страшно".

Полоса света через открытую дверь 25 аудитории освещала небольшой кусочек пространства, дальше коридор терялся в темноте, как если бы друг перед другом поставили два зеркала, чтобы погадать или просто найти выход в иные Миры.

Мне не нужно было идти проверять лестницы - почему-то я знала, что никого там нет. Я остановилась посередине коридора.

Дверь в 23 аудиторию - почти напротив той, где проходила конференция - была открыта. Когда я училась, там была кафедра журналистики, скрещенная с аудиторией - обычное место нашего обитания. Потом из нее сделали только аудиторию, а кафедру перенесли в соседнюю.

Я заглянула в открытую дверь. Свет был выключен, и видно было плохо, но я поняла, что это была не аудитория. Это было похоже скорее на комнату в гостинице или в общежитии: диван, книжные шкафы, письменный стол, стулья, занавески на окнах. Там было как-то по-особенному...уютно? Нет, уютно, конечное, не совсем верное слово применительно к гостиницам и общежитиям, но что-то в этом роде. Комната выглядела так, словно ее только что покинул ее хозяин, она словно звала остаться в ней, она была живая. Я зашла внутрь, сквозь дверь в комнату проникал свет из аудитории напротив, ночные занавески не были задернуты, и все было так... мне захотелось здесь остаться.

И в этот момент и без того скудный свет, проникавший в эту странную комнату стал меркнуть, и я поняла, что кто-то закрыл дверь. Я бросилась к ней и закричала:

- Подождите, не закрывайте!

Дверь распахнулась под моими руками, и я выскочила в коридор. Передо мной стоял мужчина в спортивной куртке, капюшон надвинут так, что лицо не разглядеть. В руках у него была связка больших, каких-то старинных ключей.

- Вы кто? - спросила я.

В конце концов, я была тут на правах хозяйки.

Он не ответил, и тогда я сдернула с него капюшон.

Келпи.

Из 25 аудитории высыпала толпа, нас окружили. Кто-то схватил Келпи за руку, с него стянули эту спортивную куртку - он не сопротивлялся и не говорил ни слова.

- Кто вы? Что вы здесь делаете? Откуда у вас ключи? Где Мондриан?

Вопросы сыпались один за другим, но Келпи молчал, как партизан на допросе. В конце концов мне это надоело.

- Я его знаю, - сказала я, отбирая у кого-то из толпы куртку Келпи. - Он был на нашей конференции. Как гость, кстати. И где может быть Мондриан, он не знает.

Я пихнула куртку Келпи в руки.

- Пошли.

И поскольку он стоял, как истукан, схватила его за руку и потащила прочь из толпы. Прочь из...

...Школы!!!

Ой, да оставишь ты меня наконец, или будешь сниться мне до самой смерти?

Мы вышли из Школы и пошли обычным путем, которым мы с Ольгой ходили когда-то домой. Почему-то вдруг был день, хотя конференция проходила поздним вечером, и изнутри здания казалось, что на улице темно.

- Вы на чем приехали?

Улица Тамары Ильиной была странно длинной, и не было домов, закрывавших от прохожих дом, где жила одна моя одноклассница по фамилии (тогда) Финик. Во дворе были припаркованы машины, и среди них - белая иномарка.

- На машине, - ответил Келпи.

Словно мы были с ним знакомы лет сто, не меньше. Такие старые приятели, идем по улице, беседуем.

- Это ваша?

- Нет, наша где-то еще припаркована.

И вроде бы мы дошли до магазина Алекса, когда я вспомнила вдруг о том, кого, кажется, люблю. Надо вернуться за Дымом.

Келпи воспринял мое предложение без особого восторга. Но все-таки решил составить мне компанию.

Мы вернулись на Ильину. Погода изменилась: когда мы только выходили из Школы, везде лежал девственно белый пушистый снег, сейчас же снег превратился в слякоть, а на деревьях уже появились зеленые почки.

У решетки напротив Школы мы остановились. Потому что в Школе творилось что-то странное.

В окнах второго этажа на подоконниках (как раз в кабинетах физики и труда, крайние окна слева) стояли неимоверно толстые пожилые женщины в давно потерявших товарный вид одеждах. Они что-то вопили, и эти вопли были откровенно враждебными, хотя я не могла разобрать ни слова. И почему-то мне хотелось, чтобы они нас не увидели, но мы стояли у решетки, а деревья еще были голыми, чтобы хоть как-то скрыть нас от этих женщин.

Навопившись, женщины вдруг одновременно, как по команде, повернулись к окнам спиной, и, все также не слезая с подоконника, наклонились и, задрав подолы бесформенных платьев, стянули такие же бесформенные огромные трусы, выставив на обозрение огромные белые старческие жопы.

Я повернулась к Келпи.

- Как же мы туда войдем?

- Очень просто, - ответил он, и мы очутились на втором этаже филфака, там же, где были на конференции. И за окнами по-прежнему был день!

Коридор был пуст. Шаги раздавались так, будто здесь вообще никого, кроме нас и нет - в заброшенных зданиях звук всегда какой-то особенный. У стены, там, где в реальности должна быть дверь на нынешнюю кафедру журналистики - деревянный длинный ящик, кое-как сколоченный из неструганных старых досок.

И словно в кино, когда у героев случается приступ ясновидения, я вдруг вижу, как где-то там, во времени назад, Дым говорит с человеком в черных одеждах, как откуда-то появляется свита этого человека, как Дыму заламывают руки, и один из телохранителей поднимает руку для удара. Потом Дыму заклеивают рот скотчем, скотчем же связывают руки и, надев на голову мешок, запихивают в тот самый длинный ящик, что стоит у стены в этом самом коридоре.

Я откидываю крышку ящика: Дым лежит там, словно в гробу.

- Да помоги же мне! - кричу я Келпи.

Вдвоем мы вытаскиваем Дыма из ящика, я сдергиваю у него с головы мешок. Дым в сознании, только какой-то заторможенный. Я освобождаю его от скотча. Он не говорит ни слова, и я, повинуясь внезапному порыву, обнимаю его и шепчу:

- Все, больше я тебя никому не отдам.

Естественно, мне тут же становится неловко, я отпускаю его.

- Что это? - спрашивает Келпи, указывая вглубь коридора.

Там, у дальней лестницы закручивается воронка вихря, и непонятно откуда в этой воронке кружат опавшие листья. И я вспоминаю, что это.

- Уходим, - говорю я.

Келпи помогает Дыму подняться на ноги. У лестницы я останавливаюсь. Вихрь словно застыл на месте, но я знаю, что это не надолго.

Но в аудитории осталась куртка Дыма. На улице холодно, а он сейчас в одной фуфайке. И я говорю мужчинам:

- Идите, я заберу куртку.

Келпи пытается что-то возразить, но я уже вхожу в аудиторию. Там пусто. Куртка Дыма висит на стуле.

Когда я выхожу в коридор, вихрь уже посередине коридора. Я догоняю мужчин у выхода, и на секунду мне становится страшно: этот вихрь пришел из другого сна, и очень может быть, что когда мы выйдем из Школы - да, мы сейчас в помещении университета, но если мы входили в Школу, значит и выйдем мы из Школы - то попадем вовсе не на привычный огромный школьный двор. Прямо перед крыльцом будет заброшенный парк с изломанными деревьями без листьев, с валяющимся повсюду мусором и сломанными ветками. Слева узенькая дорожка обогнет школьное крыльцо, чтобы упереться в деревянные ворота, когда-то бывшие синего цвета, а теперь облупленные и ветхие. Некое подобие Старого Дома. Даже вместо школьной стены будет стена старого дома, загибающаяся углом там, где находилась квартира соседей, только без клумбы с венериными башмачками. Там будет сумрачно, так, как бывает в оставленных людьми домах и городах - в них никогда не заглядывает солнце, только ужас клубится у разрушающихся стен, и призраки бывших жильцов, их мысли и чувства стерегут любого, кто отважится сюда войти... Справа же от крыльца будет деревянный забор, ограждающий парк, и в этом заборе - узенький лаз, в который с трудом пролезет даже такая коротышка, как я, а Келпи с Дымом там не протиснуться, это точно...

Но всхлипы и завывания вихря уже близко, и я открываю дверь.

И мы выходим на обычный школьный двор, а дверь за нами захлопывается, и слышно, как внутри бушует вихрь и бьются о стены опавшие листья.

На улице я отдаю Дыму куртку. Он по-прежнему не говорит не слова, молча накидывает ее на плечи. Мы снова идем прочь от Школы, только уже втроем. Во дворе дома, где жила когда-то моя одноклассница, мы останавливаемся. Дым тяжело опускается на скамейку.

- Надо вызвать такси, - Келпи достает мобильник и вопросительно смотрит на меня.

- Ты действительно думаешь, что я могу знать телефон такси? - удивляюсь я. - Ты можешь дойти до площади, там такси всегда есть.

Или почти всегда...

Я объясняю Келпи дорогу до площади Терешковой. Это совсем рядом, ничего, не заблудится. Он уходит, и мы остаемся с Дымом одни.

Я понимаю, что надо что-нибудь сказать. Только вот что? Как ты себя чувствуешь? Самый логичный вопрос человеку, которого недавно избили. Отлично! Замечательно! Такой всплеск адреналина!

Бред.

Поэтому я молчу. Он заговаривает первый.

- Кто ты?

- Тебя интересует мой социальный статус или онтологический?

Интересно, он знает слово "онтологический"? А то ненароком спутает его с "онкологический", не дай Бог, конечно...

- Хотя бы просто имя...

- По-моему, мужчина должен представляться первым, разве нет?

На самом деле я этикет плохо знаю. Только почему-то вдруг потянуло на хамство. Со мной такое тоже случается.

- Вадим, - говорит он спокойно.

- Ладно, - мне вдруг становится стыдно, - я это и так знаю, в смысле, как тебя зовут. Я Ланон Ши.

Он, кажется, удивлен. Может, надо было назваться Катей, я так когда-то уже делала.

- Странное имя.

- Да, наверное, для тех, кто ничего не знает о сверхъестественных существах.

- А на самом деле как тебя зовут?

- Ты никогда не слышал о правиле имен? Называя незнакомому человеку свое настоящее имя, ты как бы отдаешь себя во власть этого человека. Он может причинить тебе вред, заколдовать, например.

- Ты в это веришь?

- А ты нет? Ты разве не ощущаешь ничего, никакого дискомфорта оттого, что тебя знает чертова уйма людей, о существовании которых ты даже не подозреваешь?

- Ну, в общем... Один мой знакомый, кажется, в это верит.

- И спорим на что угодно, я знаю, кто этот знакомый.

Дым улыбается. Как давно я привыкла к этой улыбке и теплу его карих глаз? Не знаю... Как-то странно все это - говорить с ним о чем-то таком, что почти не имеет отношения к моей реальности... к реальность моих чувств...

И где, интересно, Келпи? Неужели можно заблудиться и не найти площадь, если и нужно-то всего лишь обогнуть здание Школы и немного пройти по улице на север?

- То, что ты сказала...

Черт, ну вот мог бы тактично и не вспоминать. У всех случаются минутные слабости.

- А я разве что-то сказала?

- А ты не помнишь?

Я молчу. Не хочется врать, но и признаваться тоже не хочется.

- Для меня это важно, - говорит Дым.

- Это не может быть важно для тебя, потому что я тебе никто и ты мне никто, и через несколько минут мы забудем друг о друге.

- Я не забуду.

- Забудешь. Это данность. И это не изменить.

- Мы встречались раньше?

- Видишь, ты даже этого не помнишь.

Подъезжает такси, и Келпи выбирается из машины.

- Ты уверена, что живешь в этом городе? - спрашивает он недовольно. - Здесь нет никакой площади. Я, наверно, километр прошел, прежде чем удалось поймать такси.

Верно. Я вспоминаю другой сон, где площади действительно не было. Значит, я снова в Мирах. Значит, все снова неправда, и когда я проснусь, ничего этого не будет, может, не будет даже воспоминаний об этом.

Дым открывает дверцу, но не садится, и я понимаю, что он ждет меня.

- Садись, - говорит он наконец.

- Зачем? Я никуда не еду.

- Послушай, мы не договорили. Я хочу... Да здесь просто опасно! Это какой-то сумасшедший город!

- Это мой Город! - говорю я почти с ненавистью. - Какой бы он ни был, но это - мой Город! Он принадлежит мне во всех своих воплощениях, и я принадлежу ему! Но вам, дорогие мои, этого не понять. У вас ведь нет своего Города!

Это, конечно, месть. За то, что все, что случается - случается только в Мирах. Но это и правда тоже.

Дым некоторое время смотрит на меня.

- Я все равно найду тебя, - говорит он вдруг. - Никакое твое правило имен меня не остановит. Слышишь, найду.

- Давай, - отвечаю я. - Совершенно искренне желаю тебе успеха.

Дым садится в машину, Келпи устраивается на переднем сидении, и такси уезжает.

А я остаюсь. И Город остается.

И то, что я сказала тогда Дыму - я больше никому тебя не отдам - это тоже остается. Потому что кроме правила имен существует множество других правил. И одно из них звучит так: сказанное слово никуда не девается.

Уж ты-то точно никуда не идешь. Сидишь на месте.

Я уже была в этой квартире однажды, в одном из далеких снов. Смежные комнаты, шкафы с книгами у стен; плотно зашторенные окна. Предрассветная полумгла. В одной из комнат, за шкафом есть выход на потайную лестницу с облупленными серыми стенами, пыльную и пустую, с окнами, выходящими неизвестно куда, на ту сторону.

Сейчас эта квартира принадлежит Ричарду.

Он закрывает за нами дверь.

- Придется отсидеться здесь. Мы и предположить не могли, что они знают о вас.

- Ага. Я международная террористка Вера Фигнер. А он - Желябов.

- Фигнер не была международной террористкой, - говорит Ваткумада.

- По крайней мере, здесь вы будет в безопасности, - говорит Ричард мне и Ваткумаде.

Он легко отодвигает шкаф и распахивает дверь на потайную лестницу.

- Это на всякий случай. Да и ребята могут прийти.

В дальней комнате мы пьем чай, и Ричард весело рассказывает о студенческих демонстрациях и перестрелках на заводах.

- Ваше присутствие будет очень кстати. Расскажете, как живут студенты в других Мирах. Ребятам интересно будет послушать.

Мне стало смешно и немного неловко.

- Ничего особенного. Не намного лучше, чем у вас, но намного скучнее.

- Все равно. Интересно будет послушать.

Шаги в соседней комнате, легкие, как шелест листьев. И почему-то непонятный страх шаловливо заползает в сердце.

- Слышали? - спрашивает Ваткумада.

Хозяин квартиры поднимается.

- Наверное, ребята пришли. Пойду позову их.

Он уходит. Квартира огромная и пустая. И в тишине выстрел. Второй, третий, четвертый... Ваткумада молнией к дверям, ключ на два оборота, достает из кармана маленький блестящий пистолет.

- Так нельзя, - говорю ему. - Мы должны быть с ним.

- Толку мало от того, что нас всех убьют.

- Черт, как ты изменился, Ваткумада. Каким-то безжалостным стал. Или всегда таким был?

Он прислушивается. Шелест шагов - прочь, каблуки по ступеням. И тихо.

- Это женщина, - говорю я. - Туфли на шпильках.

- Я пойду, посмотрю, что там. А ты сиди здесь.

- Ни фига, я иду с тобой. Мне-то зачем прятаться?

- Возьми хоть мою трость.

Ваткумада распахивает дверь, пистолет наготове. Но все тихо. Я держу в руках его трость.

- Никого...

И дальше, из комнаты в комнату, и везде пусто. И только в самой последней, с дверью на потайную лестницу... Этот парень с нерусским именем Ричард, у одного из книжных шкафов, на полу. Дверь на лестницу по-прежнему распахнута.

Я присела рядом с ним, нащупала пульс. Жив. Расстегиваю ему куртку (черт возьми, везет мне на раненых): ранение, кажется, не опасное. В смысле, жить, наверное, будет. О, моя медицина!

Ваткумада выходит на лестницу - пусто и тихо, как и раньше. Он запирает дверь, задвигает шкаф на место - вот урок тем, кто сидит с открытыми дверями.

Теперь задача - перенести парня на кровать и как-то перевязать его. Я настаиваю на больнице. Ваткумада против: какая, к черту, больница в Железном городе. Нам нельзя высовываться на улицу. Куда же исчез Джой? Может, он давно уже мертв. Бедняжка Элл.

- К черту твою угрюмую колдунью Элл, - почти кричу я. - Он же умрет у нас тут.

Ричард стонет, и я поворачиваюсь к нему.

- Тише, тише, все будет хорошо, - уговариваю его, как ребенка.

И тут мне приходит в голову одна идея. Не отвечая на вопросы Ваткумады, направляюсь в комнату, где стоит телефон.

- Хорошо, я найду хирурга, - говорит мой знакомый на другом конце провода. - Мы приедем и отвезем его в больницу.

Звонок раздается минут через двадцать. Ваткумада пошел открывать, а я осталась с Ричардом. Из прихожей мне слышны были приглушенные голоса.

Потом в дверях комнаты появился мой знакомый. На нем были джинсы и джемпер, и лишь белый воротничок говорил о том, что мой друг все еще священник.

- Спасибо, что приехали, - сказала я.

- Это моя прямая обязанность.

- Где раненый? - раздалось из коридора, и я вздрогнула.

Из тысячи голосов я узнала бы этот голос. Князь! Он здесь?

Я вопросительно взглянула на священника.

- Это врач, - сказал он. - Хирург. И очень хороший.

В комнату вошел Князь. Он скользнул по мне равнодушным взглядом, коротко поздоровался, и я поняла, что в этом мире мы незнакомы.

Ваткумада стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за мной; я почти физически ощущала его взгляд. Что ему нужно, черт возьми?

- Здесь я ничего не могу сделать, - сказал Князь, осмотрев раненого. - Его надо отвезти в больницу.

- Проблем не будет? - спросила я.

- Нет, не думаю. У меня уже есть кое-какой опыт общения с властями.

Мы спустились вниз: Князь впереди, Ваткумада и мой друг несли Ричарда, я замыкала шествие.

Светало. Холодный утренний ветер понемногу разгонял остатки ночи.

Пока Ричарда сажали в машину, я смотрела вверх, на уходящие в небо дома с плотно зашторенными слепыми окнами. За нами никто не подглядывал: здесь не принято было шпионить.

- Может, мне поехать с вами? - с надеждой спросила я у Князя.

- Не надо, - строго сказал он. - Приедете через день-другой. Вот моя визитка, спросите у дежурного, он меня вызовет.

Они уехали. А мы с Ваткумадой вернулись наверх, в квартиру Ричарда.

- Ну и кто он?

Я еще раз взглянула на карточку, на знакомое с детства имя.

- Врач. Хирург.

- Это я и сам знаю, - сказал Ваткумада. - Ты знакома с ним?

- Нет, ты сам видел.

- Ты прекрасно знаешь, что вовсе не обязательно быть знакомым с человеком в каждом из Миров. Ты узнала его.

- И что с того?

- Я тоже его знаю. Видел у Элл. Он вампир.

Я посмотрела на него как на ненормального.

- Ты спятил? Князь не вампир.

- Я слышал обратное. Их двое: твой Князь и еще один, постарше.

- У тебя мания ван Хелзинка. Хотя я, например, ничего не имею против вампиров.

- Второго ты тоже знаешь?

- Допустим.

- Так кто же они?

