Елена Никитина (Ланон Ши)
Как прозрачное стекло
(роман - Главы 6 - 10)
- Да, черт возьми, американцы – самая безликая нация в мире, - сказала Марго. – Там нет "мы", там только "оно". Они верят всему, что говорят им их политики, и мнение обо всем у них только общественное, а собственного нет и в помине.
- Они чувствуют себя хозяевами мира, - заметил Михаил. – И считают, что другие тоже должны это признать.
- Я просто не понимаю, как после всего этого можно гордиться тем, что ты американец, - гневно произнесла Элл.
Джой молчал. Ваткумада вздохнул и решил на некоторое время перестать быть наблюдателем.
- Если говорить о национальностях, то в НАТО не только американцы…
- Я лично вовсе не склонен гордиться тем, что моя страна принимает участие в этой войне, - быстро сказал Свитте.
- А я и не собирался тебя в это упрекать, Михаэль. Я вообще никого ни в чем не хочу упрекать. Я просто не вижу смысла в этом нашем разговоре. Что с того, если мы единогласно осудим агрессию НАТО против Югославии? Бомбардировки от этого не прекратятся, и сербам легче не станет. Можно сколько угодно осуждать американцев за то, что они гордятся быть американцами несмотря ни на что. Но все это слова – не больше. А изменить что-то в этом мире можно только действием, а не словом.
- Ты преуменьшаешь значение слова, - заметил Свитте.
- Вовсе нет. Его преуменьшили задолго до моего рождения и теперь нам остались только действия.
- Да, - сказал Михаил. – Именно так. Я пошел бы воевать на стороне сербов против НАТО, если бы была такая возможность.
- Разумеется! – воскликнула Марго. – Мы должны доказать, что у нас тоже есть гордость!
- Я бы хотела…, - задумчиво произнесла Элл, - получить власть над миром. Такую власть, чтобы одним движением руки можно было поставить на место особо зарвавшихся недоумков.
- Какую чушь вы несете, - возмутился Ваткумада. – Воевать на стороне сербов, гордость, власть над миром! Вы просто спятили. Мишка, где ты покупал эту водку?
- Водка тут ни при чем, - обиженно сказал Михаил. – Какое же тогда действие ты предлагаешь?
Ваткумада смотрит на тени на потолке, дрожащие в неровном свете свечей. И почему-то ему вспоминается другая комната, полумрак летнего вечера и возгласы: "Канделябры на пол!".
- А я и не говорил про какое-то конкретное действие. Я просто сказал, что не вижу смысла в подобном трепе. Но если вы решите пойти воевать – не важно, на чьей стороне – вы уподобитесь тем, против кого сейчас так яростно выступаете. Лучшая позиция, я считаю – делай, что должен, и будь, что будет. Все остальное – суета и глупость. Вот так.
Элл молча выкладывает на стол очередную карту.
- Сходится? – спрашивает Марго.
Здесь есть куда взлететь,
потому что есть куда пасть
БГ
Все уже началось,
Но еще не случилось…
Г. Вяткин.
И зачем тебе небо, зачем тебе море,
Если в небе ты не был,
с морем не спорил?
П. Кашин.
Элл и Свитте возле костра. Я подхожу ближе: на них старинная одежда. Даже не старинная, а скорее сказочная, такая, я думаю, понравилась бы Келпи и Дыму. Так, наверное, одевались герои Толкиена. Ваткумада выходит из пещеры и, увидев меня, останавливается. Он одет как обычно, в черные джинсы и белую рубашку; неизменная трость в руках.
- Well, well, well, - говорит он. – Кого я вижу! Каким ветром тебя занесло в этот дикий мир?
- Явно не тем, что тебя, Борек.
Элл хмурится, еще больше съеживается, кутаясь в шаль, и что-то бормочет себе под нос. Ваткумада церемонно представляет меня спутникам.
- Вы чего-то ждете?
- Ждем, - отвечает Свитте. – Ждем, когда нас проведут через этот лес.
- А зачем?
- Я ищу второй ключ, - говорит Ваткумада. – Он там, в горах за лесом. У людей- птиц. Только вот проводник нас вести не хочет.
- Нам в проводники вообще какой-то придурок попался, - говорит Элл. – Торчим тут черт знает сколько…
- А чего ты злишься? – спрашиваю я. – Может, у него есть причины.
- Да нет, - говорит Ваткумада, - Элл права. Проводник у нас действительно со странностями.
Свитте, кажется, хочет что-то сказать, но неожиданно передумывает: кажется, он что-то увидел около пещеры. Я оборачиваюсь посмотреть, что же там такое. Под деревьями у входа в пещеру стоит человек и внимательно слушает наш разговор. Я не вижу его лицо – отсветы костра не способны разогнать темноту, но я понимаю, что это тот самый проводник. Заметив, что я смотрю на него, он подходит ближе, вступает в круг света, и я узнаю… Ольсена!
- У нас гостья? – спрашивает он.
Ваткумада и Элл замолкают на полуслове, Свитте при виде их изумленных лиц весело хохочет.
Борис первым приходит в себя и, согласно своим принципам, королевским тоном знакомит нас. Я неуверенно бормочу что-то вроде: "привет-очень-приятно", сомневаясь, что Ольсен вспомнит меня, но он, не сводя с меня пристального взгляда, говорит:
- Вообще-то, мы с Хеленой знакомы.
Ваткумада издает удивленное "Хм!", остальные молчат.
- Поскольку теперь все в сборе, завтра с утра тронемся в путь, - бросает Ольсен и уходит в пещеру.
- Выходит, мы тебя ждали, - не то спрашивает, не то просто говорит Ваткумада.
Устраиваемся на ночлег. Кровати выдолблены прямо из камня, на них – медвежьи шкуры. В общем, удобного мало.
И в каждом сне
Я никак не могу отказаться,
И куда-то бегу, но когда я проснусь,
Я надеюсь, ты будешь со мной…
БГ
Сны тем и хороши, что иногда бывают запутанными до невозможности. Эта невозможность иногда настолько удивительна, что, проснувшись, хочется найти ее и в реальности.
Мы с Ольгой пошли в библиотеку. Только библиотека почему-то располагалась прямо в здании филфака, кажется, на четвертом этаже. Подниматься туда надо было по дальней от входа лестнице. У дверей на этаж сидела девица за конторкой. Ольге дали временный пропуск, а когда настала моя очередь, мне почему-то стало обидно: я – сотрудник университета, а мне вручают временный пропуск. Когда я сообщила девице, что работаю на ФУСе, она почему-то не очень поверила. Скандал я устроить не успела – появился какой-то ее знакомый, и она переключилась на него. Но я отомстила – утащила у нее со стола все временные пропуска. Они почему-то были не бумажными, а железными.
Ольга ушла в библиотеку, а я отправилась гулять по филфаку. Как это часто бывает во сне, корпус выглядел несколько иначе. Коридор заканчивался не стеной с оконным проемом, а большой полутемной залой с темно-синими стенами. В центре зала была винтовая лестница, тоже какая-то странная, с ответвлениями, ведущими в пустоту. Самый длинный отрезок лестницы вел в еще какой-то коридор, что там было – я уже не помню.
Я полазила по этой винтовой лестнице и спустилась на второй этаж. И в коридоре увидела каких-то людей, которых приняла за демонов. Во сне мы иногда обладаем некоторыми волшебными силами, и я попыталась применить что-нибудь к этим людям, но ничего не сработало.
Тут откуда-то появилась Ольга, и я сказала, что на филфаке водятся демоны. Хотя, если уж быть честной, эти демоны, или кто они там, нападать на нас вроде бы и не пытались.
- Ничего, - сказала Ольга. – Сейчас мы их быстренько уничтожим.
Но ничего не получилось.
А потом, по каким-то – уже не помню – признакам, мы поняли, что они не демоны, а очень даже наоборот. Ангелы.
Самое странное, что все они были монголами. Не китайцами, не японцами, а именно монголами. И одеты они были в какую-то свою национальную одежду. По крайней мере, мне так кажется. Самым главным у них был пожилой мужчина в жилетке и в вязанной шапочке с длинными ушками, которые заканчивались косичками из ниток.
Были они не просто ангелами, а ангелами-хранителями. Среди них были и наши с Ольгой ангелы. И ангелы Дыма и Келпи.
У мужчин хранителями были ангелы в обличии женщин, у женщин – в обличии мужчин. Моим был совсем молодой парень, одетый в джинсы, куртку и ковбойку, в бейсболке – такой современный вариант монгола. У Ольги ангел был постарше и посолиднее, в сером деловом костюме. У Дыма ангелом была девушка в юбке, блузке и черном жилете – не знаю, насколько национальным монгольским был ее костюм; в косы у нее были вплетены белые ленты. У Келпи ангел, как и у Ольги был старше, женщина средних лет, одетая примерно также, как ангел Дыма, только волосы у нее были убраны по-другому.
Потом мы подписали какой-то контракт: мы с Ольгой, наши ангелы и ангелы Дыма и Келпи. И совсем не кровью. Обычными чернилами, правда, не шариковой ручкой, а перьевой.
Поскольку мы с моим ангелом подписывали контракт вместе, я и запомнила только его имя – Маджиель, имена других ангелов во сне я тоже слышала, но, проснувшись, забыла.