- Люди. Как ты и я.

- У тебя потрясающая способность увиливать от ответа.

- А почему бы тебе не спросить у них самих? Когда вернемся, провожу тебя к ним и поговорите по душам, идет?

Он лишь пожал плечами.

- Секунду подождите, я сейчас освобожусь, - говорит Князь, на миг оторвавшись от каких-то бумаг. - Присаживайтесь, будьте как дома.

- Но не забывайте, что вы в гостях, - отвечаю я.

Сажусь на стул и почти в упор принимаюсь разглядывать сидящего напротив человека.

Черт возьми, так и вертится в голове песня...

Врач смотрит на меня и говорит:

- Да, я думаю о том же.

- Что? - я лихорадочно пытаюсь сообразить, что он имеет ввиду: песню?

- Я тоже пытаюсь понять, где я мог вас видеть.

- Вряд ли мы могли с вами встречаться где-нибудь.

- Странно, ваше лицо кажется мне знакомым.

- Мне часто так говорят. Вы никогда не слышали о теории двойников? У каждого из нас есть двойник, как бы частичка нашей души, разбившейся когда-то при соединении параллельных миров.

- Это чистой воды фантастика, - говорит он, но по его тону я понимаю, что он заинтригован.

- Я же не говорю, что это истина в последней инстанции. Незнание тем и хорошо, что позволяет играть в предположения.

- Играть в предположения? - переспрашивает он. - Хорошо сказано.

Он аккуратно складывает свои бумаги в папку и поднимается из-за стола.

- Идемте, я провожу вас к Ричарду.

По дороге я спрашиваю самым невинным тоном:

- Вы женаты, Князь?

Он медленно поворачивается ко мне.

- Почему вы назвали меня Князем?

Ричард выглядит неплохо и весело расспрашивает о том, что творится в городе. Я говорю, что на окраинах перестрелки, но в центре пока спокойно. Что Ваткумада сидит в квартире и читает книги сутки напролет.

- Единственное, что я не понимаю, Ричард, - говорю я, - так это к чему вы стремитесь? Чего вы добиваетесь?

- Я не знаю, - отвечает он. - Но так дальше продолжаться не может.

Мы с Князем сидим все в том же летнем кафе и пьем ледяное пиво.

- Что за шуточки, Князь?

- Никаких шуточек, - спокойно говорит он. - Просто оказался в том же месте, что и ты. Когда ты поняла, что я тебя знаю?

- Когда ты сказал про песню. То есть, ты сказал: "я тоже так думаю" - и я поняла, что ты прочитал мои мысли. А значит - ты Князь, а не просто похожий человек.

- Ясно.

- Кстати, сегодня Вальпургиева ночь, знаешь?

- Разумеется. Немного странно встретить ее здесь, в Железном городе...

- Князь...

В странной пустой тишине где-то высоко в сером небе начинает бить колокол.

И тут же из низких серых туч на пыльный серый асфальт падают первые капли дождя, мелкого и противного.

- Князь, идем отсюда.

- А что такое? - удивленно спрашивает он.

- Колокол...

- Ты боишься колоколов?

- Не боюсь. Просто очень неприятное чувство...

- Смерть?

- Да. Но не моя - своей я не боюсь.

Он поднимается из-за стола и протягивает мне руку.

- Идем. Туда, где не слышен колокол.

Ваткумада открыл нам дверь. Князь, не здороваясь, повесил мокрый плащ на крючок и прошел на кухню. Ваткумада проводил его скептически-недоверчивым взглядом.

- Как его тут зовут?

- Князь.

Ваткумада удивленно поднял брови.

- Ты же говорила, что вы незнакомы здесь.

- Оказалось, что знакомы.

Князь появился в дверях кухни.

- Я поставил чайник, - сказал он мне. - Как врач, я рекомендую тебе горячий чай с медом и коньяком.

- Это называется грог, - сказал Ваткумада.

Мы идем по спящему городу; туман клубится между железными и каменными домами. Ваткумада курит уже вторую сигарету подряд.

- Не думал, - говорит он, - не думал, после всего, что ты рассказывала, что не растеряешься. Ты разве не боишься крови?

- Этого я тебе не говорила.

- Будь у нас война, ты пошла бы медсестрой на фронт.

- Это не смешно, Ваткумада. Ричард, бедняжка, не понимает, что все, что он делает, абсолютно бесполезно. Но он делает, а ты только болтаешь. Ты и твои приятели. Все ваши мысли придуманы не вами, а какими-нибудь философами начала (( века. Вы их, конечно, не читали, сами до всего дошли - это, может быть, похвально. Но все ваши разговоры - пусты. Смысл мира постигается не через беседы. Или, по крайней мере, не только через беседы.

- Действовать? А куда, в какую сторону? Сама-то ты делаешь что-нибудь полезное с твоей точки зрения?

- Нет. В этом ты прав. Я пассивна.

Ваткумада раскуривает новую сигарету.

- Ты раньше была здесь?

- В Железном городе? Была. Помню какой-то завод, а внутри - то ли библиотека, то ли музей, выставка. Завод на возвышении, а вниз - пыльная дорога, не асфальтированная, как в небольших городках. И улица, как в Холме, с деревьями и деревянными домами.

- Бунты уже были?

- Да, кажется... Кстати, мне скоро уходить. Оставлю тебя наблюдать конец Железного города.

- А он будет?

- Наверное. Всему приходит конец. Хотя, может быть, ты его еще не увидишь. Может, и Дик не увидит, и его дети.

- А Князь?

- Князь не будет дожидаться Апокалипсиса... Он уйдет раньше, ведь он никому не служит...

- Где же черти Джоя носят?

- Я уйду, тогда он и появится. Ни в одном из миров мы еще не встречались. Вернее, встречались, но он был не Джой, и потому не знает меня. Зато знает мою сестру. Правда, когда они встречались, он тоже не был Джоем.

Я даже не предупредила Князя, что ухожу.

Джой вернулся через пару дней. Небритый, уставший, в глазах - странное выражение, как у затравленного зверя. Ричард не задал ему ни вопроса, но Ваткумада вежливо поинтересовался, где он был почти три недели. И пожалел об этом, потому что не любил грубость.

- Может быть, я даже убил. Тебе-то что за дело? - ответил Джой.

Нет, Джой. Это слишком простое объяснение - убил. Слишком просто объяснить все объективными причинами. И та пустота, что у тебя сейчас в душе, вовсе не из-за этого. Да и не убивал ты никого, хотя чувство такое, что убил. Ищи другие причины, мальчик, ты не подходишь на роль кающегося преступника. Элл не простит тебе убийства.

Кстати, об Элл. Она, бедная, не знает, что мне одной дана возможность смотреть на мир ее глазами, быть там, где находится она. Да, но я была везде, где была она, а у нее нет такой возможности: находиться везде, где была я.

Она не встречалась с Маленьким Анархистом - я подарила ей свой сон, и она приняла - что ей было делать. Поэтому он и не заговорит с ней потом. И она не подойдет к нему - как ни крути, они понимают, что у них нет ничего общего и раньше они никогда не встречались...

Квартира пуста, в ней больше нет посторонних...

Здесь тихо и всегда полумрак, как перед рассветом. И когда идешь по комнатам, все ждешь, что где-то там, дальше, кто-то прячется. Но никого нет.

На самом деле, это единственное место, где чувствуешь себя в безопасности. Дверь бронированная, восьмой этаж и есть запасной выход. Всегда можно уйти.

Но, не зная, что такое опасность, где можно чувствовать себя в безопасности?

Я стою на лестнице запасного выхода и смотрю на окна, залитые серым потусторонним светом. Из глубины комнат ко мне приближаются шаги. Дым выходит на лестницу, обнимает меня за плечи.

- О чем ты думаешь?

- Так, ни о чем. Тебе нравится здесь?

- Здесь уютно. Но это не наш дом. Не наш с тобой дом.

- Почему?

- Мне вообще кажется, что этот дом не приспособлен для жизни.

- Для чего же он тогда предназначен?

- Не знаю, - задумчиво говорит Дым. - Но только не для того, чтобы в нем жить. Может быть, для смерти.

- Ты сейчас говоришь, как Келпи.

- Правда?

- А мне здесь нравится. Здесь безопасно. Это мое лучшее убежище, Князь знает.

- Я понимаю. Убежище... Но, может быть, уже пора перестать бегать?

- Да, но тебе самому часто нужно такое убежище, разве нет?

- Нужно. Но я не только о тебе говорю, я вообще... Просто какой смысл - все время бегать от чего-то? Когда-то ведь нужно остановиться?

- После смерти...

- Теперь ты говоришь, как Келпи...

Я просыпаюсь...

Просыпаюсь?

4. Белые волки

На вахте мне вручили огромный пакет, упакованный в белую плотную бумагу. Поднимаясь по лестнице (в лифтах я не езжу), я гадала, что может быть в пакете.

Компания наша занимала третий этаж недавно построенной пятиэтажки. Нижние этажи были отданы какой-то новой телекомпании, часть акций которой принадлежала нашей фирме.

Шеф приходил на работу на час раньше, поэтому когда я вошла в кабинет, он уже сидел за компьютером.

Князь мой, сегодня ночь на Ивана Купалу, торжество язычества в православном раю. Ночь поклонения природе.

- Доброе утро, шеф. Вам пакет.

- Добрый день, Леночка. Положи его куда-нибудь.

- Вы хоть представляете, что там?

- Бумаги лондонской конференции уфологов.

Да-да, кроме недвижимости и прочей коммерции, у шефа было еще одно хобби - НЛО и прочие таинственные штучки. В общем, привет агенту Малдеру.

- Как прошел уик-энд? - не отрываясь от компьютера, спросил мой патрон.

- Как обычно, - я включила свой компьютер. - Два дня перед телевизором плюс ритуальное субботнее мытье полов... Вам пара сообщений через INTERNET.

- Ну их. Кстати, мистер Рамирес приехал, он сейчас у себя. Зайдешь к нему?

Мистер Рамирес, или просто мистер Рей, полуамериканец - полумексиканец, был компаньоном моего шефа. Он частенько приезжал в нашу глухомань, и, надо заметить, по-русски он говорил вполне прилично.

Разумеется, я зашла к нему. Мистер Рей встретил меня приветливо и почти тут же сообщил, что в скором времени собирается привезти в Тверь старших сыновей. Я сделала вид, что буду счастлива познакомиться с ними, хотя все это было мне до лампочки.

Работы в этот день было немного: съездить в "Версию" и покопаться в их подшивках, а потом навестить художника и отобрать лучшие эскизы рекламных проспектов для тиражирования.

В полдень я купила четыре йогурта и отправилась на первый этаж искать сестру (она работала в новой телекомпании ассистентом режиссера, и начальство, довольное ее работой, в скором времени собиралось сделать ее собственно режиссером). Я нашла Ольгу в съемочном павильоне. Там, кажется, что-то намечалось: устанавливали софиты, готовили камеры. На скамейке рядом с Романовой (главреж телекомпании) я заметила какую-то девчонку. Она о чем-то болтала с моей Ольгой.

Увидев меня, сестра оставила свою собеседницу и подошла ко мне.

- Что-то снимаете? - спросила я, отдавая ей два йогурта.

- Клип. Идея моя, снимаю тоже я.

- А Романова?

- Руководитель и наблюдатель. Если все получится, мне дадут место режиссера.

- Отлично. А девица кто?

Сестра ответила. Я обернулась и попыталась получше разглядеть девчонку на другом конце павильона.

- Да ты что? Та самая?

- Ага.

- А что она тут делает?

- Будет сниматься в клипе.

- Чей хоть клип?

- Ее отца.

Мне осталось только подбирать челюсть с пола.

- Он что, в городе?

- Говорят, он даже дом здесь купил.

- Yes! Нам тогда не нужно в Питер ездить, чтобы его перевести через дорогу.

Это была наша старая шутка, она и теперь нас позабавила. Повеселившись таким образом и прикончив йогурты, мы разошлись: Ольга отправилась снимать свой клип, а я потопала на работу.

Шеф, кажется, прилип к компьютеру; по крайней мере, он сидел в той же позе, что и час назад.

- Забыл тебя предупредить: у нас сегодня банкет, - сказал он, когда я вошла.

Ага! Этого только не хватало.

- Вы с ума сошли! Я ненавижу банкеты! Я ненавижу рестораны! - возмутилась я.

- Банкет не в ресторане, а в зале для конференций. Да успокойся ты! Все будет тихо, по-домашнему, гость всего один.

- Думаю, тебе он понравится, - это мистер Рей возник на пороге своего кабинета. - Мы его, можно сказать, специально ради тебя пригласили.

- Сейчас приедет миссис Рамирес. Еду привезут из ресторана, - сказал шеф. - Я попросил бы тебя помочь ей накрыть на стол. О'кей?

- Ладно, - нехотя согласилась я.

- Привет! - сказал Князь, когда я появилась. - Всегда рад тебя видеть.

Он сидит за старым деревянным столиком, затерянном во дворах пятиэтажек Старого района.

- Привет, - отвечаю я. - Привет, Марго.

Марго сидит на стареньких детских качелях с бутылкой пива в руке.

- Присоединяйся к нам, - говорит она.

Я сажусь рядом с Князем.

- Как дела? - спрашивает он.

- Прекрасно! - восторженно отвечаю я.

- Уж мне-то ты можешь не врать, - спокойно замечает он.

Солнце восхитительное, яркое и нежаркое, его лучи шатром раскинулись над нашим двором, над столиком, над нами.

- Что нового в Мирах? - спрашиваю я.

Марго что-то отвечает, но я не слышу ее. Я неожиданно вижу полутемное помещение банка, человека, вскрывающего круглую дверь хранилища... И я понимаю: это не сон, это реальность. Не моя, правда, но реальность! Невероятно, но это так: находясь в Мирах, я увидела чью-то чужую реальность!

- Эй! Ты где? - слышу я голос Князя.

- Ушла в себя, вернусь не скоро, - я медленно прихожу в себя.

- Ты что-то видела?

- Ну, наверное! Я же не совсем еще слепая! Так что ты говорила, Марго?

- Я говорю, что появился один весьма забавный тип. Князь лучше знает его историю.

- Выпей лучше пива! - говорит Князь.

- Проснусь и выпью, - отвечаю я.

- Он в Мирах раньше не был. Недавно решил ограбить банк и получил пулю в голову. В своей реальности лежит в коме. А каким ветром его занесло в Миры, я понятия не имею.

- Князь, "недавно" - понятие относительное в Мирах. Как и время вообще, - говорю я. - Князь, есть в Мирах время?

- Выпей лучше пива, - говорит Марго.

- Черт его знает, - Князь открывает новую бутылку. - А где оно вообще есть?

- Эй, Князь, за тем забором живет Алекс, - говорю я. - Вон девятнадцатое училище и малиновый забор, а в нем - потайная дверь.

Князь, бедняжка, чуть не захлебнулся пивом, и Марго засмеялась.

- Что за чушь ты несешь?

- Ничего не чушь, - говорю я. - Я была там когда-то давно. В детстве.

- Но не в этой же реальности!

- Может, и в этой, откуда я знаю. Чем мой знакомый черт не шутит.

Князь смотрит на малиновый забор.

- Нет, вряд ли он здесь.

- Да, я давно его не видела. Наверное.

- О ком вы, черт побери, говорите? - спрашивает Марго.

- Ты его не знаешь, вероятно, - отвечаю я. - Потом расскажу как-нибудь. Так что там с этим новеньким?

Князь, кажется, все еще не может прийти в себя после моих слов, и отвечает мне Маргарита:

- Да ничего, немного потрясен и все. Вряд ли он понимает, куда попал.

- А вы что же, ничего ему не объяснили?!

- Нет, - Князь вышел из астрала. - Зачем это?

Тут уж моя очередь удивляться. Князь - понятно, ему все равно, но Марго с ее вселенской любовью?!

- Ну, знаете, я от вас такого не ожидала! - возмущенно говорю я им.

Встаю со скамейки и ухожу. В сторону "Гастронома". Только во сне никакой это не магазин (хотя здание то же), а Школа. Да и не школа, а переделенная из школы гостиница.

Да, в общем, я знаю, где искать этого новенького - именно туда я и иду. Он сидит на железной оградке, отделяющей проезжую часть от тротуара, спиной к дороге, и курит.

И я его знаю. В моем реальном мире он - вполне конкретный человек и зовут его... А, впрочем, я хотела не называть имен, хотя... Знаете, в той стране, где он родился, принято давать не одно, а несколько имен. Так вот, пусть он будет Ольсеном, это тоже его имя.

Я подхожу к нему, говорю: "Привет!" и дальше начинаю нести такую чушь, что теперь даже вспоминать стыдно. Я говорю, что случившееся с ним - еще не самое страшное, что и здесь живут люди, что ему помогут, так что не надо расстраиваться и т.д. и т.п. Пока он не прерывает меня:

- Вы хоть объясните сначала, куда я попал?

И я поняла, какая я идиотка. И в довершение всего он задал вопрос, на который я вряд ли смогу ответить.

- Видите ли, это... Мы называем это "Миры". По сути, это сон.

- Вы хотите сказать, что сейчас я сплю?

- Да... Люди ведь до сих пор не могут понять, откуда приходят к нам сны. И почему бы не предположить, что мы - или наши души - переходят во время сна в иные измерения... Хотя ваш случай уникален, конечно.

- Таких, как я, здесь больше нет?

- Я не встречала.

В общем, я вряд ли его успокоила.

На обратном пути я не удержалась и направилась к малиновому забору, перешагивая через старые ветки, доски и рытвины, заросшие травой. Доски забора были плохо пригнаны друг к другу; сквозь щели забора был виден двор училища. Но где-то есть дверь, дверь в дом Алекса - я была там только однажды, очень давно. В детстве... А теперь я не могу найти эту дверь.

Наяву я никогда не подходила к этому забору так близко... Я могу легко перелезть через него, но что это даст?

Уже подходя к своему дому - хотя тут это, наверное, даже не мой дом, - я замечаю на крыше черную фигуру. Привычно здороваюсь с ясенем и, завернув за угол, мимо наших - или нет? - окон иду в подъезд, чтобы подняться на крышу.

- Как он тебе? - спрашивает Князь.

Я останавливаюсь рядом с ним.

- Ничего. А где Марго?

- Ушла. Она выпила четыре бутылки пива. Представляешь, как у нее будет болеть голова?

- Что, если утром просыпаешься с головной болью, значит, во сне где-то пил? А сколько выпил ты?

- Не очень много. У меня диета.

- Неужели? Ну, тебе не мешало бы потолстеть.

- Я знаю, что не принадлежу к тому типу мужчин, что нравятся тебе.

- Я рада, что ты это знаешь.

- Ты сегодня слишком агрессивно настроена.

- Да! Тысячу раз да! И я хочу сказать тебе кое-что, Князь.

- Я слушаю...

Но гнев мой, как всегда, уже остыл, и я не ответила ничего. Я не хочу сегодня обижаться на него - он не самый плохой человек из всех встреченных мною на моем пути.

- О, а я уже думала, что ты не придешь, - сказала Маргарита.

- Эй, а откуда ты знала, что я должна прийти?

Она скорчила смешную гримаску:

- Ты же знаешь, я немного с той стороны.

- Ты смешно выглядишь. Эти хвостики, очки. Детство вспомнила?

- Решила сменить имидж. Представь, мне сделали предложение.

- Здесь?!

- Ага. Его зовут Кейн, он адвокат. Кстати, с ним, вернее, с его клиентом, связана забавная история. Тебе понравится.