Потом сцена сменилась. Мы с Ольгой очутились в "Олимпе", где нам, чтобы пройти в торговый зал, нужно было сдать какие-то огромные пакеты тетеньке, которая караулила ячейки. Но вместо ячеек наши пакты почему-то поставили в кучу других таких же пактов. Когда я возмутилась и потребовала вернуть нам наши вещи, тетенька не стала даже меня слушать. Пришлось устроить скандал. Я разыскала где-то менеджера торгового зала и нажаловалась ей на тетеньку у ячеек. Сначала мне показалось, что на меня просто не обращают внимания. Тогда я перелезла через какой-то бортик, ограждавший тетеньку от посетителей супермаркета, чтобы забрать наши пакеты. И обернулась почему-то. Оказалось, рядом с этим самым бортиком спокойно стоит рядом с Ольгой Маджиель и смотрит на меня.
- Ну и что ты за ангел-хранитель? – спросила я. – Сделай же что-нибудь!
- Зачем? – спросил он спокойно. – Ты же сама прекрасно справилась.
Он оказался прав. Менеджер торгового зала отчитала противную тетеньку, и нам вернули пакеты.
Но!
Может быть, Маджиель и прав, я сама отлично могу справляться со всякими неприятностями. Но я не хочу. Я вообще не хочу ни с чем справляться. Или пусть, по крайней мере, со мной будет кто-то, от кого я смогу стать сильной. Хотя я и не хочу быть сильной.
Дать тебе силу
Дать тебе власть…
Наутилус
У нее такая древняя кровь…
БГ
В этом поединке не было надежды – для одного из воинов. Геельм знал, что его боевое искусство несовершенно даже в сравнении с этим мальчишкой-поэтом. Впрочем, мальчишка уже давно успел стать мужчиной.
Геельм знал, что он проиграл этот поединок. Даже если есть ничтожный шанс, что он убьет Урагана, оставался еще Алатар, противник гораздо более сильный и искусный, чем они оба вместе взятые.
Но все равно какая-то капля безумной надежды еще жила в его сознании. С трудом отражая яростные атаки пиратского регента, Геельм просчитывал возможные варианты спасения. Ему не нужна была победа – только бы выиграть время и сбежать, потому что в нескольких шагах от воинов покачивались на волнах рыбацкие лодки.
Отчаяние придавало ему силы. В какой-то момент, изловчившись, он поднырнул под мечом Урагана и изо всех сил толкнул противника в грудь. Не ожидавший такого поведения от своего врага, пират упал. Алатар шагнул вперед, готовый отразить удар, но этого не потребовалось. Вместо того, чтобы атаковать упавшего противника, Геельм бросил меч и бросился прочь вдоль кромки моря…
...Две фигуры, закутанные в плащи, возникли у подножья Черной скалы. Приливом скрыло начало гигантской каменной лестницы, ведущей к давно заброшенному маяку на вершине; девушкам пришлось войти в воду, чтобы добраться до ступеней.
Подъем занял несколько долгих минут. Очутившись на маяке, девушки сбросили плащи. Они были в огромном и пустом помещении, в центре на невысокой каменной колонне покоился большой прозрачный шар. Эталла коснулась рукой шара, и он ожил.
- Где они? – шепотом спросила ее сестра.
- Они побеждают... Победили... Почти.
Девушки некоторое время пристально вглядывались в шар.
- Ты ведь тоже думаешь, что это – не их битва? – спросила Элана.
Эталла кивнула, не сводя с шара внимательных темных глаз.
- Ты знаешь, что говорить? – спросила она сестру.
- Да, - ответила та. – Только сначала кровь.
В небольшую серебряную чашу они налили принесенное с собой вино, потом каждая маленьким ножом надрезала себе палец, и капли крови упали в рубиновую жидкость.
Принцессы покинули маяк и вышли к самому краю скалы. Ветер трепал их длинные платья и волосы, но девушки, казалось, не замечали ничего. Под ними бушевало в бездне море, и брызги соленой воды долетали даже до вершины Черной скалы.
Эталла наклонила чашу с вином над кипящим у подножья скалы морем, и рубиновые капли полетели вниз, смешиваясь с брызгами воды. Элана заговорила, и слова ее утонули в шуме волн и ветра.
- Кровь моя – море. Кровь моя – море. Сила моя – ветер. Я твоя дочь, я зову тебя. Я требую мести. Кровь моя – море…
Голос младшей сестры присоединился к ее голосу, и заклинание длилось, пока не кончилось вино…
Последние капли упали в бездну, а девушки продолжали стоять над бездной.
... Ураган вскочил, готовый броситься вдогонку, но Алатар схватил его за плечо.
- Стой!
И то, что они увидели, было страшно. Волны отступали от берега, обнажая песчаную полосу – границу между морем и сушей. И это было странно, потому что всего несколько минут назад начался прилив.
Это не было началом отлива. Вода отходила слишком быстро. Волны откатывали от берега, но не терялись в море, а собирались в огромную волну, поднимаясь все выше и выше, словно бы само небо, словно гигантский магнит, притягивало морскую воду.
И наконец свершилось. К небу взметнулась огромная рука, созданная из воды, огромная морская длань с шестью пальцами.
Онемев от изумления и ужаса, пираты застыли на берегу. Геельм тоже увидел морскую руку и повернул прочь от моря, крича от ужаса.
Но было поздно.
Со всей силой морская длань обрушилась на эльлиольского короля, и его крики утонули в шуме моря. Шесть пальцев сомкнулись вокруг него, и пираты услышали, как с хрустом ломаются кости.
И вдруг вода ушла, и снова вернулось пенное, бурное море. Искореженное тело рухнуло на песок. Геельм был еще жив, но агония длилась недолго, и когда пираты склонились над поверженным врагом, его глаза уже закатились.
... Шар напоследок отразил искаженное от нестерпимой муки лицо Геельма и потух.
- Получилось! – сказала Элана, и в голосе ее звучало торжество.
Снова закутавшись в плащи, девушки покинули маяк.
... Иильз смотрела на море, стоя на береговом склоне.
- Что это было? – спросила она, и почувствовала, что голос ее звучит как-то хрипло и тихо, будто у нее пересохло в горле.
Кор Аманд обернулся к ней.
- Когда кровь взывает к крови, случаются странные вещи, Королева.
- Что?
По склону к ним поднимались Алатар и Ураган, потрясенные не меньше, чем Иильз. Только Кор Аманд был спокоен.
- Это была месть, Королева, - сказал он. – Кровная месть, я думаю.
- Месть? Но чья? – удивилась Иильз.
- Рука Моря, - пробормотал потрясенный Алатар. – Я думал, это всего лишь легенды.
- Нет, это не легенды, - сказал Кор Аманд. – Она существовала всегда. Только не всегда появлялась.
- Кто же ее вызвал? – спросил Ураган.
- Только одно существо может разбудить Руку Моря. Когда-то он был величайшим из князей Литара. Но жена и дети предали его, и он ушел. Туда, где нет людей, где нет предательства. В море. И стал его частью. Я думаю, он даже перестал быть человеком.
- У него есть имя? – Ураган обернулся и снова посмотрел на море.
- Имя? – переспросил Кор Аманд.
... Когда-то, около сорока лет назад на затерянном в Тар-ир-Даире острове умирал молодой король. Его судно разбило о подводные скалы, и чудом он смог добраться до этого острова, но там силы оставили его. Но в свои последние минуты король не был одинок. Странное существо избрало этот островок своим пристанищем. И склонившись над умирающим, оно слушало его последние слова.
Король не боялся этого существа, он бредил и не понимал, кто перед ним. Он видел не покрытое зеленовато-золотой чешуей морское чудище, а свою молодую жену, и говорил с ней, прощаясь. И его последние слова вернули существу воспоминания о былой жизни, о том, что когда-то оно тоже было человеком и знало, что такое любовь.
И когда король умер, существо похоронило его на своем островке, а само направилось в Эммидиан.
Короля уже искали. Пираты снарядили на его поиски спасательную экспедицию, и когда морское чудовище заметило вдалеке черные флаги Эммидиан, оно приняло облик умершего короля, и, схватившись за какую-то деревяшку, позвало на помощь.
Так к пиратам вернулся их король.
Он правил долго и был счастлив. У него была прекрасная любящая жена и трое детей: сын и две дочери. И вспоминая свою прежнюю жену и прежних детей, когда-то предавших его, он понимал, как повезло ему сейчас.
Но время шло. Он был бессмертен и мог бы править вечно, но он понимал, что это вызовет недоумение. И потому настал момент, когда он вышел в море и не вернулся больше назад. Он покинул любимых людей, но он всегда помнил о них.
Пираты искали своего короля, а когда не нашли – решили, что он погиб. И на трон взошел Эрмирс, сын пиратской королевы и морского чудовища.
Он почувствовал, когда погиб его сын, хотя и не знал, что именно произошло. Но когда дочери позвали его, он услышал их и пришел на помощь.
И месть морского царя свершилась.
... Кор Аманд посмотрел на своих спутников.
- Да, - сказал он. – У него было имя. Его звали Каймар.
Стану я стану таким после смерти…
Наутилус
Часов до трех я листала книги, невесть как оказавшиеся в пещере. Остальные, наверное, спали, не знаю: все кровати были отгорожены друг от друга пологами. Потом и книги надоели, и я, стараясь ступать как можно тише, вышла наружу.
Светает. Где-то журчит река, и я иду на шум воды, на берег. Река прозрачна, и можно сосчитать все камни на ее дне, но вряд ли у меня есть на это время. Поток огибает гору, в которой спрятана наша пещера, и теряется в густых зарослях темного спящего леса.
- Что не спите? – слышу я голос: Ольсен сидит на обточенном временем и водой валуне. Рядом с ним – арбалет и железные наконечники для стрел, какие-то деревянные брусочки. Один из них Ольсен держит в руках: огромным ножом он вырезает из него древко стрелы.
- Что же, по-вашему, я сейчас делаю, если не сплю, - отвечаю я.
- Верно, - говорит он.
Я подхожу ближе, забираюсь на соседний камень.
- Я думала, вы меня не вспомните.
- С памятью у меня все в порядке, - говорит он. – Вы такую чушь несли тогда, что вас вряд ли забудешь.
- Да, я, наверное, показалась вам очень глупой...
- Нет, не показались.
- Я была удивлена. Ваш случай действительно уникальный… Впрочем, я это уже говорила.
Ольсен ловко насаживает наконечник на уже готовое древко и берется за следующую стрелу.
- Дело в том, - продолжаю я, - что человек очень редко осознает, что он находится в Мирах. Чаще он воспринимает все как абсолютную реальность, причем реальность единственно верную. И потому не помнит свои прошлые визиты в Миры. И в сотый раз встречаясь с одним и тем же человеком, он в сотый раз знакомится с ним снова.
Понимаете?
- Да, - коротко отвечает он.
- Поэтому мне и показалось странным, что вы помните меня, да и то, что я помню вас тоже… Вернее, не просто помню, а воспринимаю вас как Ольсена из моего прошлого сна, хотя логичнее было бы воспринимать вас как другого человека. Видеть в вас того, кем вы являетесь в моей реальности… Да и вообще странно, что я знаю, что нахожусь в Мирах.
- Вероятно, это связано с тем, что я необычный путешественник?
- Возможно. Кстати, Ольсен, как вы узнали, что я приду и что мне понадобиться проводник?
- Я видел того, кого вы зовете Князем.
- Тогда все ясно...
Князь, вездесущий Князь...
- Знаете, Ольсен, самое смешное в нынешней ситуации то, что я понятия не имею, зачем мне нужно пройти через этот лес.
- Пройдете, тогда узнаете.
- Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…
- Я сомневаюсь, что вы прошли ее до половины. Да и я на Вергилия вряд ли похож.
- Да, вряд ли.
Некоторое время мы молчим, слушая шум реки. Мы – чужие этой эпохе и самому этому миру.
- Вы что же, умеете стрелять из арбалета? – спрашиваю я без всякой цели.
- Разумеется.
- А из лука?
- И из лука. И из автомата тоже, если вам интересно.
- Хорошо?
- Неплохо, я думаю.
- А кроме этого еще что-нибудь умеете?
- Многое, - скромностью он явно не страдает.
- Дом, например, построить сможете? В одиночку?
- Могу. Не думаю, конечно, что это будет шедевр архитектуры, но жить там можно будет. Вполне.
- А мебель?
- И мебель сделаю. Видите ли, за свою жизнь я сменил столько профессий…
- И кем же вы были?
- Плотником, например. Поваром, садовником, военным, врачом, моряком, даже полицейским, как это не смешно. По молодости играл в театре, занимался скульптурой…
Ну, и, естественно, был взломщиком сейфов. Медвежатником.
- Потрясающе! – говорю я. – С такой биографией вам Миры на фиг не нужны. И что же, сменив столько профессий, вы нашли свою?
- Все были "мои".
- Да? И никогда не было чувства, что вы занимаетесь не своим делом? Играете чужую роль?
- Никогда.
- В таком случае, вам можно только позавидовать…
- Теперь ваша очередь. Что вы умеете, Хелена?
- А я ничего не умею.
Он удивленно смотрит на меня.
- По-моему, вы скромничаете. Любой человек, даже ребенок, что-то умеет делать. Мыть посуду, например. Вы умеете мыть посуду, Хелена?
- Умею, - я невольно улыбаюсь. – А вот готовить – нет.
- Ну, это не самое страшное. Знаете, многие женщины занимаются рукоделием. Умеете вы, например, шить?
- Немного. Вернее, только несложные вещи. Зато умею вышивать. Крестом и немного гладью. Нитками и проволокой. Знаете, бывают такие маленькие трансформаторы, на них очень красивая тонкая проволока. Я ее размотала и попробовала ею вышивать. Очень даже ничего получается. Только в этом мире вряд ли есть трансформаторы.
- Нет, разумеется. Вот видите, как сразу много вспомнили. Может, еще что-нибудь?
- Ну, если опять же рукоделие. Макраме. Я плету из ниток всякую ерунду: пояса, кошельки, цветы. Умею делать фенечки из бисера. Ну, вязать еще, крючком и на спицах…
- Вполне нормально для молодой женщины.
- Да? Я так не думаю. Это ведь все не больше чем хобби. А серьезного я ничего не умею. К тому же мне все быстро надоедает.
- И вы, я так понимаю, считаете себя бесполезной?
- Угу. Мне надо было родиться на пару веков раньше…
Ольсен задумчиво смотрит на воду.
- Даже не знаю, что вам сказать, - говорит он наконец.
- А я и не прошу у вас совета. Пусть все идет как идет, может, что-то и получится.
Он собирает стрелы в колчан и поднимается с камня.
- Надо будить остальных. Чем раньше тронемся, тем быстрее будем на месте.
Я смотрю в сторону леса, на темные кроны, еще хранящие в себе ночь, еще погруженные в сон.
- Вы уверены, что мне надо идти с вами?
- Почему нет? – уверенно говорит он. – Вы чего-то боитесь?
- Нет, но... Не знаю.
- Пока вы со мной, вам нечего бояться.
Появляется сонный Ваткумада, спускается к воде. Умывшись, он вроде бы немного просыпается – и я понимаю его. Утро – тяжелая вещь.
- Кажется, я недавно видел Князя, - говорит он.
- Если кажется, креститься надо.
- Нет, я почти уверен. Я же плохо его знаю. Он был здесь – в смысле, в этом мире.
- Да, Ольсен говорил…
- Кто он все-таки?
- Ольсен?
- Да нет же. Князь.
- О, Князь это Князь. Он сам по себе. Он маг, может быть.
- Вампир?
- Это ты у своей Элл спроси. Хотя, конечно, это слово пришло из моего мира.
Ему в веках достался странный жребий –
Служить мечтой убийцы иль поэта.
Н.Гумилев.
Что самое приятное в лесу, когда посещаешь его в Мирах? Отсутствие комаров. Конечно, это обстоятельство нисколько не мешает мне и в моей реальности любить лес. Однако в Мирах, где нет комаров, ничто не отвлекает от самого леса.
Но парадокс в том, что само путешествие я уже не помню.
И деревья, растущие здесь,
Растут из древних корней...
БГ
- И дальше что? – спрашивает Ольсен.
- Мы идем в горы, - решительно говорит Ваткумада.
- Моя помощь больше не требуется? – насмешливо спрашивает наш проводник.
- Нет, благодарю вас.
По логике, дальше должен последовать церемонный поклон. Но Ваткумада алогичен, как всегда.
- Ну, вы тоже с ними? – это вопрос ко мне.
Я нерешительно смотрю на Бориса, Свитте и Элл. Идти с ними мне, если честно, не хочется.
- А альтернатива есть?
- Если хотите, я отведу вас в деревню.
Мы прощаемся с Ваткумадой и остальными. Пыльная дорога ведет вниз, в долину, и скоро, оглянувшись, я уже не увижу их.
- Я не иду с вами, - говорит Элл.
Уходя, не оглядывайся.
Пифагор.
Итак, они остались вдвоем.
- Ты уверен, что мы найдем дорогу?
- Уверен, - твердо говорит Свитте. – Теперь я проводник.
- Ты знаешь, куда идти?
- Вполне. Сам не знаю, откуда – но знаю. Извини за тавтологию.
- Но ты учти, - говорит Ваткумада, - я альпинизмом никогда не занимался.
Фэнтезийная такая деревня. Мы входим в один из домиков. За ткацким станком сидит женщина; когда мы входим, она прекращает работу и поднимается нам навстречу.
Позволю себе замечание не в тему. Представляя "Снайпера", придурок с РТР (кажется, его Березин звать) радостным тоном сообщил нам: "А еще там играет Билли Зейн, которого мы помним по фильму "Титаник", где он сыграл жениха- миллионера главной героини. Помните, это он гонялся за Кейт Уинслет и Леонардо Ди Каприо с пистолетом, когда корабль уже тонул. Вот и в "Снайпере" его героя нельзя назвать положительным…". Простите, а каким его можно назвать? Отрицательным? Это, знаете ли не комикс, хотя Луис Льоса снимает и комиксы ("Взрыватель", например). Я не фанатею от Билли Зейна, просто бесит торжество тупости. Ясное дело, диктор фильм не смотрел. Просто от собственной малообразованности ляпнул. Он, бедняжка, не знает, что для нормальных людей Билли Зейн – это Джон Джастис Уиллер, загадочный бизнесмен из "Twine Peaks", легко влюбивший в себя Одри Хорн и взорвавшийся вместе с самолетом. А "Титаник"… Fucking "Титаник".