- Да?

- Его клиент - генетик. Довольно талантливый. Года два назад ему взбрело в голову посетить Румынию. До этого он работал в области клонирования. Ну, знаешь, из одной клетки восстанавливается весь организм. Вернувшись, он снова взялся за свои опыты...

- Он воскресил Дракулу?

- У него получилось две дюжины носферату. Они внешне здорово отличаются от людей, но спокойны и вполне доброжелательны. Хотя и не особенно умны.

- А Дракула?

- Он не называет себя Дракулой. Он говорит, что не все, родившиеся в Трансильвании, принадлежат к роду Цепеш. Хотя он разрешил нам называть его Владом.

- Дурацкое имя.

- Свое настоящее он не говорит.

- И он вампир?

- Самый настоящий! Но видела бы ты его - потрясающий мужчина, масса обаяния, ума, юмора!

- И он вряд ли заинтересовал бы тебя, если бы с ним было все хорошо.

Она лукаво посмотрела на меня.

- Но разве может такой человек быть экспонатом? Клоуном? Разве можно ставить опыты на живом человеке?

- Опыты?

- Именно! Мало того, что профессор каждый вечер устраивает шоу в анатомическом театре, так он еще и колет ему всякую дрянь, и все такое, что там еще медики придумают.

- И он хочет уйти?

- Разумеется.

- Так в чем же дело?

- Во-первых, у него есть чувство долга.

- Перед своим создателем? Немыслимо!

- Такой уж он человек. Во-вторых, он не может уйти: все двери подвальных помещений открываются только снаружи, кроме этого там полно охраны, везде сигнализация, чеснок и прочая дребедень.

- А в летучую мышь он превратиться не может?

- Нет, только в волка.

- А в тень? А пройти сквозь стену?

- Нет. Кроме того, он не может уйти один. Он отвечает за свой народ: в городе и так полно недовольных тем, что рядом живут вампиры. А если они сбегут, представляешь, что поднимется?

- Да. Их боятся, потому что они не такие, как все.

- Именно так.

- Речь идет о милосердии по отношению к вампирам, верно?

- Да. Клайв Баркер.

- Конечно.

Мы входим в подъезд, поднимаемся по лестнице.

- Марго, ты все время называешь его человеком.

- Ты же своих инопланетян в книгах называешь человеками. Почему же мне не назвать человеком человека? Впрочем, сама скоро увидишь.

В квартире нас ждет Кейн: высокий, голубоглазый блондин, из того разряда мужчин, в которых уже к двадцати годам не остается ни капли инфантильности, столь свойственной большинству представителей этого пола.

Маргарита знакомит нас.

- Отлично, - говорит Кейн. - Я как раз собираюсь к профессору. Он уехал на пару дней, просил посмотреть за своими питомцами.

Мы спускаемся куда-то вниз, по каменной винтовой лестнице, потом долго идем полутемными коридорами - мимо клеток со странными существами, отдаленно напоминающими людей. Они ведут себя довольно смирно, не кидаются на решетки, провожают нас задумчивыми печальными взглядами.

Перед запертой каменной дверью - ярко освещенная площадка, на ней диван, стол, телевизор. На диване - охранник, насколько я понимаю. Кейн и Марго здороваются с ним, я предпочитаю промолчать.

- Вы идите, - говорит нам Кейн. - Я подожду здесь.

- Как хочешь, - отвечает Марго.

Двери раздвигаются, и мы входим в комнату. Помещение довольно просторное, вдоль стен - шкафы с книгами, в центре - стол, диван, пара кресел. Двери за нами закрываются, сливаясь со стенами, и теперь сложно понять, где они были.

У стола стоит человек, его лицо освещено подвешенной на длинном шнуре лампой. На вид ему лет тридцать пять, он среднего роста; темные волосы коротко подстрижены; карие глаза; небольшая бородка - в общем, вполне обычный человек. Одет он тоже обычно: джинсы и свитер.

- Привет, - говорит Марго. - Влад, знакомься: моя подруга Елена.

Он галантно целует мне руку, потом, глядя мне в глаза и продолжая держать меня за руку, говорит:

- Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы пытаетесь понять, похож я на Дракулу или нет.

- Скорее, о том, похожи ли вы на Гэри Олдмена в роли Дракулы или нет. Самого Дракулу я лично никогда не видела, к сожалению.

Немыслимо! Теперь я понимаю Марго: этот человек может, конечно, быть вампиром, но руки у него теплые!

- Правда? - спрашивает он, и есть в его голосе что-то такое...

Он приглашает нас сесть, извиняется за беспорядок. Марго сразу же занимает кресло; мне приходится сесть на диван, так как второе кресло занято стопкой книг.

- Чем ты был занят? - спрашивает Марго.

Он садится рядом со мной.

- Я читал... Извините, что не могу предложить вам напитки, профессор не рискует поставить здесь бар.

- А что ты читал, если не секрет?

- Кое-что из вашего права.

- А художественная литература вас интересует? - спрашиваю я.

- Меня интересует все, что может раскрыть мне природу человека, его душу, характер, мотивы поступков. Я хочу знать, почему люди любят и почему ненавидят. Особенно, почему ненавидят.

- Ненавидят вампиров?

- Не только. Всех, кто не похож на них: животных, птиц, деревья. Ненавидят, потому что боятся. И уничтожают все на своем пути. В том числе и себе подобных.

- Я где-то читала, что в других людях человек больше всего ненавидит то, что есть в нем самом; он ненавидит других за то, что они такие же, как он, - говорю я.

- А вы нигде не читали, что же или кого человек любит? Он ненавидит всех и вся! И тех, кто похож на него, и тех, кто не похож. Ненависть - это следствие страха, следствие ненависти - война против всего мира.

- Животные тоже убивают друг друга, - улыбаясь, говорит Марго.

- Только ради пищи! Никто, кроме человека, не убивает из ненависти. Никто, кроме человека, не знает столько способов уничтожения себе подобных.

- Вы ненавидите людей?

- Нет. Я просто констатирую факт. Я пытаюсь разобраться, почему люди так боятся и ненавидят мой народ, хотя ненавидеть и бояться им надо прежде всего самих себя.

- Вампиры разве не убивают? - удивляется Марго.

- Нет. Ни людей, ни себе подобных. Многие слухи о нас слишком преувеличены.

- В людях есть и кое-что положительное, - тихо говорю я. - Этого нет ни у животных, ни у деревьев.

- И что же это? - в его голосе звучит ирония.

- Милосердие. Способность к состраданию.

- О да! - он вскочил с дивана, прошелся по комнате. - Да! Но оно не идет дальше сочувствия героине "мыльной оперы".

Марго весело смеется.

- Ты знаешь и про "мыльные оперы"?!

- Никто из них не возьмет к себе бродячую собаку, - он не обращает на ее слова никакого внимания. - Никто не бросится усыновлять брошенного ребенка. Милосердие большинства не идет дальше милосердия толпы. Они могут только сказать, что им очень жаль... Но вы правы: милосердие - это единственное, что спасает человека.

Это уже что-то из Булгакова.

Маргарита смотрит на часы и поднимается с кресла.

- Нам пора. До свидания, Влад.

Уже у самой двери он останавливает меня:

- Вы не задержитесь на пару минут?

Моя подруга подмигивает мне и уходит. Тот, кого она называет Владом, некоторое время молчит, а потом вдруг говорит то ли с ненавистью, то ли с горечью:

- Я не думал, что когда-нибудь ты будешь смотреть на меня как на дрессированное животное.

Не знаю, почему, но я ждала чего-то подобного. Но что ответить ему?

- Мы были когда-то знакомы?

Он пристально вглядывается мне в лицо.

- Я понимаю. Я кое-что знаю о Мирах, я знаю: то, что я считаю прошлым, для тебя может быть будущим. Но почему-то мне кажется, что ты просто забыла.

У меня действительно такое чувство, будто я что-то забыла. Но я только тихо говорю:

- Извини, я не знаю тебя.

Он садится в кресло, и мне вдруг становится жаль его, я вижу, что он несчастен и вряд ли что-то в этом мире может изменить положение.

- Послушай, - говорю я, - идем со мной. Неужели ты не сможешь справиться с охранником?

- Не в этом дело, дорогая.

- Марго говорила. Послушай, мы с ней постараемся тебе помочь, честное слово.

- Я знаю. Что ж, тебе пора идти. Маргарита ждет.

И я ухожу.

Мы выходим на улицу, и Маргарита неожиданно говорит:

- Знаешь, Ленка, у меня сложилось впечатление, будто он знал, что приедешь именно ты. Вы знакомы?

- Нет, - неуверенно отвечаю я. - Пожалуй, не знакомы.

Меня, конечно, представили профессору, когда тот вернулся, но он был занят какой-то новой идеей и фактически тут же забыл обо мне. Однако наше формальное знакомство дало мне возможность посещать чаще подвалы этого дома: сначала в сопровождении Маргариты, потом одной. Моя подруга в какой-то момент погрузилась в разработку плана побега: она прекрасно знала расположение подвальных помещений, переходы и потайные двери, кроме того, она получила как-то план подземных тоннелей под домом профессора и анатомическим театром, что находился в другом крыле здания.

Мы с ним подолгу разговаривали. Обо всем. Но что-то оставалось недосказанным, что-то словно витало в воздухе, и он, и я - мы оба думали об этом, но ничего друг другу не говорили. Может быть, мы просто не могли определить это что-то вербально. Кроме того, у меня в голове постоянно крутились его слова насчет милосердия толпы: я понимала, что я ничуть не лучше тех, о ком он говорил. Я утешаю себя фразой: всех голодных все равно не накормишь и всем нищим все равно не подашь, - но это не что иное, как бегство. И я боялась, что он это понимает.

Однажды - небо в этот день было затянуто тяжелыми грязно-серыми тучами - ему разрешили прогулку. Я столкнулась с ним у дверей замка. Он стоял у кабриолета с откинутым верхом и водитель-охранник одевал на него железный обруч на цепи, другой конец которой был прочно вмонтирован в пол машины.

- Зачем это? - спрашиваю я у охранника.

- Незачем, конечно, - отвечает за него вампир. - Просто док хочет показать, что я - его собственность.

Охранник прячет ключ в карман и садится за руль.

- Садись, - мой знакомый не спрашивает, хочу ли я с ними ехать, просто открывает передо мной дверцу, и я послушно забираюсь в автомобиль.

Он садится рядом, и машина трогается. Улицы чужого города. Незнакомые. Словно лабиринты.

Мне почему-то стыдно за этот нелепый приказ профессора: мне, как человеку, стыдно за поступок человека.

Я дотрагиваюсь до опоясывающего его железного кольца.

- Мне жаль... Это просто нелепо.

- Забудь, - говорит он, безучастно разглядывая проносящиеся мимо здания. - В этом нет твоей вины. Как и в том, что происходит вокруг.

Он знает, о чем я думаю. Читает мои мысли? Нет, просто знает. И все.

- Да, но ты говоришь так, будто есть.

- Правда?

Я уже в самом начале нашего путешествия заметила, что шофер больше смотрит не на дорогу, а в зеркальце над лобовым стеклом. Кажется, он боялся. И, разумеется, мой спутник не мог этого не заметить. Он наклонился вперед и, облокотившись о спинки передних кресел, прошептал шоферу на ухо:

- Боишься? И правильно делаешь. Глупо надеяться, что эта железка удержит меня, да? И я запросто мог бы...

Я дергаю его за рукав свитера.

- Прекрати. Прекрати, пожалуйста.

Он тут же оставляет в покое несчастного шофера.

- Теперь тебе стыдно за меня, да?

- Знаешь, я сейчас выйду из машины.

- Нет, мне просто интересно, почему тебе стыдно за поступки других?

- За свои мне тоже иногда бывает стыдно.

- Это понятно. Но за других?

- Я не могу ответить на этот вопрос. Не знаю.

- Не знаешь?

- Не знаю.

- Эмпатия? Ты чувствуешь, что чувствуют другие?

Это уже напоминает стиль Князя.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю, - загадочно говорит он и замолкает.

Я тоже молчу, окончательно погружаюсь в это полумедитативное состояние, которое возникает всегда, когда я смотрю в окно движущегося автомобиля, поезда, трамвая. Почти гипноз. Почти сон.

- Как тебе город? - спрашивает он.

- Мой лучше.

- Мне тоже не слишком нравится. Заметила, как здесь мало деревьев?

- Я привыкла. В моем городе - в родном городе - тоже все время вырубают.

- Ненавижу солнечный свет.

- Я тоже. Прямой солнечный свет.

- Правда? - удивленно спрашивает он. - Почему?

- Не знаю. Мне нравится, когда лучи солнца пробиваются сквозь листву деревьев. Мне нравится смотреть через окно на залитые солнцем улицы. Но прямые, от которых никуда не спрячешься...

- Значит, мы в чем-то похожи.

- Ага. Родственные души.

- Точно, - он смеется.

Когда мы прощались, он сказал:

- Приходи завтра в анатомический театр. Посмотришь представление.

Сказал вполне обычным будничным тоном, но впечатление сложилось такое, будто еще и подтекст есть. Я посмотрела на него: он улыбался.

- Передай привет Марго.

Я проснулась от ощущения чьего-то присутствия. Присутствия кого-то хорошего.

Когда я дома одна - я часто просыпаюсь от ощущения чьего-то присутствия, но обычно это ощущение приносит с собой страх. Словно кто-то чужой забрался в квартиру. Сердце начинает биться часто-часто - очень противно. Я включаю тогда музыку, прячусь под одеяло и представляю, как Дым целует меня.

Но сегодня было как-то по-другому. Я проснулась, чувствуя себя абсолютно счастливой. В комнате было тепло и немного душно, как бывает в помещениях зимой, когда окна запечатаны и батареи горячие. Я открыла глаза и тут же снова зажмурилась - яркий солнечный свет, тоже очень зимний, бил в окно, и никакие ночные портьеры не могли его удержать.

В комнате пахло розами. Мой обычный глюк. Я вздохнула поглубже и перевернулась на другой бок, лицом к свободной подушке. Если Дым уезжает, я все равно, разбирая постель, кладу его подушку рядом со своей. Чтобы было спокойнее. Не так отвратительно засыпать на кровати, вторая половина которой пуста. Я вообще не могу спать на широких кроватях одна, для сна мне нужно совсем немного места, чем меньше, тем лучше, уютнее, да и то небольшое пространство я, если сплю одна, искусственно уменьшу, свернув из одеяла нечто вроде кокона, подоткнув его под себя со всех сторон. Когда же Дым рядом, я засыпаю, прижавшись к нему, он такой мягкий, уютный, теплый, и я чувствую себя совсем маленькой...

Розами запахло сильнее, и я открыла глаза. Прямо у моего лица на подушке лежали рассыпанные ярко-алые розы. Вполне осязаемые. Не глюк.

Я погладила цветы и пошла искать того, кто их привез.

В гостиной на диване валялся темно-серый джемпер. Сам Дым обнаружился на кухне. На столе перед ним стоял псевдо-жостовский поднос с чашечками и тарелочками, а сам Дымка разрезал красивый, обсыпанный орехами торт.

Прислонившись к косяку двери, я любовалась им, это все-таки здорово, когда в партнере находишь не просто родственную душу, когда человек рядом с тобой кажется тебе самым красивым на свете. Он обладает какой-то особой, почти магической пластикой, когда в каждом движении видна немаленькая физическая сила, не "сделанная" посредством долгих тренировок, а данная самой природой. Несмотря ни на что, в нем было что-то от ветра, воплощенного в руне его имени, и от лета, хотя и родился он осенью. От лета был не зной, а такое особое вечернее тепло, густое и ласковое, окутывающее нежно и деликатно. Не знаю, почему, но он всегда будет ассоциироваться у меня с этими летними вечерами, когда солнце уже почти зашло, и жара сменилась вот таким вот теплом, в котором купаешься, словно в воде, и пахнет дымом...

Я подхожу к Дыму и провожу рукой по его спине. Вздрогнув, он оборачивается, улыбается мне:

- Доброе утро, малыш! С днем рождения!

Он обнимает меня, легко отрывает от пола; обвив руками его шею, прильнув к нему всем телом, я вдыхаю его такой знакомый, такой родной запах, от него пахнет сигаретами, парфюмом и ванилью, а еще легким морозом, властвующим сейчас за окнами.

- Я так скучал, Ленусь, знаешь, до истерики.

Дым целует меня, потом ставит на пол, как куклу.

- А теперь, малыш - марш в постель. Я тебе принесу завтрак.

- Дым, - спрашиваю я осторожно, - а как же...

- Отменилось все, - он сразу же понял, о чем я. - У них батареи потекли. Приезжаем, а там все в кипятке плавает. Пришлось все отменять. Вернее, переносить на неопределенный срок.

- Ты очень расстроился? - спрашиваю я, прижимаясь к нему.

- Ну, расстроился немного, деньги все-таки... С другой стороны, устроим теперь настоящий праздничек, правда? Я всех уже перепригласил...

- Дым, но у нас ничего еще не куплено..., - говорю я растерянно. - И тортика нет...

- Я там купил кое-что, если еще что-то нужно, скажи, я съезжу, куплю. А вон там тортик...

И я замечаю на полу, возле балконной двери - засунуть торт в холодильник, видимо, ему не удалось - огромную коробку, всю в бело-розовых цветах. Интересно, при таких размерах торта, сколько он нам гостей напланировал?

Так и слышу Ольгин голос: какие гости, мы сами все съедим!

- А еще я видел - у тебя в холодильнике замечательный тортик стоит, - говорит Дым лукаво.

- А, это... Я же Марго на сегодня пригласила, надо позвонить ей, сказать, что все переносится...

- Зачем? - он снова целует меня. - Присоединится к нам, вместе отпразднуем.

В замешательстве я смотрю на Дыма.

- Но это как-то неудобно...

- Почему? Она не умеет вести себя за столом прилично?

- Умеет...

- Тогда все в порядке. Тем более, меня она знает...

- Но она просто не согласится! Она не любит незнакомые компании!

- А ты ее со всеми познакомишь! Она же не знает, что еще кто-то будет. Не убежит же она, когда нас увидит?

В конце концов я соглашаюсь. Мало кто, я думаю, меня поймет. Так уж получается, что нам с Ольгой приходится справлять дни рождения несколько дней подряд. Все потому, что наши с ней друзья и подруги часто несовместимы друг с другом. Просто - абсолютно разные люди, никаких точек соприкосновения, кроме нас самих. Вот так и в этот раз: день рождения в кругу семьи, день рождения с Нелькой, день рождения с Марго, теперь вот Дым решил устроить тусовку. Другое дело, что для кого? Там, кроме Маргариты и Ольги с Келпи, будут в основном его знакомые. Нет, я, конечно, их тоже знаю и очень хорошо к ним отношусь, но...

Он продолжает рассуждать об организации моего дня рождения, о том, что пригласил всех на пять часов, что Ольга и Келпи придут пораньше, чтобы помочь накрыть на стол и - если потребуется - с готовкой. В три приедет Ухти-Тухти, тоже поможет со столом, если, конечно, я не против. Я, конечно, против - не люблю, чтобы на моей кухне хозяйничал кто-то еще. Исключение делается только для сестры. Остальным - табу. Но спорить не хочется, фирменные мои блюда я успею приготовить до трех, а там посмотрим. Только надо позвонить Маргарите, предупредить, чтобы приходила к пяти.

- А остальных встречать не надо? Они же не знают город...