Терпеть не могу таких кретинов. Меня трясет даже от незначительных ошибок – оговорок – неточностей, от навязывания стереотипов (это штамп, sorry), от заявлений типа "этот исполнитель всеми любим", или "всенародный любимец такой-то", или "все мы помним". Как сказал однажды Арамис: "Когда вы говорите глупости – говорите их от собственного лица".
- Откуда вы? – женщина расставляет деревянные, с затейливым узором кружки.
- Она из другого мира, - отвечает за меня Ольсен.
- Это я вижу. Из какого конкретно?
Ничего себе вопросик! Откуда же я знаю, из какого я Мира?
- Не из самого плохого, наверное, - отвечаю. – От вашего мало чем отличается: солнце, небо, деревья, вода, земля и ect. Как еще описать?
- Что-то вы долго, - Пинни сидит на плоском сером камне и болтает коротенькими ножками.
- Свитте сказал, что знает, куда идти. И в результате мы целую вечность блуждали по этим чертовым ущельям.
Свитте хихикнул.
- Ущелья действительно чертовы, - говорит Пинни. – Готовы идти дальше?
В Мирах почти не чувствуется усталость – и это тоже одно из самых значительных преимуществ.
- Вполне, - отвечает Свитте. – А ты, Борис?
- Тоже.
Новый подъем, и вот скалы расступаются, два высоких камня – природные менгиры – словно развалины ворот. Рядом с ними мирно дремлют полулюди, полуптицы – черные, блестящие, обнаженные; огромные клювы вместо носа и рта. Они открывают глаза – желтые, пустые; взгляд бессмыслен; похоже, они беспредельно глупы – последняя степень деградации. Тропинка с одной стороны обрывается
В принципе, ясно, откуда прилетели эти птички. Их, вероятно,
видел Роканнон. А, может быть, и Илл, дочь Танггера и Тилир.
- Хочешь увидеть, где они сейчас?
- Естественно!
Хозяйка кидает в огонь какую-то траву, приносит откуда-то огромное зеркало и ставит его на пол. И мы садимся перед ним спиной к очагу, и наши отражения, и отражение пламени бледнеют и растворяются, и мы видим горы.
вниз отвесной стеной. И небо отсюда
кажется каменным, а, может быть, оно и есть каменное. Они входят в ворота под встревоженный клекот и хлопанье крыльев.
Площадка, окруженная скалами. В центре – каменный стол и каменные же кресла с высокими резными спинками. На одном из них сидит женщина. У нее черные волосы, она одета в черное платье, и за спиной у нее черные крылья.
- Добрый день, Михаэль, - говорит она Свитте. – Чем обязана такому визиту.
На остальных она, кажется, не обратила внимания.
- Мы пришли за ключами, - отвечает Свитте.
- Вот как? Может, представишь тогда своих друзей?
Свитте послушно представляет Ваткумаду и Пинни.
- Очень приятно, - говорит женщина. – Ну, а у меня несколько имен. Некоторые зовут меня Черной Луной, другие – Лилит, третьи – Пандорой, а иногда – Гекатой.
- O-ho! – вырывается у Ваткумады.
Женщина весело смеется.
- Присаживайтесь, - говорит она. – Я угощу вас чаем, а вы меня разговорами. Здесь довольно скучно, надо сказать.
- А те трое, люди-птицы – те ангелы, которые были посланы вас вернуть? – спрашивает Ваткумада.
- Да, это они, - отвечает Свитте. – Потом им было приказано ее стеречь.
- А теперь неизвестно, кто кого стережет, - говорит Лилит. – Я-то без них проживу, а вот без меня кто будет их кормить?
- Почему они деградировали?
- Кто их знает, - на столе сами собой появляются чашки, печенье – все, что нужно; женщина довольно улыбается. – Видно, Бог за что-то на них обиделся. И лишил их своей любви. А они не перенесли, бедняжки.
- Да, но она – это вы! – говорю я хозяйке.
Она улыбается.
- Именно.
- И вы можете быть сразу в нескольких местах?
- Это просто, - отвечает она. – Гораздо сложнее быть только в одном месте.
- Иногда я думаю, что Ева была бесплодна, - говорит Лилит.
- От кого же тогда произошли евреи и христиане? – спрашивает Ваткумада.
Лилит пристально смотрит на него; невозможно определить, какого цвета у нее глаза.
- Мои дети рождаются и умирают. Дети Евы рождаются и умирают. Но никто ведь не думает, что мы – одно и то же?
- Нет, конечно. Значит, в мире есть твои дети и дети Евы?
- Возможно, – говорит она снисходительно. – А возможно также, что я – мать, а она – мачеха.
- А на самом деле?
Лилит улыбается.
- Если ты будешь знать это, что изменится? Ничего.
И Ваткумада соглашается. Действительно, так ли это важно, кто прародительница человечества.
И никто не помнит, как это было
А те, кто помнят, –
Те в небе или в огне.
Но те, кто сильны, –
Сильны тем, что знают, где сила
А сила – на ее стороне.
БГ
Твой ангел седлает слепых коней
У твоего крыльца,
И ради него ты готова на все,
Но ты не помнишиь его лица.
БГ
Тайны на то и существуют, чтобы когда-нибудь кто-нибудь их раскрыл.
Я раскрываю альбом с фотографиями, тот самый, который подарил мне Дым на годовщину нашей встречи.
- У нас был... или есть... ангел-хранитель. В детстве я посмотрела какой-то фильм, по крайней мере, мне так кажется сейчас, в этом фильме отец или старший брат – уже не помню точно – придумал для мальчика чудесного друга, потом у них начались всякие сказочные приключения и все такое... Ну, я тоже придумала для Ольги такого друга, звали его тогда Сашка-Муха. Он умел превращаться в муху… Еще он носил зеленый плащ и презирал технику, хотя и очень хорошо разбирался в ней, чинить умел. Сначала, конечно, я его изображала. Причем, когда мы так играли, мы с Ольгой не ссорились, как обычно… Потом он вдруг стал нашим ангелом-хранителем. Я даже не могу сказать, как это произошло, почему мы решили, что он – ангел и наш хранитель. По идее, все должно было быть наоборот. Хотя бы потому, что мне приснился сон, где, вероятно, был именно Алекс, и там он был подчиненным Короля Духов или чего-то вроде... вроде Вельзевула... Тем более, что он умел превращаться в муху, я уже говорила...
- Ну и что?
- Вельзевул – Повелитель мух. Вот... И когда мы решили, что он – наш ангел- хранитель – кстати, даже наша мама верила одно время в него, это был самый кризис, все менялось, в магазинах ничего не было, да и денег особых не было, ну, ты тоже знаешь, перестройка и все такое, она иногда говорила нам, чтобы мы у Алекса попросили что-то, – ну вот, когда мы решили, что он – наш ангел-хранитель, мы почему-то стали называть его Алексом, не Сашкой. Тоже не могу сказать, откуда взялся этот вариант имени. Одно время у него была даже фамилия – Рид, тоже не помню, откуда она появилась. Тогда же мы решили, что Алекс родился 15 мая 1974 года... Может быть, потому, что Гейт, был у нас такой игровой персонаж, тоже был на два года старше меня. А может быть, потому, что мой уличный друг тоже родился в 74-ом... Не знаю. Мы решили, что Алекс должен объявиться, когда Ольге исполнится тринадцать лет, он должен был прийти к ней на день рождения. Он не пришел. Мы после этого ждали его каждый год, каждый день рождения моей сестры... Он так и не пришел.
- Ты говорила, что все это как-то связано с нами…
- Да, связано. К Алексу какое-то отношение имел Заир. Погоди, я покажу тебе.
Я достаю из сумки металлический кружок с выгравированной восьмилучевой звездой. В руках Дыма он кажется совсем маленьким…
- Это Заир. Кажется, он был чем-то вроде талисмана Алекса. То есть когда-то принадлежал ему, но он подарил его Ольге… Он был ее принцем, понимаешь… Когда мы поняли, что Алекс не придет, Ольга отдала Заир мне.
- Что-то он мне напоминает, - говорит Дым задумчиво. – Только не могу вспомнить, что именно…
- Да. Напоминает… Я сказала, что Алекс презирал технику?
- Да.
- Но предполагалось, что он умел ее чинить… Он еще что-то умел, кажется, даже исполнял некоторые наши просьбы… Ну вот… Потом он почему-то оставил нас. Перестал нам помогать. Что бы мы ни просили у него, он ничего не исполнял. И мы перестали звать его, если что-то случалось…
- Что было потом?
- Он все-таки пришел на день рождения к Ольге… Много позже, чем мы ждали.
- И все-таки я не очень понимаю. Как это – пришел? Он же был только вашей выдумкой? Или нет?