- Я всем объяснил. Не маленькие, доберутся. Тем более, что все, кажется, собирались ехать на машинах, а не на автобусе. Где же их встретишь?

Ладно, на крайний случай есть мобильники, если заблудятся - позвонят и мой медведь спасет их.

- Ну вот, а я - весь в твоем распоряжении, в смысле, помочь что-то... Все, что хочешь, Ленусь.

И я понимаю, что сейчас хочу только одного, раз уж говорит, что весь в моем распоряжении...

- Весь в моем распоряжении, да? - спрашиваю я скромно. - Может, тогда разбудишь меня так, как это ты умеешь?

Он лукаво улыбается, подхватывает меня на руки и несет в спальню...

Вообще-то, я не люблю секс по утрам. Господи, какое утро, какой секс! Я полноценно просыпаюсь - если просыпаюсь вообще - примерно к обеду, часам к двум. Я встаю утром и как сомнамбула бреду в ванную, потом завтракать, и всегда старюсь урвать еще несколько минуток, чтобы снова вернуться в постель и хотя бы просто полежать, вспоминая детали минувшего сна, или наслаждаясь теплом лежащего рядом Дыма, если он дома, конечно. Но сегодня вдруг... Ведь день рождения, каким бы неприятным не был этот праздник, а все-таки праздник... Тем более Дым - хороший любовник, он умеет доводить до изнеможения, и мне нравится чувствовать на себе тяжесть его тела, я люблю его тепло, его поцелуи... Может, это и не лучший способ проснуться, может, даже наоборот, секс и водка никогда не действовали на меня как энергетики, скорее, как снотворное... Но может быть хотя бы это нарушит рутинный порядок празднования моего дня рождения... Продлит сказку затянувшегося Нового года, когда ждешь чуда, и никогда его не получаешь, а день рождения тем более трагичен, что после него всегда приходится разбирать елку, последнюю надежду на праздник... Слава Богу, что сегодня я хотя бы могу не ходить на работу. Если только вдруг не случится чего-нибудь экстраординарного. Хотя если с утра мне никто не звонил, значит, и дальше не позвонят...

Дым обнимает меня, я прижимаюсь к нему всем телом, вдыхаю запах его влажной от пота кожи. Есть женщины, которые не видят наслаждения в том, чтобы чувствовать как пахнет их любимый. Я у Донцовой читала, у нее постоянно: "смыть с себя запах чужого мужика" и тому подобное. А если с положительной коннотацией - то "запах богатства", обязательно все дорогое, парфюм сигареты и даже с утра коньяк, такое впечатление, что богатые мужчины только и делают, что коньяк пьют, и ничего больше. Ерунда полная! И никакого интима. Но ведь даже если следишь за собой - запах тела все равно остается, придавая всему прочему - туалетной воде, гелю и т.д. - неповторимую индивидуальность, интим. Говорят же, что одни и те же духи на разных людях смотрятся по-разному, виноват именно индивидуальный запах тела.

И я обожаю, как пахнет мой Дым. Мне нравится, когда этот запах остается и на мне тоже, когда после объятий я все еще чувствую его, и это особенно приятно, когда провожаешь его на гастроли или в Москву - будто его частичка остается со мной.

-Знаешь, малыш, - говорит Дым, - я зря перепригласил всех на сегодня.

- Почему?

- Потому что мы тогда бы весь день провели только вдвоем. И никто нам не нужен.

Я целую его в ямочку на подбородке, и он улыбается, так ласково, так, как умеет улыбаться только мой Дым.

- Ну и ладно, что перепригласил, - говорю я. - У нас же еще будет время...

Да, жаль, но приходится все-таки встать, позавтракать, принять душ; я делаю легкий макияж - до вечера еще далеко, но не ходить же при Дыме весь день ненакрашенной.

Дым сдержал свое обещание, отправился на кухню вместе со мной, подвязал фартучек и принялся чистить картошку - весьма ловко, кстати, я даже удивилась. Это было просто чудо - я ведь думала, что он будет только мешать мне, такой немного неуклюжий, неторопливый, - но Дым все понимал с полуслова; я, вообще-то, всегда знала, что у него руки откуда нужно растут, но сейчас он действовал так, будто всю жизнь готовил!

Да и магия недавнего секса все еще не развеялась, не проходило и получаса, чтобы мы не обменялись поцелуями. Честное слово, я никогда еще не готовила с таким удовольствием, как в этот день! Да еще эти Дымкины шуточки, такие детские и нелепые!

Я вытащила из Дымкиной сумки последние из купленных им банок, прикинула, на какой салатик их можно приспособить. По быстрому сварила яйца, остудила под холодной водой. Надо сказать, я нарезаю яйца на салат так: кладу в стакан и мелко-мелко измельчаю ножом или вилкой, не надо никаких кухонных комбайнов (я их боюсь до жути) или терок. Мою маму этому кулинарному фокусу научил кто-то из ее коллег, а я переняла по наследству.

Видимо, все то время, пока я готовила другие блюда, Дым усиленно придумывал эту шуточку, но придумал только тогда, когда осталось доделать последний салатик. Когда я отправила в стакан очередное яйцо, он, ухмыляясь, сказал:

- Жестоко... ты с ними!

За что тут же получил по попе. Это, видимо, ему понравилось, потому что он тут же сгреб меня в охапку и начал целовать, даже не дав мне поставить на стол стакан. И, конечно, как это случатся равно в хороших и плохих фильмах, на кухне материализовались Келпи и Ольга, у них есть ключ от нашей квартиры.

- Это вы уже праздновать начали? - лукаво поинтересовался Келпи.

- Работа на кухне должна доставлять радость и удовольствие, - сказала Ольга.

- Дым, они мерцают! - пожаловалась я.

- Нет, - возразила Ольга, - мерцаете вы. А мы светимся.

В общем, разговор ненормальных, n(est pas?

Меня отправили завершать макияж и переодеваться, заверив, что справятся и без меня. Тем более приехала Ухти-Тухти, так что народу на кухне хватало...

Make-up - процесс неспешный, небыстрый и потому философский. Пока я красилась, я поняла: а ведь праздничек-то будет ужасный, я же с ума сойду! Дымкины приятели с подругами - и Маргарита! Циник и сноб почище Нельки! Боже мой, что делать-то?!

Дым заглянул в спальню.

- Ленусь, ты готова?

Я, в общем-то, была готова. Но только не морально, нет!

- Все уже ждут, когда ты выйдешь. Чтобы подарки подарить.

- Да, я уже все, - я почувствовала, как в душу медленно вползает беспокойство.

Дым вошел в спальню, плотно закрыл за собой дверь.

- Ты такая красивая, малыш! - он обнял меня, поцеловал в шею.

И стоило только мне снова почувствовать его тепло, вдохнуть запах мороза и сигарет, как беспокойство исчезло.

- Закрой глазки, девочка, - шепнул он мне на ухо.

А сколько лет девочке исполняется, а? - вдруг подумала я. Но тут же решила: нет, не буду думать о возрасте, не буду.

Я почувствовала легкие прикосновения к моей шее, немного щекотно.

- Ну вот, теперь открой глаза, - сказал Дым.

Мы стояли перед зеркалом, и, открыв глаза, я увидела у себя на шее маленький гранатовый крестик в оправе из желтого металла, может, даже из золота (не знаю, оправляют гранат в золото?), на гранатовом тонком ожерелье. Камушков в ожерелье было ровно столько, что крестик приходился как раз на ямочку между ключицами - видимо, так было подогнано специально. Камушки были теплыми, словно впитали в себя тепло Дымкиных рук.

Дым, стоявший позади меня, сиял от счастья, его карие глаза просто-таки лучились любовью и нежностью, - я почувствовала, как мою душу тоже заполняет волна счастья. Я повернулась к нему.

- Дым... Дымушка, спасибо...

- Тебе нравится? - спросил Дым.

Не знаю, каким образом, но он угадал мою давнюю мечту.

Я уткнулась лицом ему в плечо, обняла его.

- Конечно, нравится, Дым, это чудесно! Ты самый замечательный, самый лучший человек на свете, самый-самый лучший!

- Вот... Я прочитал, что тем, кто родился в январе, нужно носить гранат. Я, правда, сначала браслетик хотел, чтобы как в сказке... Или где там, в рассказе... А пришел в магазин, и увидел этот крестик, и понял: это же то, что нужно! Ну вот...

- Знаешь, мы когда-то с Ольгой бродили по ВДНХ, и в церковной лавке увидели гранатовые крестики. И потом долго жалели, что не купили их. Вот, и я мечтала, что когда-нибудь куплю гранатовый крестик...

- Значит, я угадал, да?! - восторженно спрашивает Дым. - Я, честно, с Олей не советовался...

- Угадал... Ты же волшебник, Дымка, разве забыл?

И, наверное, можно было бы всю жизнь простоять так, обнявшись, болтая о чем-нибудь, или даже молча, не важно. Просто мне так хорошо с ним, так спокойно, так тепло...

Но гости приезжали один за другим, и, наконец, появилась Марго. Она, конечно, тут же поспешила ретироваться, но ей не дали: в прихожей нарисовались Дым с Ольгой, и вдвоем они уговорили ее остаться. Не скажу, что подруга была рада, и я почувствовала себя виноватой, хорошо, хоть догадалась позвонить ей и сказать, что будем фотографироваться, и она пришла при полном параде...

Конечно, это был кошмар. Хорошо, хоть Дым догадался избавить меня от необходимости представлять подругу всем присутствующим. С присущей ему галантностью он сделал все сам и, довольный, как сытый кот, уселся рядом со мной.

Когда начались тосты, мама дорогая! Конечно, первым взял слово Дым. Я чуть не умерла от смущения, когда он начал расписывать, какая я хорошая, как он счастлив со мной и т.д., и т.п. Все было так сентиментально, так трогательно. У меня даже чуть нимб не вырос. И крылышки. Просто идиллия, черт побери. Господи, можно мне без сахара? Чуть-чуть хотя бы... Представляю, как веселилась в это время моя подруга... Я, если честно, даже боялась посмотреть в ее сторону.

Ко всему прочему в ее присутствии меня начали смущать объятия Дыма. А он же не может не обнимать, он же специально сел справа от меня, чтобы было удобнее. Мне же хотелось отстраниться от него, от его рук, от его поцелуев, пересесть куда-нибудь, лишь бы не чувствовать рядом этого медведя. И вообще, у меня вдруг сложилось впечатление, что он специально ласкается ко мне. Потому что прекрасно знает, что Марго его терпеть не может.

Кто-то тут был лишний. Кто-то из двоих: либо Дым, либо Маргарита.

Я знаю, что это нехорошо, но когда тосты закончились, я сбежала на кухню. Дым появился там следом за мной, не больше, чем через минуту.

- Никак не можешь расслабиться? - участливо спросил он, раскуривая сигарету.

- Ага. Сижу и гадаю, что Клан потом будет говорить о моем дне рождения? И что мне потом выскажет Маргарита? Что будет говорить княгиня Марья Алексевна...

- Ты не обижайся, малыш, но мне кажется, что это твой главный недостаток. Ты слишком многое делаешь с оглядкой на кого-то: что он скажет, что он подумает.

- Возможно...

- Мне кажется, что в этом мире никто никому ничего не должен. Ты не должна и тебе не должны. Вот так примерно...

- Я не очень в этом уверена... Есть долг перед родителями, например...

- Долг? - Дым пожал плечами. - Я думаю, это называется любовь. А в любви все отдается и принимается без долга, ну, бесплатно то есть. Долг - это не совсем верно...

Он гасит недокуренную сигарету в пепельнице. Все так, наверное. Наверное, Дым прав.

Я включаю плиту: надо подогреть чайник и подавать чай, правда, меня от этого дела сейчас же отстранят, этикет, чтоб его.

Дым подходит, разворачивает меня лицом к себе, обнимает. И странное дело, если еще пару минут назад его близость была для меня еще одним источником раздражения, то сейчас, как это бывало обычно - может, потому, что никто не видит - его руки словно закрыли меня от всего внешнего мира, и я снова почувствовала себя уютно и тепло, словно бы часть его тепла, его уверенности перетекла через прикосновение в меня.

- Похоже, малыш, я патологически не могу понравиться твоим подругам, - говорит Дым со смешком. - Что Нелли, что Марго этой.

- Неля, не Нелли, - поправила я. - Почему же, Нельке ты нравишься. Как эстетический объект, но не как субъект. А Марго... Не знаю...

Некоторое время мы снова молчим. Прижимаясь к нему всем телом, я чувствую, как бьется его сердце, и действительно постепенно успокаиваюсь.

- Ну, что, идем к гостям, малыш? - Дым отстраняет меня, заглядывает мне в глаза. - А то мы бросили их, нехорошо как-то. И у меня есть для тебя еще сюрпризик.

- Надо чай подавать...

- Сейчас все сделаем, только тебя обратно за стол усажу...

Чай подали без моего участия. Дым лично руководил процессом, казалось, роль хозяина дома доставляет ему истинное наслаждение. Украдкой я посмотрела на Марго: интересно, что она думает сейчас о Дыме? Нам с ней не удалось даже парой слов перекинуться, она сидела достаточно далеко от меня.

После того, как подали чай, Дым вернулся в гостиную, но садиться не стал. Остановившись рядом со мной, он объявил:

- У меня есть еще один подарок.

Все притихли, Дым включил стоявшие в углу, среди других инструментов клавишные. Когда он запел... у меня вдруг перехватило дыхание, и я почувствовала, как к глазам подступают слезы. Он пел негромко, вполсилы, но все равно... Музыка волнами затопляла комнату, и голос, единый с музыкой, часть этой музыки, яркий, яростный голос Дыма... пел мои стихи. И когда Дым замолчал и повернулся к нам лицом, и все захлопали, а он сказал: "Для тех, кто не знает. Стихи написала моя любимая Леночка", я, забыв все свои комплексы, забыв о том, что здесь все еще присутствует моя подруга, подошла к нему и, обвив руками его шею, прошептала ему на ухо:

- Спасибо, Дымушка, милый, спасибо...

А потом уткнулась лицом в его шелковые мягкие волосы. Дым властно прижал меня к себе, обняв за талию.

- Давайте-ка я вас сфотографирую, - сказал Келпи. - Лен, повернись ко мне.

...Чувство вины все-таки не оставляло меня. Подруге было явно невесело. Фотографировалась вместе со всеми она неохотно, предпочитая держаться где-нибудь с краю, разговаривать тоже почти не с кем не разговаривала. В принципе, ее тут особенно никто не знал. С Ольгой она практически не общалась, с остальными - тем более.

Она собралась домой раньше всех. Я вышла проводить ее, надеясь хоть немного поговорить.

- Ну, как тебе? - спросила я, прекрасно понимая, что ответ только усугубит мое чувство вины.

- Сентиментальненько, - она усмехнулась. - Да ничего, обычные люди.

- А ты хотела увидеть кого-то необычного?

- Крестик подарили?

- Да. Дым подарил.

- Дым, - Марго опять усмехнулась. - Он что, машину продал?

- Машина стоит у подъезда, ты же видела.

- Думаешь, я обращаю внимание на чужие машины? Я в них не разбираюсь. Дай-ка посмотреть.

Неохотно я расстегнула ожерелье и протянула подруге.

- Да, классная штучка, - сказала она, разглядывая камни. - Гранат. И золото. Здорово. Кто бы мне такой подарил.

Она вернула мне ожерелье, и я поспешила снова надеть подарок.

- Он опять всем говорит, что ты во всем с ним совпадаешь?

- Да, у нас один и тот же разъем, - сказала я уже с раздражением. - Тебе про "совпадение" Нелька рассказала?

- С чего бы вдруг? Это твой круг общения.

Она достала из сумки расческу.

- Ты понимаешь, что ты у него - просто очередная подружка? Ты строишь какие-то иллюзии, надежды там и все такое... Но у него нет будущего, понимаешь? И у тебя тоже, пока ты вместе с ним.

- У него, может, и нет будущего. И у меня, может, тоже. Будущее есть у нас. И я имею право надеяться на настоящую любовь, разве не так?

- Надейся. Наивно, конечно, ну да ладно...

Марго застегнула куртку.

- Песня эта - из "Мертвой невесты"?

- Да. Должна быть из "Мертвой невесты".

- Ты знала, что он написал музыку к ней?

- Это же был сюрприз, Дым же сказал!

- То есть, он не предупредил тебя, что взял твои стихи, чтобы написать на них свою музыку? Знаешь, дорогая, это почти кража.

- Не говори ерунды. Знаешь, Марго, тебя иногда так заносит, что я иногда думаю - а ты ли это? Может, ты подменыш?

- Может и подменыш, какая разница. Впрочем, дело твое. Хочешь гробить с ним свою жизнь - ради Бога. Это не мое дело.

- И вот это - истинная правда.

Она взяла сумку.

- Надо бы попрощаться, ну да ладно... Спасибо за все. Звони.

- Погоди, - остановила я ее. - Как ты добираться-то будешь?

Заглянув в гостиную, я позвала Дыма.

- Послушай, давай отвезем Марго домой.

- Конечно, - тут же согласился он.

- Ну вот еще! - возмутилась подруга. - Не надо. Я с таким водителем поеду только в том случае, если захочу покончить с собой.

На уговоры она так и не поддалась, и мы с Дымом пошли провожать ее до остановки. По сравнению со вчерашним днем на улице похолодало, и под ногами скрипел снег.

- Думаю, лучше довести тебя до Волоколамки, - сказала я Марго. - Отсюда я даже не знаю, как добраться до Юности.

Вечером дворы здесь превращаются в полутемный загадочный мир - не в сказочный, но весьма таинственный. Прозрачный обычно сад теперь кажется совсем темным, свет фонарей до него не дотягивается. Мы идем по его аллейкам, Дым держит меня за руку. Мы с Марго изредка перебрасываемся парой ничего не значащих фраз, которые тут же забываются. Я не знаю... может, я неправильно веду себя с людьми? Может, надо как-то по-другому?

Обратно мы возвращались медленно - этикетное время с гостями мы провели, можно и прогуляться немного. На улице было как-то по особенному красиво, как бывает красиво зимними вечерами. На темно-синем, почти черном небе, вспыхивали точечки звезд, будто в натянутом над землей закрывавшем солнце покрывале кто-то иголкой проколол бесчисленные дырочки, и сквозь эти дырочки тоненькие лучики света пробиваются к нам. Я смотрю вверх, держась за руку Дыма. В детстве я точно так же смотрела на небо, держась за мамину руку или сидя на санках.

- Правда, иногда небо бывает еще красивее. Сейчас оно какое-то плоское, а в Торопце, ну, куда я в командировки езжу, видела совершенно потрясающее небо. Знаешь, словно голограмма, вот совершенно объемное, видно, как Млечный путь куда-то вглубь уходит. Наверное, после детства я впервые тогда увидела Млечный путь...

- Правда? - говорит Дым. - А я тоже с детства помню небо, как его видишь, когда ребенка везут на санках.

- И звезды помнишь?

- Конечно. Это самые лучшие воспоминания... из детства.

- Дым... Я спрошу про детство, ты только не сердись. Ты мне много про свою маму рассказывал. А про отца - ничего...

- Он умер, - говорит Дым.

- Я знаю. Просто мне кажется, что ты до сих пор сердишься на него за то, что он вас оставил...

- Я не знаю, - говорит Дым тихо. - Наверное... Хуже всего... что я сам сделал то же самое, я тоже бросил своего ребенка... Поэтому у меня нет права осуждать его, но и рассказать что-то о нем... я не могу.

- Дым, ты хороший отец, напрасно ты себя в чем-то обвиняешь. Можно жить в семье и быть плохим отцом, а можно жить отдельно и быть самым лучшим отцом на свете. Ты спроси у дочери, хороший ты отец или нет.

В принципе, он мог бы сохранить семью. Вполне. Но не стал даже пытаться. Может, это плохо. Но он всегда жил только сердцем, хотя это, наверное, слабое оправдание для него. А меня утешает только то, что жену и дочь он бросил не ради меня, ради другой женщины. Ради меня он бросил только жену...

- Она скажет то же самое, что ты всегда говоришь, Ленусь. Вы самое лучшее, что есть у меня в жизни, вы единственные меня поддерживаете...

Во дворе Пентагона мы останавливаемся, Дым раскуривает сигарету. Я снова смотрю вверх, в зажатое каменным колодцем небо. Потом - на мозаику светящихся окон. Вниз лучше не смотреть, после Нового Года на снегу валяются елочные скелеты - соседям лениво донести елку до мусорки, они предпочитаю выкидывать не нужные уже, осыпавшиеся деревца прямо под окнами. А у нас елка еще стоит. И Дома тоже...

С неба падают редкие, неизвестно откуда взявшиеся снежинки. Словно осыпается серебро со звезд. В свете фонарей они путаются в черных волосах Дыма, так красиво...

Дым выкидывает окурок, - словно звездочка упала, ( обнимает меня.

- Знаешь, малыш, сегодня эти звезды зажгли для тебя, - говорит он.

Я прижимаюсь к нему.

- Серьезно?

- Сегодня твой день, Леночка... Значит сегодня все - для тебя.

- Ты знаешь, что ты замечательный? - спрашиваю я, смеясь. - Самый замечательный человек на свете?

- Когда ты говоришь это, я действительно в это верю.

Дым берет меня за руку, и мы возвращаемся домой, в шум и веселье моего дня рождения.

... У нас остались ночевать только Шурка с девушкой. Остальные уехали: кто в Дом, где было больше места, кто обратно в Москву. Дым помогал развозить "безлошадных" гостей. Пока его не было, мы сидели втроем на кухне и болтали ни о чем, так странно легко, будто всю жизнь были знакомы.

Утром я просыпаюсь одна. В квартире тихо, в спальне пахнет розами, теми, что вчера привез Дым. Остальные цветы ночевали в гостиной.

Слышно, как открылась и снова закрылась входная дверь. Через несколько минут Дым появляется в спальне.

- Доброе утро, малыш.

Он садится рядом со мной на край кровати, наклоняется, чтобы поцеловать. Он снова принес с собой запах мороза, сигарет и парфюма, и после улицы - так странно - его руки холодные, и горящие ярким румянцем щеки тоже.

- Ой, ты меня заморозишь! - говорю я, обвивая руками его шею. - Куда ходил, если не секрет?

- Шурку провожал. Он просил тебе привет передать.

- И где же он?

- Кто, Шурка?

- Привет. Ты его потерял?

Дым смеется, снова целует меня. Потом берет меня за руку.

- Я хочу кое-что показать тебе, малыш.

Он подводит меня к окну, раздергивает ночные шторы.

- Смотри!

Там, под нами - старый яблоневый сад. Он замечательно красив весной, когда яблони зацветают, и в ненастную погоду, когда на фоне темного неба искривленные стволы деревьев выглядят весьма зловеще, и сад превращается в сказочный лес. А сейчас ветви утонувших в снегу яблонь облеплены снегом, и на фоне светло-голубого неба с редкими белыми пятнами облаков они кажутся кружевом тончайшей работы. Это сказочный лес, где живут Дед Мороз и Снегурочка, это царство Зимы.

Дым обнимает меня со спины, прижимает к себе. Теплые мягкие губы целуют мою шею, и его шелковые темно-каштановые волосы касаются моего лица.

А я почему-то вдруг думаю, что свежий яркий запах "Chrome" очень подходит к этому зимнему утру, как-то Дым умеет выбирать парфюм, подходящий к окружающему нас миру.

- Волшебно, правда? - спрашивает Дым.

- Я рада, что ты это увидел. Я иногда зимой специально ходила сюда, чтобы посмотреть на сад. Вот, и почему-то все равно кажется чудесным, хотя каждую зиму такое бывает.

- Красота не приедается, - говорит Дым. - Можно вечно смотреть и не насмотреться.

Конечно же, я первым делом к ней и направилась. Оказалось, что план побега разработан полностью, событие сие назначено как раз на завтра, и Влад уже во все это посвящен. Естественно, на меня обрушился такой поток информации, что я вполне смогла бы утонуть в нем, если бы не пропустила половину мимо ушей.

Из всего этого потока я уловила, что к тому времени как начнется представление в анатомическом театре, те носферату, что останутся в замке - большинство, таким образом, - будут уже освобождены (подробности спрашивайте у Марго. Я - пас!). Остальные - те, что будут на представлении, - уйти не захотели.

Марго повезла меня в анатомический театр, и мы с ней раз двадцать бегали туда-обратно по тайным переходам и тоннелям. Так моя подруга пыталась убедиться, что я не забуду путь, которым завтра поведу нашего друга.

Я осторожно чуть-чуть раздвинула кулисы: анатомический театр был полон. Словно пришли на бой гладиаторов.

Кто-то дотрагивается до моего плеча, и я оборачиваюсь. Он стоит рядом со мной.

- Волнуешься? - спрашиваю я.

- Ни капли, - твердо говорит он. - Я уже давно готов проститься с ними.

На сцене, отгороженный от нас кулисой, что-то начинает говорить профессор. Потом звонок - и Влад, улыбнувшись мне на прощание, скрывается за тяжелым бархатным занавесом.

Я остаюсь за кулисами: здесь тоже слышно все, что говорят на сцене.

- ...Мы долго были вместе, и теперь пришла пора расставаться. Я ухожу от профессора, и вряд ли мы с вами увидимся теперь. Уверяю вас, причин бояться нет. Ни я, ни мой народ не причиним вам вреда. Надеюсь, и вы не тронете нас. Я уверен, мы вполне можем существовать рядом, так же, как вы живете рядом с волками - с теми, кто не похож на вас, я хочу сказать. Желаю вам всего доброго, и... Хотя иногда смотрите по сторонам: мир принадлежит не одним вам, и никто во всем мире не причинит вам столько вреда, сколько вы уже причинили себе сами.

Зал ошарашено молчит. Влад прощается и уходит.

- Ты слышала? - спрашивает он.

Никогда не видела его таким счастливым.

- Это было потрясающе, - говорю я. - Но нам надо идти. Пока они не опомнились.

Как и велела Марго, я веду его в одну из подсобных комнат. Двери мы запираем. В шкафу, за всякими лабораторными халатами - потайная дверь, за которой начинается длинный туннель, ведущий куда-то вниз, в самую глубь подземных коммуникаций города. Там, в одном из огромных залов, непонятно, каким образом оказавшихся под землей, нас ждут Марго, Кейн и носферату.

Так что нас можно поздравить с победой.

Я осталась с ними, не пошла наверх, хотя Марго столько сил потратила на разговоры.

Из всего, что было, я помню только один день. Накануне моего ухода. День, когда мы узнали, что горожане взбесились, окружили дом профессора и пытаются прорваться внутрь. Полиция держится в стороне. Профессор с семьей забаррикадировался в доме и занял круговую оборону, но не сегодня-завтра крепость падет. Он скормил толпе уже всех оставшихся носферату, но горожанам нужна и его кровь.

Весть разлетелась по подземелью мгновенно, и тут же началась всеобщая мобилизация, все забегали, засуетились. А я бросилась искать Влада. Он уже собирался уходить, когда я нашла его. Окликнула: он не услышал, такой шум стоял вокруг.

Когда я схватила его за руку, он обернулся. И тут я увидела перед собой действительно вампира: я увидела его глаза.

Но он тут же стал прежним. Моментально.

- Я прошу тебя, - заговорила я, - сделай так, чтобы жертв было как можно меньше!

- Не знаю, что я смогу сделать, - холодно сказал он. - Я постараюсь, но боюсь, что не смогу сдержать своих людей.

- Но женщины, дети!

- Я сделаю все, что смогу. Ты дождешься меня?

- Да. Я подожду.

Не знаю, как долго они отсутствовали. За это время я успела уснуть и увидеть то, что можно, наверное, назвать "сон во сне".

Но когда я проснулась, ночной народ уже вернулся.

- Как все прошло?

Он был абсолютно спокоен.

- Нормально, не волнуйся. Они разбежались, как только увидели нас.

- Жертв не было?

- Нет. Я же говорю, они разбежались. Профессор уехал, мы проводили его до аэропорта.

- Я имею в виду, с вашей стороны.

- Нет, с нашей стороны тоже все целы.

- Послушай, зачем вы туда пошли? Ведь не мстить же, если никого так и не убили.

Он ответил, не задумываясь:

- Мы виноваты в том, что город взбесился. Мы заставили их бояться, страх вызывает гнев, и этот гнев они выплеснули на того, кого считали виновником всего случившегося. Мы не могли оставить профессора в беде. Это был наш долг - спасти его.

- Значит, ты по-прежнему считаешь себя обязанным ему?

- Значит, так.

Я поднимаюсь.

- Что ж, я рада, что все прошло так. Что ты собираешься делать теперь?

- Мы уйдем.

- Куда? Искать Мидин?

- Туда, где нас примут, как любых других людей.

- Но вы не любые другие. Да и где ты найдешь такое место?

- Я-то найду. А ты теперь куда?

- Не знаю. Назад, в мою реальность.

- И тебе хочется этого?

- Не знаю. Наверное, нет.

- Ты можешь остаться со мной. Рано или поздно нужно на что-то решиться.

Князь когда-то говорил то же самое...

- Я не готова. Для меня остаться здесь - значит, умереть там. Но я еще много не сделала. И мне кажется, что я еще нужна там.

- Ты заблуждаешься. Остаться здесь - не значит умереть там. Отдай Мирам то, что принадлежит им.

- Не хочу. Я же не шизофреничка. Я одна, и я вся принадлежу Мирам, равно как я вся принадлежу моей реальности. А ты не можешь уйти со мной?

- Нет. Я не могу бросить мой народ.

- Вот мы и остались при своем.

Он подошел ближе, заглянул мне в глаза.

- Нет. Когда-нибудь мы встретимся в таком мире, который будет родным и для тебя, и для меня.

- Мы встретимся. Но ты вряд ли узнаешь меня. Это так всегда: меня быстро забывают, сомневаются даже, была ли я. И иногда не вспоминают даже при встрече. И ты забудешь.

- Я не забуду. Я узнал тебя сразу. А вот ты как раз и не узнала меня.

- Ты не расскажешь мне?

- Нет, ты сама вспомнишь как-нибудь.

- Скажи хоть, как тебя зовут на самом деле?

- Когда мы встретимся, ты узнаешь мое настоящее имя. Ты его уже знаешь, только не можешь вспомнить.

Ну да, конечно. Кого еще они могли пригласить на этот банкет?

Приехала миссис Рамирес, из ресторана привезли угощение, и мы стали накрывать на стол. В отличие от мужа, миссис Рамирес знала русский просто ужасно. Я точно также знала английский, и мы обе немного говорили на французском. Вот на этой ужасной смеси языков мы с ней и общались.

Когда все было готово, появился он. Наш гость. Это был... Раз уж я решила обходиться без имен... пусть его будут звать Араун.

Он вошел, тихо поздоровался. Шеф пригласил его за стол. В общем, банкет начался.

Конечно, ясно, что они пригласили его ради меня. Думали, девочке приятно будет посидеть за одним столом с кумиром. Но дело-то в том, что он и не кумир вовсе. Учитель - вполне возможно, но даже в этом случае я не видела повода для восторгов в том, что сижу рядом с ним.

Таким образом, шефу самому пришлось общаться со своим гостем. А мне больше всего на свете хотелось домой.

Наверное, это так. Прошло, вероятно, несколько дней. Однажды, примерно за час до обеда шефу позвонили. Он выслушал все с абсолютно зловещим выражением лица. Потом повесил трубку и сказал, что должен куда-то там ехать (то есть, он назвал, куда, но я уже не помню), что строители что-то там запороли и назревает крупный скандал. Как я поняла, на работу после этого он возвращаться не собирался.

- Ты долго не сиди, - посоветовал он. - Если мистер Рей вернется и будет возникать, скажешь, что я тебя отпустил.

Он уехал, а я решила немного разобраться с той уфологической ерундой (газетные и журнальные вырезки, сообщения, письма от каких-то там соратников шефа и т.д.), накопившейся, наверное, месяца за два. Все это надо было загнать в компьютер, но сначала все отсортировать, явно бредовые статейки (а, впрочем, они там все были такие) выкинуть, остальное распределить по разделам и подразделам...

И вот именно за этим занятием и застал меня наш прошлонедельный гость. Разумеется, я первым делом доложила, что ни шефа, ни Рамиреса нет, намекая на то, что его присутствие здесь тоже не обязательно и даже не желательно. Не думайте, что я настолько невежлива (хотя и это есть, что скрывать). Просто я понятия не имела, о чем мне с ним говорить. А что вы думаете по этому поводу? Ах, как интересно!

Он подошел к столу, на котором я разложила все имеющиеся в наличии неучтенные статейки, и выдернул одну из них наугад. Я не успела высказать ему свое возмущение такой бесцеремонностью, потому что он выдал фразу, которая меня удивила:

- Да, я уверен, что двойники существуют. Я сам встречался со своим двойником.

(Статейка была из моих любимых: о двойниках, которые не являются ни близнецами, ни клонами. Меня все описанное очень радовало: у самой есть рассказик на подобную тему.)

- Ну конечно, - ответила я. - У "Ласкового мая" тоже, помнится, двойники были. Разъезжали по стране и собирали деньги.

- Я не шучу.

Кажется, он действительно говорил серьезно, и я даже подумала: может, и правда не шутит.

- И как это было? Что вы почувствовали? - поинтересовалась я.

- Трудно сказать, - задумчиво ответил он. - Удивление, наверное.

Может, все-таки шутит? Не знаю, я не склонно верить подобным заявлениям. Знаете ли, привычка доверять только своим глазам.

- Не хотите посмотреть мой дом? - неожиданно спросил он. - Ваша сестра уже была у нас. И моя дочь хочет познакомиться с вами: у нее здесь почти нет друзей.

- Хорошо, - несколько удивленно согласилась я.

- Они ждут нас. А меня отправили за вами.

Что ж, шеф отпустил меня уже давно, мистера Рея до сих пор где-то носило, и я решительно отключила компьютер. И мы вышли на улицу.

Август. На улицах как-то тихо и тепло. Машин мало, город почти пуст. Мы идем к остановке, мой спутник объясняет, где его дом. И хотя в моей реальности добраться от площади, где мы находимся, до Соминки без пересадок невозможно, здесь все иначе. Мы садимся на трамвай - и, через весь город, через новый волжский мост - в такой знакомый и такой чужой район. И путь - раза в два длиннее, чем на самом деле.

На одной из остановок в трамвай входит мужчина. Такое впечатление, что он знал, что мы будем именно здесь. Он заговаривает с моим спутником, и я, чтобы не мешать, отхожу в другой конец вагона и сажусь на кожаное кресло. Да, судя по жестам незнакомца - разговор бурный. Что за манеры: выяснять отношения в общественном транспорте.

Наконец, он выходит. А тот, кого я назвала в моей книге Гором, садится рядом со мной.

- Ваш знакомый? - спрашиваю я, удивляясь собственной наглости.

- Мой брат, - отвечает он.

Кажется, когда мне приснился этот сон, я не знала, что у него есть брат. Сводный, если не ошибаюсь. Но только он-то в Твери что делает?

Трамвай миновал мост, повернул.

И почти сразу же начинается район частных домов. Все это так напоминает Холм: деревянные одноэтажные дома, яблони за заборами, кусты и деревья у ворот, цветы в палисадниках... Вдоль всей улицы - торговцы яблоками из местных садов. И я думаю, что на обратном пути надо будет купить яблок домой, много-много, сколько смогу донести.

Мы выходим на какой-то остановке, сворачиваем в переулок.

- Это здесь, - говорит мой спутник.

Дом утопает в зелени, да и вообще - сторона теневая, легкий полумрак.

Он открывает передо мной калитку, и мы входим в затененный дворик. На крыльце появляется его дочь, она что-то говорит мне, но я не слушаю ее. Я смотрю на дорожку, что ведет мимо дома в сад. Все не так, как было когда-то в нашем доме на Слесарном переулке, но все же, все же...

И мы идем в дом... Jamais...

Единственным человеком, который мог хоть что-то мне прояснить, была только Алора. Чтобы она да не оказалась в курсе дел покойного мужа? Ни за что не поверю. Не исключено, что она сама была членом "Вардиса", семейство Зиндер, а точнее, лично Алора владела одной из крупнейших в стране нефтедобывающих компаний, а потому власти ей вполне доставало.

Когда я заявился к ней в гости, и выложил ей причины своего визита, она только пожала плечами.

- Ну да, я слышала, что в последнее время ты интересуешься "Вардисом". Только я не понимаю, почему? И вообще, откуда ты откопал информацию о них?

- Долгая история. Спасибо твоему сыну, в кои то веки отправил начальника своей службы безопасности в отпуск, тот решил впервые за десять лет прибраться в доме и нашел сейф, а там бумаги "Вардиса".

Алора скорчила недовольную гримаску.

- Не ожидала от Анны такой беспечности. Впрочем, вряд ли она предвидела свою смерть...

- То есть, ты хорошо знала Анну Гейт?

- Естественно. Она была личным секретарем Вольдена и моей подругой.

- Почему ты никогда ничего нам не говорила?

- А никто не спрашивал.

- Счета для ее детей - твоих рук дело?

- После ее смерти я сочла своим долгом обеспечить будущее ее детей.

Я вздохнул. Эта женщина могла кого угодно свести с ума. Она прекрасно знала, что обстоятельства жизни и смерти Анны Гейт занимают и меня, и ее сыновей на протяжении уже многих лет, и тем не менее ни разу ничего нам не сказала.

Она закурила.

- Ну, и зачем тебе "Вардис", Анн?

- Я думаю, что исчезновение Льнейка связано именно с "Вардисом".

Вот теперь она побледнела!

- С чего ты взял? - спросила она дрогнувшим голосом.

- Ну, я очень долго думал: что же это могут быть за списки? Списками чаще всего называют перечень каких-то лиц. Это навело меня на мысль о тайной организации. А тут мой приятель Дио написал роман о генерале Вардисе и принес мне в издательство. И я подумал: а что, если "Вардис" существует и по сей день. Ну, а Гейт с его бумагами, то есть с бумагами его покойной матери, подтвердил мои предположения. Потом я подумал: почему Льнейка так напугали эти списки и он решил сбежать, когда они пропали? Сначала мы с Вандемом решили, что он хотел сделать организацию легальной, что-то вроде суда чести, а потом, когда списки куда-то пропали, решил исчезнуть, чтобы избежать мести "Вардиса". Я стал искать людей, которые были членами "Вардиса". Калент рассказал, что организацию возглавлял твой муж. Потом я поговорил с Эллен Дэниль. Я предположил, что либо ее родители, либо ее муж могли состоять в "Вардисе". Оказалось, я не ошибся, она и сама достаточно много знала и от отца, и от мужа. Эллен сказала, что до смерти Вольдена на рассмотрение "Вардиса" были вынесены два дела. Одно касалось именно Льнейка, второе - подготовки Громовым покушения на Энрика Мартина. Эллен, ее муж и ее мать считают, что кто-то убивает членов "Вардиса", маскируя все преступления под несчастные случаи. Например, она считает, что ее отца убили. Но она связывает это с гибелью Вольдена. Мол, он покончил с собой, поскольку кто-то в "Вардисе" разоблачил его преступные намерения, а за это его брат мстит членам организации.