- Действительно пришел... Дело в том, что Алекс был не совсем выдумкой. Или сначала был выдумкой, а потом стал реальностью, я не знаю... Может, это было чем-то вроде предвидения. Я видела его во сне. Одним из первых снов... Понимаешь, до этого Алекс не снился ни мне, ни Ольге. Это было, наверное, не раньше 88-го года, потому что в том сне мы жили уже на новой квартире, и к Алексу в гости мы шли уже из нового Дома. Тогда мы думали, что Алекс старше меня на два года, но нас встретил вполне взрослый парень, не какой-нибудь четырнадцатилетний тинэйджер. Выглядел он примерно как одиннадцатиклассник, то есть лет на семнадцать, наверное. Я очень хорошо его помню. Он казался мне высоким, но поскольку я маленькая, думаю, он был все-таки среднего роста примерно. На нем был костюм, скорее серый или темно-серый, но не черный, белая рубашка, без галстука, две верхние пуговицы расстегнуты... В руке у него была бутылочка "Лесной ягоды", была тогда такая газировка. Лицо я помню не очень хорошо, гораздо лучше помню прическу... Потом вышел фильм такой "Следопыт", там играл Андрес Жагарс, прибалтийский актер, у него были такие полудлинные вьющиеся волосы. Вот и у Алекса были такие же. Только не думай, что он был похож на этого актера, нет. Похожей была только прическа.
- И что?
Я открыла альбом, тот самый, что когда-то подарил мне Дым, почти что семейный альбом.
- Вот Алекс из моего сна.
Ох, надо было видеть в этот момент лицо Дыма.
- Келпи – это Алекс?!
- Возможно. Я не буду утверждать точно, но похоже, что это именно так. Самое смешное, что спустя всего лишь года три мы с Ольгой увидели вас с Келпи, но никому из нас даже в голову не пришло сопоставить парня из моего сна и Келпи. Вот так… Знаешь, нам ведь могут сниться незнакомые люди и незнакомые места. Почему спустя какое-то время эти люди не могут встретиться нам в реальности?
Дым берет Заир и рассматривает крохотный кругляшок.
- Я вспомнил... Когда-то у Келпи была заколка для галстука с таким же цветком.
- Это не цветок, это звезда Долины Верности. Ты думаешь, почему Ольга столько лет искала Алекса? Правда, искали мы его не там. Ольга даже решила, что Алекс – это Князь, у нее даже фразочка была такая: "Князь такой красивый. Наверное, он Алекс". Хотя знаешь... Теоретически я могла вас и раньше видеть, может быть, Келпи просто мне приснился... в образе Алекса. Не знаю, но совпадений было много, даже очень. Как вот с Заиром. Я когда увидела на фотографии Келпи с этой звездой, чуть дар речи не потеряла.
Потом у Алекса день рождения 15 мая, а у Келпи тогда же именины, день ангела, один из многочисленных. И потом... Сейчас я думаю, что у Алекса был брат. Просто когда мы играли, Алекса, естественно, изображала я. И было какое-то объяснение, где в этот момент настоящая я. И мне кажется, что объяснение было таким: я ушла играть с братом Алекса, потому что мы с ним дружили, как Ольга дружила с самим Алексом… Есть еще множество каких-то мелких совпадений, все не только не перечислить – вспомнить даже невозможно. Одна из твоих любимых песен в русском роке, ты ее еще пел... Алекс умел становиться невидимым, мы даже называли его "кофе растворимый": растворился в воздухе – и нет его.
Некоторое время мы молчим.
- Я не знаю, стоит ли верить во все это. Одно время мы с сестрой действительно в это верили, ведь у каждого должна быть своя сказка, так ведь? У нас и сейчас все как-то получилось... В сказках братья-принцы всегда женятся на сестрах-принцессах. Клан таким образом сохраняется. Вот и у нас примерно так... Думаешь, все это глупые фантазии двух экзальтированных девиц?
Дым улыбается.
- Мне, например, очень нравится думать, что мы с тобой были предназначены друг другу давно. Судьбой, Богом или как там еще… Может быть, что-то такое действительно есть, такое, как ты сейчас рассказала. Ты вот говорила, а я думал: кажется, у нас с Келпи тоже была какая-то такая сказка. О принцессах, - он хихикает. – Может, конечно, ничего такого и не было, но мне кажется, что было. Не зря же... мы так долго искали, пробовали... и все как-то не то было.
Я не знаю, как было на самом деле, вернее, как есть на самом деле. Совпадений слишком много, но иногда думаешь – это все случайно, как может такое быть, чтобы живущие в разных концах страны (ну, не в разных, конечно, но очень далеко) знали о существовании друг друга, вернее, предвидели существование друг друга? Или в полотне мира нити переплетаются так странно и тесно, что возможно абсолютно все?
Я узнаю тебя по тайному знаку
Ты узнаешь меня по перстню на пальце
Наутилус
А где-то ключ повернулся в замке,
Где-то открылась дверь…
БГ
- Вы не отдадите мне ключи, - это даже не вопрос, скорее утверждение.
Она снова улыбается ему.
- Я люблю этот мир. Возможно, он не лучший из всех возможных. Но я его люблю. Мне жаль, что он погибнет. Не сегодня, не завтра, не через год – много позже. Но он погибнет – это неизбежно. Вы предлагаете спасти мир, но вы не собираетесь его менять. Вы вообще не собираетесь ничего менять. Это то же самое, что подарить вторую жизнь убийце.
- Вы бессмертны, - укоризненно говорить Пинни. – Вам легко рассуждать так.
Она поднимается.
- Да, я бессмертна. Но бессмертие – это не дар, а наказание. Бессмертие немногих искупается миллионами смертей. А если бессмертны будут все, кто заплатит за их бессмертие? Те, кому было суждено родиться – не родятся никогда. Сколько миров – может быть, лучших, чем этот – не появится на свет, умрет, так и не родившись, если я отдам вам эти ключи?
Поднявшись со своего каменного кресла, Ваткумада обошел стол и остановился перед женщиной.
- Я не могу согласиться полностью с вашими доводами, но я принимаю их.
И с присущей ему галантностью он поцеловал ей руку.
Пинни молча встал из-за стола. Молчал и Свитте, за все время, проведенное на скале, не проронивший ни слов, молчал и улыбался.
Когда они уже спускались вниз, Ваткумада спросил насмешливо:
- Так значит тебя зовут Михаил?
Свитте бросил на него быстрый взгляд из-под черных длинных ресниц:
- А что? Очень распространенное имя в мире. Не так ли?
И снова улыбнулся.
- А почему небо здесь каменное?
Женщина бросает в котелок какие-то сухие травки.
- Оно везде каменное. Только не везде это видно.
Зеркало уже убрано, и нет ничего такого, что отличало бы эту избушку от других деревянных домиков.
- Можно спросить, что вы готовите?
- Отвар от головной боли для Ольсена.
- Что-то колдовское?
Она весело смеется:
- Нет, никакого колдовства.
Возвращается Ольсен.
- Мне, наверное, пора, - говорю я. – Спасибо вам, было очень интересно пообщаться.
Я прощаюсь с хозяйкой дома, и мы с Ольсеном выходим на улицу. Он ведет меня на окраину деревни. Там ждет черный всадник на черном коне; его лицо скрыто капюшоном плаща.
- Что ж, до встречи, - говорит Ольсен. – Счастливого пути.
- До свидания, Ольсен.
Всадник протягивает мне руку. Уже сидя на коне, я говорю Ольсену:
- Есть еще двое: белый – это день, и красный – это солнце.
Он улыбается и поднимает руку, прощаясь. Я тоже машу ему рукой; всадник трогает поводья. В путь. Он отвезет меня в другой сон, а, может быть, в другую реальность.
Дракон приземлился на поле –
Поздно считать, что ты спишь,
Хотя сон был свойственным этому веку…
БГ
The Wolf,
who lives under the rock
has invited me
to drink of his cool
Water
J. Morrison.
Город пуст. Все мертвы и всё мертво. Ваткумада один.
Похоже, что здесь зима. Лед под ногами, сугробы. Но холод не чувствуется. И на деревьях листья.
Ваткумада наклоняется: сквозь лед видны лица людей. Раскрытые в беззвучном крике рты, глаза, полные ужаса. Старые и молодые лица. Люди, навсегда вмерзшие в лед.
- Что здесь случилось? – спрашивает Ваткумада у никого.
- Война, вероятно, - отвечает Чей-то голос.
- Они замерзли.
- Замерзли.
Ваткумада выпрямляется. Улица по-прежнему пуста. Заброшенные деревянные домики смотрят на него окнами-глазницами с выбитыми стеклами. Они ждут, они зовут к себе, им нужен хозяин.
Ваткумада делает шаг вперед.
Только пусть они идут – я и сам птица черная,
Смотри, мне некуда бежать: еще метр
– и льды...
БГ
В комнате темно. Только свет луны сквозь плотно задернутые шторы.
На стене – гитара. Комната пуста, в ней нет мебели; в ней ничего нет, кроме гитары. И никого, кроме Ваткумады. И кого-то возле окна.
Свет становится ярче, и Ваткумада уже в силах различить лицо стоящего у окна. "Свитте?" - произносит он нерешительно. Тот, кто стоял у окна, делает шаг вперед. Взгляд как нож. "Здесь я не Свитте". "Кто же ты?". Он усмехается: "Ты в моем Королевстве". "Вельзевул?". В ответ – тихий смех. "Нет, конечно же. Какой же я Вельзевул?".
Свет разгорается все ярче, освещая, однако, только фигуру Свитте. Он весь в черном, даже на руках черные перчатки. "Ты забыл, как меня зовут?". "Нет, но…". "Иначе и быть не может". "Значит, ты…". Свитте опять смеется: "Кого еще могут так звать?". "Но почему ты в черном?". "А какая, собственно, разница?".