- Какая ерунда, - нервно перебила Алора. - Вольден никогда не готовил никаких покушений. Это все Мартин... Он сам был членом "Вардиса" и именно он обвинил Вольдена, что тот готовит покушение. Думаю, если кто и хотел кого-то убить, так это Энрик Вольдена, а не наоборот.

- Понятно. К тому же я не думаю, что Дмитрий стал бы мстить за смерть брата. Насколько я помню, они всегда были на ножах.

Алора только пожала плечами.

- Ну, а я лично связал смерти членов "Вардиса" с Льнейком. Все очень логично. У Алексея каким-то образом оказались списки членов организации и информация о том, что "Вардис" готовит ему какой-то не слишком приятный сюрприз. Он решает разобраться с организацией, но списки куда-то исчезли. И он находит единственное верное решение: исчезнуть, пока "Вардис" не раскрутил дело и не заставил его отречься от престола. А так, раз отречения нет, престол вроде как до сих пор его. И он начинает потихоньку уничтожать тех членов "Вардиса", чьи фамилии он успел запомнить, а память у него, насколько я помню, всегда была неплохой. Вот.

Алора раскурила вторую сигарету, и я увидел, что ее пальцы немного дрожат.

- Что ты хочешь от меня? - спросила она тихо.

- Как я понимаю, ты была членом "Вардиса", как и оба твоих мужа? Так?

- Да...

- Так что же "Вардис" раскопал о Короле? Это все ерунда или серьезно?

- Серьезно. У Льнейка был ребенок.

Я подпрыгнул в кресле.

- Что? Ребенок? Откуда?

- Анн, не будь идиотом. Будто ты не знаешь, откуда берутся дети. От женщины. И он постарался сделать так, чтобы этот ребенок исчез с лица планеты. По крайней мере, Фиолы.

- Это точно? Тот человек, что выдвинул обвинение, предъявил какие-нибудь доказательства?

- А исчезновение Льнейка для тебя не достаточное доказательство?

- Конечно, нет.

Алора вздохнула, поудобнее устроилась в кресле. К ней снова вернулась прежняя уверенность.

- Доказательства были. И есть. У меня. Это я выдвинула обвинение против Льнейка.

Я закурил. Эта женщина достойна восхищения: так плести интриги и никому до сих пор не проболтаться!

- И кто мать ребенка?

- Деррина.

Я даже присвистнул от удивления.

- Дерри? Ничего себе, примерная мать и жена! Когда же они успели?

Алора пожала плечами.

- Долго ли...

- Как ты узнала?

- Виола проболталась. Деррина ездила рожать к ней, мол, поехала в гости к беременной сестре. Это для Джеральда история. А сама родила в Заро. Потом туда приехал Льнейк. Он все и устроил. Нашел какую-то тетку, которая согласилась взять ребенка. Та, в свою очередь, нашла какую-то семью, которым передала мальчика... В общем, когда Виола проболталась, я чуть не убила этих двух дур. Я не осуждаю Дерри за то, что она изменила мужу, пусть изменяет хоть с каждым встречным, подумаешь. Но то, как они поступили с ребенком! Во-первых, они вообще не должны были допускать, чтобы такое случилось. Ладно, если бы они были обычными людьми... И идиотка Виола им помогала! Ну, хорошо, Дерри не могла уйти от Джеральда, Льнейку ребенок был не нужен. Но почему они не сказали мне?! Я усыновила бы ребенка и все, мне плевать на мою репутацию, ей уже вряд ли что повредит. Кому какое дело, от кого я родила, правильно?

- Ну, я думаю, никто бы не удивился. Разве что Вольден в очередной раз напился бы и пошел бы жаловаться моему отцу на свою неверную женушку. А Мартин бы передушил половину мужского населения страны в поисках любовника своей любовницы. Что, в принципе, вполне нормально.

- Да и черт с ними со всеми... Почему они не сказали мне, Анн?

- Слушай, что тебя больше задело: то, как твои сестры и Льнейк поступили с ребенком Дерри, или то, что они не поставили тебя в известность о случившемся?

Алора вздохнула.

- Не знаю. Наверное, и то, и другое в равной степени. Я все-таки старшая сестра, у меня больше жизненного опыта... А эти кретинки...

- Ты по этой причине свела общение с сестрами до минимума?

- Да. Тут, конечно, еще и наследство виновато, Деррина до сих пор злится, что родители завещали компанию только мне. Что касается меня - то да, из-за ребенка... Лавинин, налей-ка мне что-нибудь выпить.

Я подошел к бару, выбрал из множества стоящих там бутылок коньяк.

- Представляешь, как обрадовалась бы Нелли, если бы она узнала, что у нее есть братик? Еще один. Только разобралась со старшим, а тут и младший образовался.

- Не вздумай ей говорить. Слава Богу, хоть Джеральд умер.

Да уж, характер у аделянских королевских особ был не ангельский, и Джеральд, узнав об измене супруги, стер бы ее с лица земли. Нелли Аделянская, племянница Алоры, свой мерзкий характер унаследовала равно от обоих родителей и вполне могла бы отдать приказ убить Деррину, хотя та и была ее матерью. Бывшую королеву не спасло бы и ее теперешнее место жительства - тайная полиция аделян нашла бы ее и на Саккере.

- Ну, а ребенка ты пыталась искать? - я протянул ей бокал.

- Пыталась. Только без толку. Я нашла, конечно, эту тетку, которой Льнейк отдал сына. Через нее попыталась выйти на людей, усыновивших мальчика. Оказалось, что они умерли, разбились, когда летели с Фиолы обратно на Саккер. Что случилось с мальчиком - никто не знает. Поскольку усыновление было неофициальным, ребенка как бы и не существует. Мне удалось только узнать, что в момент катастрофы мальчика с приемными родителями не было. Их квартира на Саккере отошла по завещанию каким-то родственникам, о ребенке они ничего не слышали и где он может быть, естественно, не знают.

- Так... Сейчас, как я понимаю, ему должно быть уже к тридцати.

- Да. Я надеялась, что "Вардис" сможет его найти, у нас были хорошие сыщики, аппаратура, доступ к картотекам...

- Ну и?

Алора помолчала некоторое время, разглядывая на свет коньяк в бокале.

- Ничего. Я поставила "Вардис" в известность. Конечно, мне мало кто поверил. Но у меня были доказательства, я записала на пленку и показания акушерки, и показания той тетки-посредника, и Виолу заставила все рассказать... У меня не было только ребенка, но "Вардис" был обязан сначала все перепроверить, и я думаю, они нашли бы мальчика в конце концов. Громов назначил дату заседания, я должна была представить все свои доказательства... Но ничего не вышло. Мартин, как только началось заседание, сразу же обвинил Вольдена, сказал, что он готовит покушение... Все тут же переключились на это... И все. Потом Вольден погиб.

- Зачем Мартину нужно было обвинять Громова в подготовке покушения?

- Мне Энрик заявил, что только для того, чтобы вернуть меня. С другой стороны... Видишь ли, Лавинин, я раньше как-то не думала, а теперь... Если ты прав, и к Льнейку действительно попали списки членов "Вардиса", то получить их он мог только от Энрика. Тогда выходит, что он хотел выслужиться перед Королем. Отнес списки, предупредил об опасности, переключил внимание "Вардиса" с дела Короля на Громова... А сам под шумок убил Вольдена.

- А ты уверена, что Вольден был убит? Официально - это несчастный случай.

- Уверена.

- Есть причины такой уверенности?

- Это, Анн, мое личное дело. Я прекрасно знала обоих, так что... А вот ты уверен, что кто-то убивает членов "Вардиса"?

- Уверены Эллен Дэниль, ее мать, муж. Но доказать ничего нельзя. Каждую из смертей, о которых мне рассказала Эллен, можно рассматривать и как убийство, и как несчастный случай. Если пожилой человек, находившийся в доме один, внезапно умирает от черепно-мозговой травмы, то обычно очень сложно доказать, упал он с лестницы сам или кто-то приложил его головой о ступеньку.

- Понятно... Ну, и как тебе история, Анн?

- Мерзкая, - я снова закурил.

Алора усмехнулась.

- А ты думаешь, политика вообще может быть не мерзкой? Власть - страшная вещь, разве не так?

- Ваш "Вардис" - не менее мерзкое явление, чем политика.

- "Вардис" был единственной организацией, которая могла наказать преступников, правивших страной, не опасаясь за жизни сотрудников и их общественное положение.

- Я не согласен. Впрочем, сейчас, я так понимаю, уже нет смысла обсуждать этическую сторону существования "Вардиса". После смерти Громова вас больше никто не собирал?

Алора покачала головой.

- Собрать "Вардис" могли только два человека.

- Два? Кроме Громова кто-то еще?

- Его называли Мастером. Он был правой рукой Вольдена. Отвечал за штат агентов. Ну, сыщики, адвокаты, аппаратура.

- А его как-нибудь звали?

- А вот этого я тебе не скажу. После смерти Громова это человек исчез, и я не знаю, что с ним сейчас. Но если он жив, я не думаю, что он не обрадовался, если бы узнал, что его тайна, да и вообще тайна "Вардиса" стала известна.

- Между прочим, я умею хранить тайны.

- Ха! Как бы не так! Ты тут же помчишься рассказывать новости своим приятелям. Моим сыновьям, например. Разве не так? Ладно, Вандем, может, и не проболтается. Хотя запросто может рассказать все своей Сиринке, а она журналист, и дальше даже страшно представить. Ну, а если ты еще и Каю все расскажешь, это вообще катастрофа. Об этом узнает вся страна, сразу же. Ну, или хотя бы весь его чертов остров.

- Ладно, не буду настаивать. Скажи, а члены "Вардиса" знали друг друга?

- То есть? Я думаю, что все абсолютно были знакомы друг с другом, учитывая одинаковое положение в обществе. Но вот о том, что такой-то и такой-то - члены "Вардиса", знать были не должны. Мы собирались инкогнито. Всех знали только Вольден Громов и Мастер. Разве тебе об этом не говорили?

- Говорили. Как же тогда Мартин мог составить списки членов "Вардиса"?

- А люди болтливы. Вот ты, Лавинин, поспрашивал, и тебе уже выложили все, что знали. Эллен, еще кто-то, так? Никто, конечно, не должен был знать, кто, кроме него, еще является членом организации. Но на деле каждый знал еще нескольких человек, кто тоже входил в "Вардис". Я лично могу назвать человек, наверное, десять, но не назову, и даже не проси.

- Опять не твоя тайна?

- Анн, мне плевать, что общество считает меня довольно развратной женщиной, но я не допущу, чтобы кто-то думал, что Алора Громова не умеет хранить тайну.

- Ладно, ладно. Но ты думаешь, кто-нибудь стал бы откровенничать с Энриком?

- Лавинин, если Сева Виллиани и твой папаша ненавидели Мартина и не разговаривали с ним с незапамятных времен, то почему другие должны были относиться к нему так же? Энрик был прекрасным собеседником, он умел общаться с людьми, умел расположить к себе...

Она говорила с таким жаром, что я даже удивился.

- Чего это вдруг ты его защищаешь?

- Ну, - она неожиданно засмеялась. - Мне не очень хочется признаваться, что родила сына от полнейшей сволочи.

- Но все знают, что так оно и есть. И даже Вандем это знает, и его, по-моему, это не особенно задевает.

- Да нет, задевает, конечно.

В принципе, я узнал достаточно. Но меня не покидало чувство, что Алора рассказала мне не все, что могла бы. Что-то осталось за кадром, как говорят киношники. Сейчас мне нужно было подумать, сложить все в более или менее целостную картинку. Я попрощался с Алорой.

Но буквально на пороге меня посетила одна очень удачная мысль.

- Алора, помнишь, ты обещала мне рассказать, кто отец Мариночки?

- Ну? - она недоверчиво посмотрела на меня. - Помню.

- Это Дмитрий Громов? Незадолго до того, как умерли Вольден и Мартин, прошел слух, что ты собираешься узаконить свои отношения с Громовым. Все думали, что снова с Вольденом. Но Громовых было двое. И я теперь понял, кого мне напоминает твоя дочь. Я видел детские фотографии Дмитрия в вашем семейном альбоме. Оч-чень напоминает Мариночку в ангельском возрасте. Так?

- Иди-ка ты отсюда, - сказала Алора устало. - Много будешь знать, плохо будешь спать.

Но по ее тону и по выражению ее лица я понял, что был прав. И это развеселило меня. Нет, только представьте: бедняга Энрик Мартин всю жизнь вел из-за Алоры войну с Вольденом Громовым, в конце концов даже физически устранил соперника, а оказалось, что зря. Он убил не того брата! Комедия!

... Странно, что ты приснился мне именно в эту ночь, в канун Дня Всех Святых, в Хэллоуин.

Последний раз ты снился мне очень давно, лет пять назад, если не больше.

В этот раз мы были на какой-то вечеринке. Праздновали, может быть, даже Хэллоуин - не так это важно, правда? Но была зима. Вечеринка проходила в огромном зале (он был похож на университетскую аудиторию амфитеатром), танцевали в соседнем смежном помещении. Из этой комнаты можно было попасть в полутемный коридор, в который выходили двери квартир (праздник был в какой-то общине, если можно так сказать; и все жили если не в этом доме, то хотя бы в соседних, и все друг друга знали). А из зала, где стояли амфитеатром столы, через другую дверь можно было попасть в... Школу!

Вечная загадочная Школа, у которой, как всегда, не все в порядке с пятым измерением. Вечный призрак, который преследует меня уже шесть лет.

Все поздравляли друг друга, показывали маленькие сценки, пели.

Ты тоже что-то говорил, но не пел, потом сел за стол, совсем рядом, через человека от меня. Ты был, как всегда, мрачен и много пил. А я была так поглощена вечеринкой, что почти не обращала на тебя внимания. Там были какие-то мои знакомые по университету и даже титулованные особы - разумеется, любопытно посмотреть на семью графа. А потом еще случилось что-то детективное - кого-то убили - и стало совсем интересно, но тебя все происходящее не волновало.

И в какой-то момент из самого центра суеты, связанной с праздником и убийством, когда все разбрелись по зданию, я обернулась и увидела тебя. Ты сидел на своем месте и пил вино.

Я подошла, села за стол, что-то сказала тебе. А потом вскочила и позвала тебя на улицу, на свежий воздух. Ты одел зачем-то куртку, а я тянула тебя за рукав прочь из этого праздника.

Но попали мы не на улицу, конечно же, а в помещение Школы. Там было темно и холодно, мы остановились в конце одного из коридоров, и ты закутал меня в свою куртку. Мы о чем-то говорили. А потом бродили по этим темным знакомым коридорам...

... Странной была наша внешность. Ты был совсем молодой, лохматый, красивый, стройный мальчик. Я уже не видела тебя таким наяву...

Я была вся в черном: туфли, колготки, юбка, водолазка. У меня была стрижка "каре", причем не такая, какую можно представить на моих волосах, а такая, какая и должна быть на картинках: укладка и все такое. И еще я была очень сильно накрашена.

Потом мы вернулись на праздник и сели уже рядом, и что там было дальше - не важно. Ты был живой...

... Иногда я думаю о том, как сложились бы наши отношения, если бы я была чуть старше. Мне говорили, что ты знал, что скоро умрешь, что ты ждал смерть. Что было бы, если... Но история не терпит всяких "если бы". И тем не менее, я часто думаю о том, что мы, возможно, до сих пор каким-то образом связаны. У меня есть много причин думать так, но говорить о них - наверное, лишнее... И один вопрос. Почему ты меня не дождался? Не дождался, пока я вырасту, пока я... Почему ты не подождал меня еще немного? Почему?

5. Ветер и колокола

1. Алекс

Мы сидим все в том же дворике старого района, в нескольких метрах от того самого малинового забора. Мы с Ваткумадой за столом, Марго, comme toujour, на качелях.

- Алекс..., - я смотрю на малиновый забор. - Надеюсь, он не обидится, что я о нем рассказываю.

- Ну же! - торопит Марго.

- Он существует? - спрашивает Ваткумада.

- ... Мы его придумали. Давно. Еще в детстве, мне, наверное, лет шесть было. В принципе, я придумала его для Ольги... Звали его тогда Сашка и прозвище у него было Муха. Он носил зеленый плащ, мог оборачиваться мухой, не любил телевизоры и вообще подобную технику, жил в кустах боярышника... Потом мы о нем забыли. Надолго. Мы успели переехать на новую квартиру. Другие дела, другие заботы. Потом он возник снова. И... стал ангелом-хранителем дома. Он выполнял некоторые наши мелкие просьбы. Когда хотел. Чаще, конечно, нет. Он стал Алексом и приобрел дату рождения. То есть, мы уже в самом начале знали, что он на два года старше меня, но то, что он родился 15 мая, мы установили гораздо позже.

- Ты встречала его в Мирах?

- Да, Марго. Пару раз. Об одном я уже говорила. Мы с сестрой шли к нему в гости. Вон в том заборе была дверь. Его дом был похож, конечно, на Школу, я помню зал, тот, что назывался Большим. У Алекса был слуга-невидимка, мы видели только руки в кожаных перчатках. Они летали по воздуху, но это было совсем не страшно. Да. Алекс, правда, выглядел там гораздо старше нас, что, я думаю, более вероятно, чем наше предположение о его возрасте. И второй раз. Я помню разрушенные дома на Резинстроя, поваленные деревья. В нашем доме мы жили на втором этаже, и лестница вела прямо туда. Правда, внутри помещения были как в нашем старом доме. И вот к моей сестре сватался некто, кого в моем сне звали "Дух номер какой-то". Не помню номер. Какое-то двузначное или трехзначное число. Когда я проснулась, я решила, что это и был Алекс. Но там был еще один, который тоже был влюблен в мою сестру.

- Тоже дух? - спрашивает Марго.

- Ага. Но рангом повыше. Пожалуй, самый главный, хотя номер у него был не первый. Два, четыре, шесть - что-то такое...

- Стоп-стоп, милая. Прозвище "Муха", Король духов. Ну ты даешь! - говорит Ваткумада.

- Да. Но представь, когда это было! Начало 80-х! Это потом я стала читать мистическую литературу и узнала, что Вельзевул - повелитель тьмы и всяких там демонов-духов, и полюс еще учредитель Ордена Мухи. Когда мы придумали Алекса, мы ничего этого не знали. И что "Александр" означает "защитник" тоже.

- Получается, Алекс - подчиненный Вельзевула? - задумчиво говорит Марго.

- Не знаю. То есть, не могу быть уверена в этом. По идее, все сходится. Но может случиться, что на самом деле это не так...

- Что это? - Келпи остановился у окна.

- Дом оседает. В большой комнате то же самое, - ответила Ольга. - Кстати, обед разогрелся...

- И давно так?

- Примерно с того же времени, когда твоя группа образовалась. Сначала она была маленькая, а потом через все стекло прошла.

Он некоторое время смотрел на стекло, потом обернулся.