Так что теперь с того, что тьма под куполом,
Что теперь с того, что ни хрена не видать?
Что теперь с того, что все свечи куплены?
Ведь если нет огня, мы знаем, где его взять.
БГ
В принципе, плохое зрение дает некоторые преимущества. Можно пройти мимо особо неприятного знакомца и сослаться на то, что, мол, не заметила, вижу плохо. И потом, все люди кажутся красивее, чем есть на самом деле.
Я никогда не комплексовала по поводу собственной близорукости. Очки мне идут, чего нервничать? Хотя иногда грустно, да и очки – вещь довольно неудобная, как, впрочем, и линзы.
Я не знаю, как я вижу в Мирах: хорошо или плохо. Кажется, обычно я там без очков. К чему все это? Дело в том, что однажды…
В общем, все думали, что я – слепая. Однако я видела очень даже прилично. И несмотря на это, я вовсе не собиралась разубеждать остальных.
Я помню окруженное зеленью здание – это ПТУ, sorry, профессиональный лицей, в котором работают мама и Ольга; однако здание не такое, как в моей реальности, с высоким крыльцом и колоннами по фасаду; открываешь дверь и входишь в помещение с белыми стенами, абсолютно без окон, но почему-то заполненное ярким солнечным светом. Чтобы войти в вестибюль, надо подняться на пару ступенек и открыть дверь.
Не знаю, зачем я здесь. Кажется, пришла вместе с мамой. Я вполне могу передвигаться и одна, в помещении – касаясь рукой стены, на улице – считая шаги (это если бы я на самом деле была слепой. Но я-то только играла эту роль!).
Я помню класс, парты и стулья сдвинуты в беспорядке к стене, как это обычно бывает, если генеральная уборка или ремонт. Мама разговаривает с учениками, а я сижу на стуле в дальнем углу класса. Потом зачем-то я решаю выйти на улицу и направляюсь к двери, делая вид, что на ощупь определяю расположение мебели. Но у двери – вот незадача! – запутываюсь в партах-стульях. Поверьте, и со зрячими такое случается. Мне жутко неловко: я же вижу на самом деле. Но другими это воспринимается как должное. Какой-то из маминых учеников помогает мне выйти из класса, я благодарю его и выхожу в коридор, продолжая играть роль слепой. И только когда входная дверь захлопывается за мной, и до выхода – два шага, необходимость играть отпадает. Я обхожу каких-то маляров и выхожу на залитое солнцем крыльцо.
То, что понятно ночью,
Скрыто в потемках днем.
Что солнечный свет
Мне, если я слеп…
БГ
- Вы – ты, Князь, и все остальные – дарите нам крылья. Это правда. Но не говорите, что делать с ними в этой клетке. В цементном небе не летают, Князь.
- Ты думаешь, я не знаю этого? Думаешь, мне не больно? Думаешь, я сам не пытаюсь взлететь?
- Но зачем тогда все это, Князь? Зачем? Опять хотели как лучше, а получилось как всегда?
- Выходит, - он посмотрел на меня, - я не сделал ничего такого, за что ты могла бы поблагодарить меня?
Я не ответила.
- Я спас тебе жизнь. В каком-то смысле...
- О да! Я помню. Но ты думаешь, что у меня есть причины благодарить тебя за это?
- Нет.
- Нет, - повторила я.
- Что ж… По крайней мере, ты не ненавидишь меня?
- Я не могу тебя ненавидеть, Князь. Ты знаешь.
Что я скажу тебе?
Что я не видел смысла делать плохо,
И я не видел шансов сделать лучше…
БГ
Как мы делаем больно
Тем, кому дарим небо…
Наутилус
Я даю тебе силу,
Я даю тебе власть.
Наутилус
У меня есть один знакомый: немного писатель, немного художник, - говорит Свитте. - Вот когда читаешь то, что он пишет или смотришь его картины, везде видишь только его. Он пихает себя в каждую строчку, в каждый штрих. Его мир состоит только из него самого, из его сомнений, тревог и раздумий…
- Сдается мне, друг Свитте, что это ты о себе, - говорит Ваткумада задумчиво.
- Нельзя писать только о себе, - тихо говорит Джой. – Какой же вы тогда художник, если пишете только о себе и только себя?
Маргарита вскочила, стремительная, словно вихрь, пронеслась через комнатку и остановилась перед Джоем. Обеими руками приподняв его лицо и глядя в него, как в омут, горячо заговорила:
- Нет, Джой, писать надо о себе. Человек живет во времени; твои голубые глаза, Джой, – зеркало эпохи. Надо через себя показывать свое время!
- И все-таки нельзя писать только о себе. Зачем обнажать душу перед чужими людьми? – упрямо говорит Джой.
- Вы оба правы, - вздохнул Ваткумада, - и оба не правы.
- Твоя диалектика устарела, - пробормотала Элл так тихо, что услышал ее только Джой.
Не трать время, милая…
БГ
Она не будет читать твой диплом…
БГ
В этой старинной шкатулке
Я храню воспоминания о тех,
Кого когда-то знала.
Свернутые в трубочку записки,
Золотой песок, железный браслет,
Приветствия на залитой солнцем улице,
Улыбки, смех на лестничных пролетах,
Газетные вырезки, бумажные кораблики,
Солнечных зайчиков в спичечных коробках.
Все это когда-то было реальностью,
Все это когда-то имело смысл.
Вероятно, я слишком легко отношусь к людям. Я не люблю шумные компании – это не секрет. Но и общения тоже не избегаю. Мне интересно слушать, наблюдать. Я редко принимаю активное участие в разговоре, мне интересно наблюдать за поведением других, за их манерой говорить, за их реакцией на реплики собеседника. Но в общении с другими есть и свои минусы. Дело в том, что я почему-то чувствую то, что чувствуют другие, воспринимаю чужие эмоции: раздражение, радость, смущение, беспокойство… И если находишься в обществе слишком долго, то на собственные эмоции места не остается.
Я не ссорюсь с теми, с кем когда-то дружила. Просто так как-то получается, что я перестаю с ними встречаться. Долгое время у меня не было телефона и позвонить мне было нельзя. А сама я попыток увидеться с кем-то не делаю. Так было после окончания Школы, так получилось и после окончания университета. Я прекрасно обхожусь без компаний. Но почему же все эти люди постоянно встречаются мне в моих снах? Почему они не оставят меня в покое?
Иногда я гоню их прочь,
Иногда я хочу им петь,
Иногда мне хочется спрятаться в угол,
Затихнуть и умереть.
БГ
За пьяным наблюдать очень смешно. Взрослые вроде бы люди вопят как ненормальные, хохочут по поводу и без повода. Как ни странно, эта пьяная компания меня не раздражала, скорее наоборот, мне неожиданно было весело находиться вместе с ними.
Пьяный, Дым стал гораздо развязнее и наглее. Он постоянно лез ко мне целоваться, не смущаясь присутствующих в клубе людей. Меня лично это немного смущало, но поведение возлюбленного почему-то не вызывало у меня раздражения. Не скажу, что я чувствовала себя очень раскованно, но в руках Дыма мне всегда было уютно и не страшно. Между мной и внешним миром всегда есть Дым, и он защитит меня от всего негативного, что может исходить от окружающих людей. Когда-то я ответила Мойрам, что боюсь реальной жизни. Что ж, теперь между мной и реальной жизнью навсегда был Дым.
Дым пил очень много и курил сигарету за сигаретой, и весь вечер обнимал меня. Как он умудрялся держать в одной руке бокал и сигарету – не знаю...
В этот вечер я была наблюдателем, я только слушала и почти не принимала участия в разговоре. А вот Дым болтал без умолку, никогда раньше я не видела его таким. Впрочем, общительность часто равно пропорциональна количеству выпитого.
Когда уже собирались уходить, и вся компания выкатилась на улицу ловить такси, Дым задержался у раздевалки, прижал меня к стене, – не потому, что хотел сыграть мачо,
а потому что нетвердо держался на ногах, – и снова начал целовать меня.
- Ты такая нежная, - прошептал он мне на ухо. – Ты никогда от меня не убегаешь... Никогда не отталкиваешь...
- Куда же я от тебя убегу? – спрашиваю я, обнимая его за шею.
- Никуда... Я и не отпущу тебя...
- Ну, вы идете? – кто-то из его друзей заглянул внутрь клуба. – Такси ждет.
И мы куда-то поехали. К каким-то очередным друзьям Дыма, я даже не знала, договорился он с ними, что мы приедем или нет. В машине его развезло окончательно, он пытался приставать ко мне и одновременно общался с шофером, но таксист оказался на редкость неразговорчивым, да и Дым не мог связать и пары слов. Целоваться со мной у него еще получалось. Когда доехали до места, Дым долго соображал, с какой стороны у него открывается бумажник. В лифте я чуть не умерла от смеха, когда на мой вопрос: "нам на какой этаж?", Дым начал нажимать на все кнопки подряд. До сих пор удивляюсь, почему мы не застряли.
В общем, кое-как мы добрались до нужной квартиры. Дым оказался в состоянии снять с себя куртку, но повесил он ее мимо крючка. На то, чтобы снять ботинки, его уже не хватило. Прямо в обуви он протопал в гостиную и там завалился на диван. Я не стала даже пытаться заставить его встать, просто стащила с него ботинки и покрыла пледом.
- Придется вам кресло-кровать разбирать, - сказал хозяин. – Раз уж такое дело…
- Ничего, все нормально.
- Чаю с нами попьете?
Я согласилась. Тем более, что возникла необходимость слопать пару таблеток цитрамона. Хотя это, как я знала по опыту, не поможет. Просто сегодня обнаружилась одна неприятная вещь: после посещения парфюмерных лавочек нельзя пить. Дым заказывал мне в клубе какие-то коктейли – но алкоголь не оказал на меня никакого действия, только вызвал головную боль. А в сочетании с запахами парфюмов она превратилась в мигрень. Мне казалось, что все вокруг воняет духами; обожаемая мною "Sicily" от D&G, которой я была надушена, казалась мне сейчас тошнотворно приторной, к этому аромату примешивался запах "Odeur 71" и еще какого-то парфюма, которым в магазине я побрызгала на запястье. Это был ужасно, и я боялась, что возненавижу этот аромат от "Comme des garson", из-за которого, собственно, я и приехала с Дымом в Москву.
Поэтому я и не отказалась от чая – будет, чем запить таблетки.
- Так значит, вы и есть та девушка, из-за которой он расстался с Москвой? – спросил хозяин квартиры.
- Это плохо? Что с Москвой расстался? – почему-то ответила я вопросом на вопрос.
Если честно, мне не хотелось вести сейчас светскую беседу, но нельзя же сидеть и молчать, когда тебя о чем-то спрашивают.
- Нет, что вы...
Видимо, хозяину тоже не очень-то хотелось со мной общаться.
- Да слава Богу, что он уехал! – неожиданно резко сказала хозяйка. – Все с облегчением вздохнули.
Я посмотрела на нее удивленно: это уже не слишком напоминало светскую беседу. Ее муж, кажется, хотел возразить, но она только отмахнулась от него.
- И не смотрите на меня так! Думаете, приятно, когда он в два ночи является пьяный?! Думаете, приятно возиться с чужим мужиком?! Мне, например, своего хватает! Да он достал здесь всех, только никто не решался ему сказать об этом!
- Нет, ну ты не права, - все-таки возразил хозяин квартиры. – Не так уж часто это и было... Впрочем, ему тоже лучше, мотался по чужим квартирам, а так дом все-таки…
- Да уж, конечно! – женщина встала и вышла из кухни.
Хозяин вздохнул и виновато посмотрел на меня.
- Вы извините ее, но… В чем-то она, конечно, права, вы же понимаете. Он достаточно бесцеремонно ведет себя иногда… Дружба дружбой, но иногда очень устаешь от его присутствия...
Я пожала плечами.
- Наверное...
- Вы только ему не говорите, хорошо? Не хотелось бы его обижать…
- Хорошо. Не скажу.
В гостиной было темно. Я села на край дивана, погладила Дыма по спине.
- Вот так..., - сказала я тихо. – А ты говоришь: друзья, друзья. А твои друзья рады, что избавились от тебя. Ты, бедный, думаешь, что они все для тебя сделают – как ты для них? Ни фига подобного. В принципе, их можно понять... Наверное... Ты действительно иногда очень бесцеремонно относишься к людям. Только получается, что ты, Дымушка, готов любую их просьбу выполнить, а вот что они для тебя сделают – другой вопрос. Они ценят свой покой выше человеческих отношений. Ты, например, всегда радуешься, когда к нам твои приятели приезжают. Когда они тебя о чем-то просят, ты счастлив от того, что нужен им… Ты думаешь, что нужен им так же, как они тебе, что они тебя любят. А на самом деле? Ты нужен мне, своей маме, Келпи, дочери, Ольге моей, наверное... А друзьям? Есть ли среди них кто-то, кто любит тебя так же, как мы? А ты говоришь, что у тебя много друзей... Какие же они друзья? Если они с тобой пьют – они еще не друзья, любимый...
И потом они говорят о тебе:
Он – мой лучший друг, я с ним пил.
А ты не помнишь имена этих лучших друзей –
Они ушли и ты их забыл.
Майк
У Дыма все не так. Он не будет пить с кем попало, и у него если уж друзья – так это друзья. Видели бы вы, с какой гордостью он говорит это: "У меня много друзей!".
Отношения с друзьями – это его особый кодекс чести. Дым эгоист, но это странный эгоизм; и если он хочет, чтобы люди, которых он любит и для которых сделает все возможное и невозможное, так же любили его и так же готовы были на все ради него – то это не корысть, ни в коем случае. Он просто не понимает, что может быть по- другому. И, наверное, нет смысла винить в чем-то его друзей. Такой уж Дым человек…
И я, конечно, ничего не скажу ему о вечернем разговоре с хозяевами. Я даже не обижаюсь на них – мне нет до них дела, если честно. Но если Дым узнает, как они к нему относятся – ему будет больно, а я этого не хочу. И если нужно солгать, чтобы уберечь его от боли – я это сделаю, грехом больше, грехом меньше, какая разница. Пусть так…
Но я не терплю слова "друзья"…
БГ
Разумеется, именно этого и следовало ожидать. Мы честно явились после каникул к третьей паре, как и положено было по расписанию. К нашему удивлению, Широков тоже явился. Однако все занятие уложилось в пятнадцать минут. Начал он с наезда за наш демарш двухгодичной давности. Тогда он пытался дочитывать нам курс, за который мы уже получили зачет в прошлом семестре. Мы отправились в деканат, посмотрели учебный план и перестали ходить к нему на лекции. Когда он попытался возникать, мы отправили его в деканат смотреть все тот же учебный план. Теперь он это вспомнил: мол, можно было и так договориться, зачем надо было сразу бежать в деканат? На этот раз так и сделали... Широков назначил дату зачета и пообещал как-нибудь принести список вопросов. На случай проверки придумали отмазку: занятия проходят в редакции "Русской провинции" в другой день.
И мы отправились в коридор, обычное место для наших "занятий". Если на первых двух курсах мы прогуливали почти ежедневно и без всяких угрызений совести, то к третьему курсу группа сократилась примерно на две трети, и прогуливать стало как- то неудобно: отсутствуют четыре человека – уже полгруппы. Зато теперь нас стали динамить преподаватели: то кто-то заболеет, кого-то не предупредят, что у него лекция, у одного – командировка, у другой тоже какие-то свои дела. Так что времени на первом этаже мы провели немало.
В этот раз мы были почти уверены, что вторая пара состоится: спецкурс должен был вести новый заведующий отделением. Пока же мы сидели внизу и трепались. Мы – это шесть человек, 60% группы.
- Лен, прячься, Котейка идет, - сказала Маринка.
Действительно, с лестницы спустился Доманский, научный руководитель моего диплома, и направился к нам.
- Опять в коридоре? – участливо спросил он.
Надо заметить, что это был единственный преподаватель, который вел у нас занятия в течение пяти или шести семестров, все же остальные держались не больше двух: не потому, что мы такие плохие, а потому что специализация узкая. Так что всех нас он знал прекрасно, группа наша ему нравилась. Расставаясь с нами в середине четвертого курса, он сказал, помнится, что ему было очень приятно работать с нами, что если у нас возникнут проблемы, мы всегда можем обратиться к нему и т.д. Естественно, ему была известна наша любимая фраза: "Учиться мы хотим, только вот учить нас не хотят".
Выслушав наши жалобы на ту же тему, он поинтересовался, что у нас следующей парой. Получив ответ, он сообщил, что видел нового заведующего отделением и что тот, кажется, неплохой мужик. Напоследок он попросил меня зайти как-нибудь, побеседовать насчет диплома. Мне пришлось сказать, что обязательно зайду. Может быть.
Когда мы поднялись на четвертый этаж, чтобы узнать номер аудитории, никакого спецкурса у нас уже не было. То место, где он стоял в расписании, было аккуратно заклеено полосочкой белой бумаги. Это означало, что при составлении расписания опять что-то напутали – обычное дело для университета.
Мы отправились на кафедру, где секретарша объяснила, что спецкурс в расписании – ошибка, что остальные преподаватели (их оставалось еще двое) о лекциях предупреждены, но придут или нет – неизвестно.
Однако на третью пару к нам опять никто не явился. Мы ждали до звонка на пятиминутный перерыв между "полупариями", а потом дружно решили: все, хватит, пора сваливать. Будет четвертая пара или нет – уже не наши проблемы.
- Четыре часа похеренного времени, - сказала Бабаева. Она уже работала на ставке на радио и в результате нашей "учебы" потеряла целый день.
И мы разошлись по домам.
Потом оказалось, что социологиня на последнюю пару все-таки пришла. Но об этом мы узнали только через неделю.
Нет времени ждать.
Едва ли есть кто-то,
Кто поможет нам в этом.
БГ
Ты верила в то, во что верить нельзя,
Но, ты знаешь, тебе это шло.
Ты видела свет, ты писала стихи.
Скажи, куда все это ушло?
Майк
- Да, я во многом с вами не согласен, - сказал Ваткумада. – Что для вас, например, дорога домой?
- Понятно, что это дорога не к конкретному дому, - ответила девушка. – Мне сложно вам это объяснить. Возвращение к корням. Место, где есть покой.
- Да, это понятно. Но не кажется ли вам, что чаще всего, открыв дверь этого вашего метафизического дома, человек понимает, что здесь он не будет счастлив?
- Наверное, так и бывает.