- Послушай, в Твери реально снять квартиру?

- Зачем? - тихо спросила девушка.

- Я думаю... Мы ведь можем жить вместе. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом...

- Мы можем жить и здесь... Если ты не против.

- Я против? Конечно, нет! А как твоя мама?

- Я не думаю, что она будет возражать. Ты ей нравишься.

- Тогда я на этой неделе перевезу вещи...

2. Ветер

Я люблю дождь. И вообще воду. Я люблю гулять под дождем. Без зонта. А потом прийти домой, принять душ, выпить немного хорошей водки и залезть под плед с книгой. Или послушать музыку. Про дождь. И слушать шум ливня за окном и раскаты грома.

А вот ветер я не люблю. Чаще всего, не люблю. Потому что - вынуждена признать - бывают моменты, когда я рада ему. После нескольких дней жары и полного штиля самое лучшее - почувствовать, что, наконец-то, поднимается ветер и это значит, что скоро будет дождь.

Но чаще происходит иначе. И вслушиваясь в завывания ветра за окном, я не могу заснуть ночами. Непонятно, почему появляется чувство страха, чувство тревоги, какое-то странное беспокойство. Что это? Родовая память, как писал Великовский? Память о былых катастрофах?

Вообще, в окрестностях нашего дома с ветром происходят странные вещи. Может, корпуса зданий как-то так расположены, что воздушные массы двигаются иначе, чем в каком-либо другом месте. Когда идешь из дома, ветер всегда дует в лицо, будто хочет вернуть тебя назад, будто с твоим уходом случится что-то страшное. Когда же идешь из города домой, ветер все равно дует в лицо. Теперь он не хочет пускать тебя обратно, потому что знает: нельзя вернуться домой точно такой же, какой была, когда уходила. Словно не узнает тебя, словно не хочет пропустить чужого в раз и навсегда созданную крепость. А на утро повторяется все сначала. И в какую бы сторону ты не шел, ветер всегда будет в лицо. Всегда.

И здесь, именно здесь, ограниченный пространством пары дворов, ветер всегда намного сильнее, чем в любой другой точке города.

3. Магазины

Город - это, конечно, еще и магазины. И может быть, даже в первую очередь - магазины.

Магазины - это кровеносная система Города. Средство от депрессии? - да, наверное. Но есть в магазинах и особая магия.

Однажды... В общем, мы с Дымом отправились покупать мне билет в Торопец. Домой мы решили пойти пешком. И по дороге зашли в парфюмерную лавочку, что в хозяйственном магазине. И, конечно же, наткнулись на Хозяйку. Естественно, кроме геля для душа, ради которого я, собственно, и потащила Дыма в эту лавочку, мы купили еще кучу всякой нужной и не нужной - впрочем, такие вещи ненужными не бывают - косметики и парфюмерии. Дым, как и любой нормальный мужчина, на женское "нет, не надо" реагирует совершенно противоположным образом. Впрочем, уйти от Хозяйки без покупки почти невозможно, если не хочешь ничего покупать - лучше не заходи к ней.

Хозяйка -

     это как раз тот случай, когда идешь в магазин, зная, что в других лавочках цены ниже, но ради качественного обслуживания можно переплатить сколько угодно.

У любого человека, живущего в Городе на протяжении нескольких лет, есть свои магазины - те, в которых он постоянно покупает нужные ему вещи.

Я, например, люблю супермаркеты, но я никогда не буду покупать в них фрукты, конфеты, сладости, мясо. Я знаю другие магазинчики, где можно купить эти продукты, и изменять им я не намерена.

Поскольку в Мирах тоже живут люди, то и магазины там тоже есть. Чаще всего мне снятся два из них, может быть, потому, что там я часто бывала в детстве. Теперь они тоже существуют, но мои приоритеты теперь изменились, тем более, что сейчас недостатка в магазинах и продуктах нет. Мне нравится, как они изменяются в Мирах. Миры меняют интерьеры магазинов и их специализацию, играют с пространством и местонахождением. Такие сны представляются некой виртуальной игрой, виртуальным путешествием, где главная движущая сила - это любопытство. Если кому доводилось гулять по магазинам просто так, не для того, чтобы сделать какую-нибудь покупку, а просто так, бесцельно, убивая время, - тот меня поймет, тот может считать себя причастным к магии городских магазинов.

4. Первый раз в Мирах

- Когда ты первый раз попала в Миры?

Но смотрит он не на меня; он разглядывает малиновый забор, потом переводит взгляд на старую - такую нелепую здесь - голубятню.

- Давно, наверное, - отвечаю я. - Вероятно, когда начала понимать, что сплю и вижу сны.

- Но ведь не каждый сон может быть путешествием в Миры, - замечает Марго.

- Это-то ясно, - говорит Ваткумада. - Миры - это всегда сны, но сны не всегда Миры. Хотя, может быть, Миры - это и не сны вовсе.

- Здесь неизбежно возникает вопрос о том, как различать сон и явь.

- Не будем уходить в такие дебри, - говорит Марго. - Что там про первый раз в Мирах?

- Я-то, в общем, в отличие от вас, на вопрос ответила. Хотя... Лет, наверное, семь назад (а, может и больше) был странный сон...

- То есть путешествие, - поправляет Ваткумада.

- Ага. Так вот, я помню здание - такими, мне кажется, бывают вокзалы, хотя я лично таких вокзалов не видела. Хотя и в этом я не уверена. Я помню колонны у входа, но не такие массивные, как, допустим, у входа в драмтеатр, а потоньше и не такие высокие. Первый этаж - весь застекленный, то есть окна очень большие и почти во всю стену... Я, наверное, непонятно говорю, но сны не так-то просто пересказывать, особенно если столько времени прошло.

- Ничего, продолжай, - успокаивает Ваткумада.

- Так. У окон - в помещении уже - стоят кадки с цветами. Там вообще был такой огромный холл с диванами, креслами, журнальными столиками. Но на самом деле это была школа. В жизни не видела таких школ, но тем не менее... И вот именно тогда я поняла, что оказалась в совершенно незнакомом месте, что я здесь - чужая, что мама и все родные остались в другом - реальном - мире. А я здесь - одна! Не скажу, конечно, что это был кошмар, но приятно, согласитесь, мало. И вот я вышла из здания на улицу - а в школе была перемена - и думаю: что же мне делать? Когда я вернулась обратно в здание - уже прозвенел звонок, начались уроки. Представьте: огромный холл - и в нем пусто-пусто, и тихо.

Кабинеты были по периметру холла, а двери в них сверху - стеклянные. Бывают такие двери - с окнами, знаете? И вот я иду мимо одной из этих дверей и слышу знакомый голос. Заглядываю в окно - там идет урок. И учитель - Чиж. Я, конечно, ни к нему, ни к его творчеству любви особой не питаю, но все равно было приятно его видеть. И я поняла, что не одна здесь - в смысле, в Мирах, - что я всегда найду тех, кого знаю или видела в моей реальности... Кажется, потом я встретила там и Князя...

- Он что, тоже был учителем? - удивляется Ваткумада.

- Ага. Он у нас мастер на все руки... В общем, я только тогда поняла, что сны - это совсем не просто, что некоторые из них - это тоже реальность... Что и там живут люди. В общем, так я открыла Миры.

- Мы тогда еще не были знакомы? - спрашивает Марго.

- Нет.

Ваткумада молчит, смотрит на облака.

- Ну, а вы? Борис? Марго? Как вы попали в Миры?

Марго смотрит на нашего приятеля, но тот по-прежнему молчит.

- По-моему, он в астрале, - нерешительно говорит она.

- Нет, - откликается Борис. - Я здесь. Я, как истинный джентльмен, уступаю тебе место. Начинай первая.

- Как хочешь, - говорит Марго.

И замолкает. Мы тоже молчим и ждем.

- Странно, я даже не знаю, что говорить, - наконец произносит она задумчиво. - Мы ведь имеем в виду все-таки не первое путешествие, да? Момент, когда в первый раз осознаешь, что попала в Миры?

- В принципе, это и есть первое путешествие, - говорю я.

- Да... Тогда, наверное, это случилось после разрыва с ним, - она кивает в сторону Ваткумады. - Или с Арауном?

- А это разве не одно и то же?

- Думаешь, одно и то же? Этот, вроде, красивее.

- К старости будет таким же.

- Эй, дамы! - вмешивается Ваткумада. - Может, перестанете обсуждать меня?

- Sorry, - говорит Марго. - Ладно, продолжаю. Нельзя сказать, что у меня была депрессия. Но однажды я просто поняла - ночью, ясное дело, - что не могу проснуться. Я металась из одного сна в другой и каждый раз мне казалось, что я просыпаюсь, но потом я понимала, что это не так. Что мне только снится, что я просыпаюсь. Наверное, так чувствует себя человек, попавший в лабиринт: мечешься-мечешься, а выхода не найти.

- У меня бывает нечто подобное, - говорю я. - Но размеров кошмара это не принимает.

- Со мной это было только один раз. И, надеюсь, больше не повторится.

- И что же потом? - спрашивает Ваткумада.

- В одном из таких снов я встретила Арауна. И помню, что была не уверена, сон это или явь, но чувство лабиринта было - это точно. Ну и я, рискуя показаться полной идиоткой, рассказала ему, что случилось. Однако он все прекрасно понял... И объяснил мне кое-что о Мирах. Потом я уснула и проснулась уже в собственной реальности.

- Это, кстати, любопытно, - говорит Ваткумада. - Уснуть там, чтобы проснуться здесь. Со мной такого не было.

- Со мной тоже.

- Да и у меня больше такого не было, - медленно произносит Марго. - Когда я вспоминаю случившееся... Знаете, странное такое чувство... Будто это было и не в Мирах, а в настоящей реальности.

- Такое всегда бывает. Когда случается путешествие в Миры, - говорит Ваткумада.

- А ты, Борис? - спрашивает Марго. - Теперь твоя очередь рассказывать.

Он улыбается.

- Да у меня все было не так интересно, как у вас, девушки.

- И все-таки? - Марго настойчива.

- Что ж, - он вздыхает. - Дело в том, что я всегда знал, что нахожусь в Мирах.

- Как это? - удивленно спрашивает Марго.

Лично я, кажется, знаю, что он сейчас ответит.

- Я же родился в Мирах. То есть, не родился даже, а возник. Не так ли, мой дорогой автор?

Что я могу ответить?

- Ты настолько уверена, что меня пишешь? А может быть, это я тебя пишу? - продолжает он все тем же будничным тоном.

Но мне почти страшно. Столько раз, встречаясь во сне с героями моих собственных книг, я думала именно об этом.

Кто знает, может, я действительно всего лишь чей-то сон. И тот, кому я снюсь - тоже чей-то сон. Мы живем в чудовищном лабиринте снов, бьемся в паутине своих и чужих мифов и миров. И дамокловым мечом над нами висит вечное "зачемзачемзачем?".

Сквозь полуопущенные ресницы он наблюдает за моей реакцией. Марго молчит; кажется, она чувствует себя лишней здесь.

Все тем же спокойным тоном Ваткумада говорит, не мне, не Маргарите - словно в пустоту. И выглядит это нелепо - на мой взгляд.

- А ты, милый читатель, ты уверен, что не я тебя придумал? Хотя я, конечно, допускаю мысль, что ты - это ее выдумка, а не моя. А может быть, это не ты читаешь книгу про нас, а мы - про тебя?

- Знаешь, Ваткумада, надо было сделать тебя гражданином страны Может Быть, - неожиданно говорит Марго.

5. Колокола

А еще я ненавижу колокола. Не знаю, почему. Они вызывают какое-то тупое беспокойство, страх. Хочется спрятаться куда-нибудь от этого проклятого звона.

С некоторых пор - когда наша страна вдруг решила снова считать себя православной - с башни в центре города сняли часы и повесили туда колокол. И здание стало церковь.

Летом, когда все звуки становятся слышнее, по утрам ветер доносит до нашего дома бой колокола. Сон улетучивается моментально. И все бы ничего, если бы звонарь знал свое дело. То, что называют "малиновый звон" - очень даже красиво. А тут просто: "бум! бум! бум!", с таким же успехом можно лупить и по медному тазу. Тут даже не черт на колокольне, а просто придурок. Ольга решила, что колокол этот вообще электрический, звонарь только на педаль нажимает.

Чувство вселенского одиночества. Этот звук - предвестник беды. И не предвестник даже. Он призывает ее. А если долго призывать беду, она не замедлит явиться. Это счастья ждут годами и столетьями. А беда - она вот, рядом.

Однажды - это было летом 1998 года, я только что окончила университет... Я была на полном автопилоте: работы нет, да и журналистика мне к тому времени опостылела, вопрос об аспирантуре никак не может решиться, перспектив никаких - хоть вешайся, одним словом. Не помню, зачем я была в центре - может, возвращалась из управления аспирантурами и решила прошвырнуться по магазинам... И на выходе из лазеровского подвала меня поймал за пуговицу Доманский с вопросами типа: "Как дела?" и "Чего новенького купили?". И тут начинает бить колокол: "Бум. Бум. Бум.". Представьте мое состояние, а я должна стоять и, мило улыбаясь, отвечать на его вопросы, хотя больше всего на свете мне хотелось бежать оттуда как можно дальше.

Если бы у меня был гранатомет, вы бы больше никогда не увидели эту башню.

Интересно, чем они руководствуются, когда решают, звонить им или не звонить? Уж никак не часами. А, может быть, у них какая-то своя система отсчета времени?

6. Сад

- Из самых прекрасных снов... Знаешь, мне как-то приснился сад. То есть я жила в таком премиленьком особнячке, который был со всех сторон окружен садом. У дома была открытая веранда, где стоял круглый стол, совсем такой, как на нашей старой квартире, такой большой, он еще мог раздвигаться... И уютные кресла, довольно высокие, такие, что сидя в них, можно было вполне комфортно работать за столом. Кресла были покрыты меховыми пледами, на столе горела лампа под абажуром, вокруг сад - красота. Я на этой веранде писала книгу. Еще я помню, что были сумерки, такие теплые летние сумерки, и сад казался таким таинственным. Кажется, это был яблоневый сад, почти такой, как был у наших соседей по улице, только намного больше и гуще. Я тогда закончила работу и пошла гулять по саду. Там еще были белые голуби, совсем ручные, если протянуть руку, они садились на ладонь... Сад был окружен бетонной высокой стеной, выше, наверное, чем дом. И в этой стене была небольшая дверка. Я ее открыла - и попала на скоростное шоссе. И вроде это был Волоколамский проспект, но движение там было именно как на скоростном шоссе. Тротуара там не было, домов тоже никаких. Дверь в стене, наверное, с дороги и незаметна была. И на этой дороге еще было очень светло, словно в саду был вечер, на шоссе - утро или день. Но я предпочла вернуться в сад... И ты знаешь, все было так реально, словно действительно было. Или словно воспоминание о месте, где я была в реальности. Даже такое чувство, что еще чуть-чуть - и я вспомню, где этот сад...

Мы лежим на пляже. То есть, не на пляже. Там, где на Тудре водопад, пляжа нет, только трава или камни. Мы лежим на покрывалах, расстеленных на камнях у самой воды. Не очень уютно, но очень удобно: не надо каждый раз, как захотелось искупаться, преодолевать почти отвесный склон, ведущий к реке.

- Красиво..., - говорит Дым. - Мне никогда ничего подобного не снится. Как тебе удается видеть такие сны?

- Не знаю. Но ради этого стоит спать столько, сколько сплю я...

Дым поднимается, протягивает мне руку.

- Идем купаться.

Тудер - речка забавная. Над водопадом вода доходит до щиколотки, под водопадом местами тоже мелко. И так вся река - то отмель, то яма. Дым, конечно, зовет меня туда, где глубоко, но я плавать не умею и остаюсь в заводи, где помельче. Удивляюсь, как люди вообще умеют плавать. Держатся на воде, как поплавки. Ольга говорит, что ее вода держит, что она может даже не двигаться особо и все равно не утонет. Вот и Дым тоже, словно стоит на месте, но я знаю, что там, где он - глубоко. Но он зовет меня, и я решаюсь все-таки. В его руках вроде бы и не страшно. Он смеется, а я говорю:

- Вот отпустишь меня, я ведь камнем пойду на дно!

- А я тебя и не отпущу, - говорит он и снова смеется.

И все-таки страшно. И хотя Дым предлагает научить меня плавать, я выбираюсь обратно на отмель, а потом вообще возвращаюсь на наше покрывало.

Через какое-то время Дым тоже возвращается. Я протягиваю ему полотенце.

- Хорошее здесь место, - говорит он довольно. - Надо все-таки искупать тебя в водопаде.

- Да, все говорят, что водопад здесь - как джакузи...

До водопада можно добраться или вплавь, через яму, или слезть прямо сверху, но тогда вся попа будет в синяках. Так что это удовольствие не для меня.

Дым вытягивается рядом со мной на покрывале, подложив руки под голову. Я провожу рукой по его груди, ощущая тепло его кожи. Прикосновение - это единственное, что может подтвердить или опровергнуть реальность. Тактильные ощущения, по крайней мере, так считается, не доступны во сне.

Но только не мне.

Поэтому я даже не могу предположить, реален ли сейчас этот красивый сильный мужчина с темными карими глазами, или я просто вижу очередной сон про Холм, будто мы с Дымом купаемся в Тудре и прочее, и прочее...

Это не поза. Такое бывает не всегда - но иногда я действительно не могу отличить сон и явь. Правда, есть одно "но". Когда я задумываюсь, сплю я сейчас или нет, обычно оказывается, что все-таки не сплю (хотя все это, конечно, очень и очень относительно).

Так что и сейчас, наверное, не сплю.

Хотя никогда раньше Дым не высказывал любви к лежанию под солнцем на пляже и купанию в речке. И я никогда не видела его загорелым.

Хотя, может, к нему не пристает загар?

7. То, о чем я пишу

Конечно, Фиола. Глобальный такой замысел: история придуманного мира. От древности до далекого будущего (в нашей системе отсчета) - это при данном условии особенно удобно. Каждый отдельный момент - это и прошлое, и настоящее, и будущее одновременно. Однако, наличие автора (вымышленного - жителя этого мира) предполагает, конечно, определенную временную позицию: обычно будущее или настоящее по отношению к тому, о чем идет речь. Позиция же реального автора - меня, то есть - вне времени.

Да, но сколько же ей - Фиоле - лет? На 1999 год лет тринадцать, не меньше. А, может быть, и больше. Не смейтесь, но в течение нескольких лет я искренне считала себя посланцем этой планеты. И ждала, что вот-вот и состоится Контакт. Сейчас, конечно, это кажется полной ерундой. Фиола стала объектом моего исследования, она дает мне определенную свободу в плане творчества - и только. Вряд ли она объективно существует, хотя... Нет, а чего не может быть в этом мире?

Это не было попыткой придумать себе идеальный мир. Никогда он не был идеальным. Первое, что мы придумали из Фиольских событий - война между Мартией и Горнами. И первые персонажи - братья Александр и Мартин Гейты - были участниками этой войны. Потом Варцланск напал на Перелесок, потом, кажется, Вербия поссорилась со Столицей. Потом были массовые исчезновения людей, несколько десятков неопознанных трупов, обострение отношений с Саккером, еще одной из придуманных нами планет. Вряд ли это можно назвать идеальным миром. Скорее, это была попытка компенсировать недостаток приключений. Поскольку приключений в нашей с сестрой жизни не было, мы придумывали их.

Изначально были три страны: Ор, Багр, Арома. Называния мы взяли из словарика, который нас заставляли вести в школе (Фиола, кстати, тоже оттуда). Багр был только моей страной, Арома - только Ольгиной, Ор - общей. Со временем Багр почти совсем забылся и стал какой-то второстепенной колонией. Арому постигла та же судьба. Ольга, кажется, собиралась написать ее историю.

Зато Золотой стране - Ор - повезло больше. Мы придумывали ее вместе, она стала центром абсолютно всех событий. Мы придумали ее историю, географию, политический строй - в общем все, что необходимо нормальной стране.

Позже возникли еще три государства. Домвлесу (с ударением на "е") занимала, как и Ор, целый материк, была менее развита в плане техники и конфликты между городами там не случались. Аделия, маленькая страна, затерянная в лесах в самом центре Золотой страны. Как Ватикан в Риме. Она была, до некоторой степени (я сейчас так думаю), выражением наших представлений о духах деревьев. Аделяне жили в домах-деревьях; они чем-то похожи были на мэллорны Толкиена, но тогда мы еще не знали ничего об этом писателе. Страна эта была довольно агрессивна; несмотря не свои микроскопические размеры, она сумела отхватить себе кусочек владений Аромы. И вполне приличный, кстати.

И третья страна - Гарран. Оттуда в Ор иногда приезжали люди, но никто в Золотой стране не знал, где находится это государство. Нечто вроде Гипербореи или Атлантиды.

Мир этот - Фиола - не был абсолютно сказочным миром. Фантастика в самых первых придуманных нами событиях присутствовала, конечно, но никогда не становилась абсолютной целью. Она существовала, главным образом, на бытовом уровне: необычные средства передвижения, полеты на другие планеты, оружие и т.д. - все это было для жителей этого мира обычным будничным, а для нас, его творцов, тем более. Фантастика никогда не была самоцелью - ни тогда, ни теперь.

С тех пор многое изменилось: мне пришлось переделать названия некоторых городов, многие герои, придуманные еще тогда, ушли на периферию, а главными стали новые персонажи... Фиола - она есть до сих пор, она существует. Пусть я уже почти перестала заниматься моделированием событий ее мира, она продолжает существовать, она будет существовать всегда - как символ моего детства.

8. Город

Он всегда разный. Утром он один, к вечеру же меняется до неузнаваемости. Дома, улицы, люди - все другое. Может, дело тут в ночи. Но, я думаю, ночь - это только одна из причин; дело тут прежде всего в нем самом. Мы строили города, не подозревая, что дадим им и жизнь, и душу - специфические, конечно, жизнь и душу, но тем не менее. Что такое город как не сосредоточие наших с вами эмоций, мыслей и чувств. Они отчуждаются от нас и становятся принадлежностью города. Он живет нами, но он может жить и без нас, поскольку за время своего существования он уже впитал в себя достаточно эмоций, чтобы легко обойтись и без нас.

Точно так же он меняется в зависимость от времени года.

Но самое странное - то, каким он мне снится.

Да, я тоже всегда точно знаю, где нахожусь, хотя во сне город выглядит иначе, чем в реальности. Однако, несмотря на то, что такая обстановка для меня-во-сне кажется привычной, чувство некоторой неуверенности, может, даже потерянности остается.

Если говорить конкретно, то я могу назвать несколько мест, зданий и прочих урбанистических примет, которые снятся мне чаще всего.

Во-первых, это киоски. Газетные, музыкальные, продуктовые, с игрушками. Хотела бы я знать, как объяснил бы это дедушка Фрейд.

Из газетных киосков чаще всего мне снился раньше тот, что находится на Орджоникидзе, наискосок от хлебного магазина. Он бывает разным: и таким, как в моей реальности, и со стеклянной передней стенкой, еще каким-нибудь... Так могут продавать не только газеты, но и книги, игрушки, украшения, даже сладости. Чаще всего я прихожу к нему, когда на улице нет солнца. Вариантов масса: перед грозой или после дождя (я помню даже запахи дождя и мокрых листьев; духоту, перемешанную с ароматом донников), рано утром или уже к вечеру, когда солнце еще не село, но улицы окутаны уже тихим полумраком; я прихожу туда, когда мало машин и пешеходов; и деревьев как-то больше, чем в моей реальности, их кроны гуще, они наклоняются над тротуаром, и, возможно, именно поэтому улица кажется уже. Позади, за каменными арками ворот утопает в зелени двор. Все немного таинственно и тревожно. Лето. Или поздняя весна. И никогда - зима или осень.

Мне снятся и другие газетные киоски. Они появляются даже там, где их нет на самом деле: например, на площади Терешковой, у края тротуара напротив будки сапожника. А вполне реальные часто снятся мне в абсолютно странном окружении. Например, тот, что на пересечении проспекта Победы и Волоколамского шоссе, рядом с магазином, который когда-то назывался "Березка", а потом менял названия раз сто, теперь там очередной салон связи. Однажды эти улицы оказались напрочь лишены асфальта, машины ездили чуть ли не по проселочной дороге. Я помню, конечно же, деревья и пустыри там, где раньше стояли дома. Заросли высокой травы. И солнце, отличное летнее солнце. Кстати, пешеходные дорожки там по-прежнему были заасфальтированы, только были совсем узкими, приподнятыми над землей, как в Холме, и со всех сторон скованными травой. И киоск на углу.

Есть еще киоски музыкальные. Они чаще других появляются там, где их быть не должно: на пересечении улицы Вагжанова со Смоленским переулком - через дорогу от магазина, который когда-то назывался "Дружба"; рядом с бывшим Гостиным двором (там однажды я нашла массу раритетных записей и вытряхнула на это все деньги, что были у меня с собой. Но самое смешное, что спустя несколько лет почти на этом самом месте поставили киоск, затем - уже точно на том же месте - еще один. И по сравнению со всеми остальными они действительно очень неплохие), есть еще один на базаре, только совсем не там, где он находится в действительности.

Во-вторых, это мой старый дом. Он может быть уже заброшенным, или мне снится, что мы все еще там живем, или его заняли другие люди... Эти сны в любом случае не слишком приятны, потому что снова и снова напоминают о том, что туда нельзя вернуться. Нельзя вернуться в самом прямом смысле: нашего старого дома больше не существует. Его нет. Вернуться можно в плане душевно-духовном - сколько угодно, есть же сны; а вот чисто физически - нельзя.

Еще мне снится школа, где я училась, и очень часто она скрещивается каким-то образом с университетом.

В Мирах мы очень часто живем в других квартирах. И, проснувшись, я всегда могу представить, в каком районе она находилась. Это, надо сказать, довольно забавно. Проходя мимо домов в чужих районах, я иногда представляю, как мы жили бы, если бы жили в них... Это стремление к перемене мест без самой перемены.

Но это, в общем-то, еще не Город. Это только то, что связано с Городом, то, что находится в нем.

Мне снятся улицы и районы, что-то реже, что-то чаще, и тогда я могу описать их почти точно. Что-то забывается или смутно возникает иногда в памяти...

В Мирах - можете себе представить - не существует Лазурной речки (или ручья, в который она теперь превратилась). Вместо нее - целый район частных домов, напоминающих милый моему сердцу Холм и мою старую улочку. Начинается этот район после Новой улицы и заканчивается ужу двухэтажками не доходя до Московской. Там есть свои магазины, там прекрасные сады, там всегда приятная легкая тень от высоких деревьев, там немощеная дорога и тропинки вдоль домов. А однажды, после прогулки в маленький белый продуктовый, с одной стороны от которого тянулась стена высоких тополей, я решила пройти через этот район к Вагжанова. И оказалось, что все эти деревянные домики сгорели. Впечатление было, что и все улицы тоже куда-то делись. Остались только черные, обуглившиеся дома-сараи-заборы, кое-где полуразвалившиеся, но не до основания, а так, совсем чуть-чуть.

Я была окружена этими черными домами, покинутыми людьми, брошенными на произвол судьбы. Это было даже страшно, я блуждала между ними и не могла найти выход, потому что улиц не было. И вот их одного дома вышла девочка - кажется, я знала ее здесь, она была умственно отсталой. И я почему-то подумала, что она так и живет здесь, даже после пожара, что ее тоже бросили, как и эти дома. Я спросила у нее дорогу, и она, кривляясь и путаясь в словах, объяснила мне, как отсюда выйти. Я пошла прочь, чувствуя, что она смотрит мне вслед.

И только когда под моими ногами началась, наконец, асфальтированная дорожка, я поняла, что сразу не заметила двух странных вещей:

- на земле не было ни пепла, ни обрушившихся бревен, она была чистая и посыпанная песком, и травы на ней тоже не было;

- и куда же делись те прекрасные сады, что окружали эти дома раньше? Не было ни обгоревших стволов, ни даже малейшего намека на то, что здесь когда-то были деревья.

Бывают и другие районы. Там, где Торговый центр и дальше - Пентагон, только вытянутый в одну линию, дворы; Пролетарка - странный незнакомый район, совершенно не похожий на себя в реальности, каждое путешествие туда сродни поездке в другой город; площадь возле Волжского моста, где вместо Шайбы - продуктовый с огромной витриной (иногда там продают и видеокассеты), книжный магазин напротив (красное здание) и улицы очень широкие. Южный - дома на насыпях, троллейбусы. Я вижу эти районы, стоит только закрыть глаза. Я знаю Город из снов едва ли не лучше, чем Город из реальности, я знаю там все магазины, я узнаю их, даже если они разные в каждом новом сне. Я могу показать вам места, где я бываю чаще всего - но описать их я не могу...

Это мой город, мой - не меньше, чем тот, в котором я сижу сейчас за компьютером и пишу.

Иногда, в моей реальности, бродя по знакомым улицам, я пытаюсь найти переход в тот, другой Город, который я вижу во сне. Я не оставляю надежды, что когда-нибудь трамвай свернет с улицы Орджоникидзе на Вагжанова, и улица окажется уже, и рельсы - заросшими травой, и дома будут другими, и ива наклонится над остановкой...

9. Я пришел из иной страны...

Вечеринка закончилась тем же, чем обычно заканчивались подобные вечеринки. Когда вино плавно сменилось водкой, говорить о высоких материях расхотелось, и пошли обсуждения личной жизни. И, опять же, как всегда, мы докатились до откровенно издевательских шуточек в адрес моего мужчины.

Тему, естественно, задавала Марго. Из всей компании только я была неофитом в том, что касалось семейной (пусть без официальной регистрации) жизни, поэтому всех интересовали мои впечатления. Ну, и естественно, Дым. Марго Дыма ненавидела, и причины этой ненависти я не то чтобы не вижу, но точно определить не могу.

Сначала я думала, что Марго ненавидит Дыма, как ненавидит влюбленная женщина не любящего ее мужчину. То есть, неразделенная любовь очень часто сочетается с ненавистью к человеку, который не замечает обожающую его особу. Но потом поняла: у Марго нет тайной влюбленности в Дыма. Не говорят о любимом человеке с такой ненавистью. Тем более, что Нелька, которой когда-то нравился мой Дым, относилась к нему по-прежнему достаточно хорошо. Потом я узнала о существовании Итальянца... Значит, оставались две причины. Во-первых, зависть. Не хорошо думать плохо о подруге, но это самая логичная из всех возможных причин. У Марго не складывались отношения с Итальянцем, он исчез из ее поля зрения уже давно, как только она по глупости и гордости отказалась встречаться с ним, и теперь она была вынуждена терпеть рядом с собой маленького бюргера Свитте, в то время, как я в конце концов получила ту любовь, о которой так долго мечтала... Вот и не знаю, может, именно это обстоятельство и раздражало Маргариту?

Вторая причина была связана с кланом. С появлением в моей жизни Дыма клан перестал быть для меня чем-то необходимым. Почему-то мне было теперь интереснее проводить время в обществе Дыма, чем посещать заседания клана. Большинство из тех, кто приходил туда, меня раздражали и раньше, теперь же единственным достойным человеком на этих тусовках (Князь уже давно перестал посещать подобные мероприятия, Араун и раньше-то редко появлялся в нашем обществе, а теперь, кажется, вообще забыл к нам дорогу) мне представлялась только Майя. Но общаться с ней я предпочитала наедине, а не в компании повернутых на эзотерике товарищей. Маргарите эти собрания, наоборот, нравились чрезвычайно, но почему-то только в том случае, если на них присутствовала я. Не знаю, зачем я нужна была ей на мистериях клана, но стоило мне сказать, что я не приду на очередное заседание, потому что еду с Дымом на его концерт, как у подруги портилось настроение и она выдавала пулеметную очередь проклятий по адресу моего Ганконера.

Впрочем, неприязнь моих знакомых к Дыму я пережила бы достаточно спокойно, если бы не одно обстоятельство. Я сама в их компании не упускала случая посмеяться над Дымом. Я рассказывала о его неумении подбирать нужные слова, о странном отношении к людям, о привычках... Потом мне всегда становилось жутко стыдно за свое поведение, я пыталась понять, почему так происходит, но так и не пришла к какому-то выводу. Я знала, что мое поведение никак не связано с попыткой завоевать расположение моих приятелей, потому что их расположение у меня уже было и, в общем-то, мне было не нужно, их дружеское отношение ко мне меня не волновало ни с какой стороны. Я прекрасно понимала, что, разрешая им смеяться над моим мужчиной, я разрешаю им смеяться над собой, ни то, ни другое мне совершенно не нравилось, но каждый раз, стоило только зайти разговору о личной жизни компании, все повторялось, я высмеивала любимого человека перед чужими людьми и разрешала им смеяться над ним. Почему? Я не знала. Ведь я же люблю его. Почему тогда? Почему?

В общем, настроение было никакое. Я возвращалась домой пешком и, пока шла, практически протрезвела. И я даже не представляла, как буду смотреть Дыму в глаза, вернувшись сейчас домой.

Я не стала звонить в дверь, открыла сама. Я знала, что Дым сейчас дома, но надо было как-то оттянуть нашу встречу. Нужно было придумать какое-то оправдание своему плохому настроению, потому что играть абсолютно счастливого человека мне сегодня не хотелось. Остановившись перед зеркалом, я взяла расческу. Объяснение никак не придумывалось. Сейчас Дым выйдет из гостиной...

- Привет, красавица! Хорошо повеселилась?

Он обнял меня со спины, поцеловал в шею. Когда Дым так обнимает меня и прижимает к себе, я даже через одежду чувствую его член. И мне подумалось: наверное, секс - это самое то, что мне сейчас нужно, лучшее ведь средство от депрессивного настроения.

- Когда ты одеваешь такое короткое платье и уходишь куда-нибудь без меня, я всегда боюсь, что тебя кто-нибудь украдет, - говорит Дым и снова целует меня.

- Да ладно, кому я нужна...

- Что-то случилось, малыш? У тебя какое-то странное настроение.

- Дым, у нас, кажется, еще оставалась водка? - спрашиваю я как можно бодрее.

Он смеется, разворачивает меня лицом к себе.

- Что, тебе там не дали выпить?

И вместо того, чтобы просто ответить на его шутку, я разревелась.

- У-у, - протянул Дым. - Это уже серьезно.

Он отвел меня в гостиную, усадил на диван.

- Ну, что с тобой случилось, малыш? Тебя кто-то обидел? Ну, успокойся, малыш, успокойся. Я здесь, я рядом. Ну, что случилось?

И я выкладываю ему бессвязные жалобы на своих приятелей, на их отношение к нему, к Дыму. Слава Богу, хватило ума не рассказывать ему, что часто я сама провоцирую подобные насмешки. Не хочу, чтобы он думал обо мне плохо.

- Господи, глупенькая, и ты из-за этого так расстроилась?

Его руки такие теплые и нежные, в них так уютно и спокойно. Я прижимаюсь к нему, обхватив его руками вокруг груди, и закрываю глаза.

- А тебя это не расстраивает?

- Ленусь, я привык к подобному отношению. Кто-то меня ненавидит, кто-то, наоборот, любит... Если относиться к этому серьезно, можно с ума сойти.

- Но я хочу, чтобы весь мир признал, что ты - самый лучший мужчина на свете!

- Малыш, для меня гораздо важнее, что я для тебя - самый лучший.

Он целует мои волосы.

- Зачем ты к ним ходишь, если тебе... тяжело с ними общаться?

- Если я говорю, что не приду, они заявляют, что обидятся, что для меня в мире только ты и существуешь, а на всех других людей мне плевать. Не могу же я сказать им правду.

- Какую правду?

- Что мне действительно плевать на их общество. Что ты мне гораздо важнее, чем весь их клан.

Дым целует меня и поднимается с дивана.

- Ладно, сейчас принесу что-нибудь выпить.

Он возвращается с двумя бокалами, бутылкой десертного вина

   и дежурной коробкой конфет "Nestle" в белой глазури.

- Моя мама сказала бы, что я недопила до нужной кондиции, - говорю я, глядя, как Дым разливает вино по бокалам.

- То есть? - спрашивает он.

- Когда человек действительно пьяный - ему весело. А если недопил - он или злой, или плачет.

Дым смеется, протягивает мне бокал с вином.

- За что будем пить, малыш?

- Это банально, наверное, но давай за нас...

Он не принадлежит клану. Потому что он - другой. И Князь тоже другой, и Араун, и многие. Им не нужно прятаться, они просто не боятся быть другими. Я тоже не боюсь, но клан был мне когда-то интересен как аналог той Компании, о которой я мечтала всю жизнь. Это было словно игра. Но в какой-то момент надоедает любая игра. Может быть, когда-нибудь эта игра надоест и Марго...

- Дым, тебе правда все равно, как к тебе относятся мои друзья?

- А они тебе друзья?

- Ну, нет, наверное. Я не знаю.

- Ленусь, если вдруг ты окажешься перед выбором: клан или я, что ты выберешь?

- Конечно, я останусь с тобой, я ведь говорила...

- Почему?

- Потому что я люблю тебя, Дым.

- Вот и ответ на твой вопрос... Я не вижу смысла в этом вашем клане. Кто они? Если они считают себя не таким, как все, то для этого не обязательно устраивать какие-то там тайные тусовки или как это у вас называется...

- Тайные общества...

- Ну да.

Он снова наполнил бокалы.

- Ленусь, хочешь послушать мою новую песню?

- Спрашиваешь! Конечно, хочу.

И как когда-то давно от его музыки становится легче на душе. Я просто не привыкла быть счастливой. Но я привыкну... Я слушаю его новую песню, его такой родной, любимый голос. Он всегда был со мной, даже когда мы не знали друг о друге, он навсегда останется со мной... Но будет ли клан со мной всегда?

- Ну как? - спрашивает Дым, обнимая меня.

- Наверное, я никогда не смогу быть объективной, - я беру его за руку, прижимаюсь щекой к его мягкой теплой ладони. - Я всегда буду считать твои песни самыми лучшими в мире. Нет, правда, я обожаю твою музыку. Мне очень понравилось.

- Там нужно будет кое-что еще доработать, добавить кое-что...

- Здорово. Знаешь что? Давай выпьем за твою новую песню! Чтобы она заняла в "Чартовой дюжине" первое место!

Дым улыбается.

- А почему именно в "Чартовой дюжине"? А другие хит-парады?

- А в других хит-парадах нет песен, достойных соревноваться с твоей. Нет групп, которые достойны соревноваться с вами.

- Даже так?

Я поднимаю бокал.

- Во веки веков так!

© Елена Никитина (Ланон Ши), 2007.

© Оформление Stella Libra, 2007.