- И потом, с чего вы взяли, что магия избавит вас от болезней и, в конце концов, от смерти?
- Я так считаю. Магия дает власть, с ее помощью, я думаю, можно преодолеть болезни. И получить бессмертие.
- Вы действительно хотите получить бессмертие?
- Разумеется.
- Несчастная, вы не знаете, как это тяжело. Я знал бессмертных людей – все они ждали смерти, но она не приходила. Все они были несчастны, а искали-то они обратное. Вы увидите, дорогая, как умирают ваши близкие. Вы увидите, как умрет ваш возлюбленный.
- К сожалению, я не встречала еще тех, кто обрел бессмертие, - сказала девушка.
- Конечно. Кроме того, никем не доказано, что магия даст вам такую власть. Все, получившие бессмертие, получили его другим путем.
Они медленно шли по улице города мимо одинаковых высотных домов.
- И потом, дорогая моя, я не понимаю вашего пристрастия ко всему уродливому, отвратительному, пошлому в какой-то мере. Вы, красивая молодая девушка, и вдруг пишите о каком-то ужасном, отвратительном старике. Нет, я не против старости, но я могу писать только о красоте – а даже в старости человек может быть красивым. Я могу убить героя, но уродом его не сделаю.
- Идея такая: всю вашу красоту разрушат время и болезни. Человек рад быть красивым, но наша жизнь такова, что... Даже ангелы, даже Вельзевул, попадая на землю, в наш мир, теряют свою силу, дряхлеют, становятся уродливыми. Только магия способна сохранить красоту... Он же ясно вам сказал: "чем я был и чем я стал".
- Но ведь и в старости возможно быть красивым.
- Я так не думаю. Старость уродлива.
Ничего не осталось, кроме воспоминаний о том, чем ты был,
чтобы усиливать твою муку о том, что ты теперь.
Шекспир
Тебе же не нравится этот мир, детка. Ты находишь его
пошлым, полным лицемерия и подлости, ты зовешь его миром
фальшивых улыбок. Бог играет им, как мячом. Да и Дьявол с
компанией тоже не прочь повеселиться. Все здесь бесполезно.
Кто ищет – ничего не находит; ты же, погруженная в
собственные мифы, несчастнее других, ты кажешься себе (а
думаешь, что другим) смешной, ничтожной и жалкой…
Тебе же не нравится этот мир. Почему же ты тогда так
боишься смерти?
Атмосферу Миров передать почти невозможно. Пересказ любого сна должен быть сложной системой отсылок и уточнений как к реалиям мира яви, так и к реалиям самого сна.
На события, которые являются во сне, может повлиять что угодно. Работа, просмотренный фильм, прочитанная книга, уже забывшийся разговор с подругой.
Мне часто снится, что мы с Ольгой – зачарованные. Не сам американский сериал, а будто это – наша реальная жизнь, и мы там – именно мы, а не кто-то из персонажей, хотя бывает и такое.
Итак, мы были зачарованными. И Келпи был нашим ангелом-хранителем. И именно он рассказал нам, что в некоем параллельном мире происходит что-то неладное. Было пророчество, предрекающее конец этого мира. В пророчестве говорилось о трех событиях, которые приведут к этому самому концу. Смысл этих событий не расшифровывался. Только слова: драконы, снайперы, небесная гора. И мы должны были отправиться в тот мир, чтобы как-то предотвратить его исчезновение.
Во сне мы жили в частном домике. Кроме нас троих я больше
никого не видела, но предполагалось, что они есть: мама,
тетя, Дым. Дом чем-то напоминал холмский. Я видела холл-
гостиную и кухню, только сами помещения были больше и
опрятней. И вот пока мы разговаривали, за дверью раздался
лай собак. Собаки ломились в дом, и мы поняли, что они
пришли помешать нам уйти в тот мир. Келпи пообещал
задержать собак, нарисовал на стене дверь, открыл ее, и мы
с Ольгой вошли в туда.
Мы оказались в каком-то странном помещении, похожем то ли на вокзал, то ли на огромный крытый рынок. Стены были по большей части стеклянные, крыша – очень высокая, и без потолка, перекрытия были видны. В помещении было много народу, но никто не обратил внимания на то, как мы появились.
Не успели мы оглядеться, как откуда-то под самой крышей появился дракон. Сравнительно небольшой, похожий на сказочного, но какой-то кожистый, как птеродактиль, а не чешуйчатый. Сверху он спикировал на людей. Толпа закричала и заметалась по огромному помещению.
Выдыхать пламя дракон, видимо, не умел. Он только ловил людей зубастой пастью и проглатывал.
Поняв, что к первой части пророчества мы опоздали, мы поняли: единственное, что мы можем – это увести людей в другое помещение, заперев дракона в этом. Не знаю, каким образом, но нам удалось немного организовать перепуганную толпу. Прикрываясь какими-то вещами, прячась за стоявшими в зале скамьями и прилавками, большинство успело перебраться в другой зал, точную копию этого. Какие-то мужчины под командованием Ольги забаррикадировали двери. Сквозь стекла было видно, как в соседнем зале беснуется дракон, доедая оставшихся там людей. А снаружи по крыше уже царапали когтями его сородичи.
Было ясно, что крыша может и не выдержать натиска драконов. Перепуганные люди жались к стенам, словно стекло могло укрыть их от взгляда желтых глаз рептилий. И вдруг драконы исчезли. Стало как-то странно тихо.
Сквозь стеклянные стены помещения была хорошо видна площадь перед зданием, дома, трамвайные рельсы, с правой стороны огибавшие здание. Кажется, город был совершенно пуст – словно все его жители сейчас были вместе с нами в этом странном помещении.
И вдруг на трамвайных рельсах возник поезд – такой, как пригородные электрички, и из него стали выгружаться люди в камуфляже и в масках. В мгновение ока они рассосредоточились по крышам окрестных зданий – и стало по-настоящему страшно, потому что вокзал, на котором мы находились, был почти что полностью стеклянный, и всех, кто находился внутри, было видно очень хорошо, а, главное, без труда можно было достать пулей.
Поверьте, это действительно жутко, когда на абсолютно пустую площадь вдруг высаживаются люди в камуфляже, и понимаешь, что это не кино, и охота идет не на какого-нибудь преступника, а на тебя.
Я помню, я закричала:
- Прячьтесь за столы!
Но никто вроде не думал стрелять по людям внутри вокзала. Снайперы залегли на крышах, и снаружи стало как-то страшно тихо. Потом зазвучали выстрелы. Но я не могла понять, по кому они стреляют.
Потом вдруг откуда-то появился Келпи.
- Ты уже справился с собаками? – спросила Оля.
Он кивнул, глянул быстро на улицу.
- А вы что же, ничего еще не сделали?
- Нет, - сказала я. – Мы даже не поняли, что к чему. Ну ладно, драконов и снайперов мы видели, но причем тут небесная гора?
Келпи вздохнул, вытащил из кармана блокнот, нарисовал в нем треугольник основанием вниз.
- Это небесная гора, видите?
- Вообще-то, мы знаем, что такое небесная гора, - недовольно сказала Ольга. – Может быть, даже лучше, чем ты.
- Хорошо, - Келпи совершенно не обиделся. – Теперь смотрите: это – наш мир.
Он пририсовал к первому треугольнику второй, основанием вверх.
- Это мы тоже знаем, - сказала я.
- Наш мир – это отражение верхнего мира, - продолжил Келпи. – Все, что происходит у нас – это отражение того, что происходит наверху.
- Это понятно, - сказала Оля. – Дальше-то что.
- В любой книге можно прочитать – все, что происходит наверху, дублируется и у нас внизу, - сказала я.
- Ничего нового ты не открыл, - добавила сестра.
Келпи опять вздохнул.
- Девочки. Отражение! Не дублируется – отражается. А отражение – это нечто наоборот.
Там, во сне мы с Ольгой очень сильно удивились.
- Отражение? То есть, если у нас тут война, там наверху мир? – спросила я.
- Да, - сказал Келпи.
- И чтобы прекратить войну здесь, нам надо развязать войну на небе?!
Картинка сменилась. Мы едем по послевоенному городу.
Мне часто снится город после войны. Полуразрушенные дома, раздолбанные тротуары, БТРы на улицах, военные, люди, еще не пришедшие в себя. И всегда какое-то странное время года, не весна, и не лето, и не осень. По городу ходить еще опасно, потому что кое-где остались мины, и даже идут какие-нибудь локальные бои.
Так вот, мы втроем: я, Оля и Келпи – едем на грузовике в сторону площади Кошмаров. Я почему-то за рулем. Грузовик такой не из самых больших, кажется, они называются "МАЗы", хотя, может быть, я и ошибаюсь.
На Кошмаров – пропускной пункт, вереница машин выстроилась у шлагбаума. Среди военных, проверяющих документы, я вижу знакомую невысокую фигуру в камуфляже и неизменном кепи. Я вылезаю из грузовика.
- А, привет, - говорит Паучок. – Надеюсь, ничего запрещенного не везешь?
- Хочешь – проверь.
- Так поверю.
- А Громо с тобой?
- Увы, куколка, нет. На задании.
Он вглядывается в кабину моего грузовика.
- А кто это там с тобой. Сестра?
- Да.
- Хорошенькая. А что за хмырь рядом с ней?
- Алекс.
Не знаю, почему я назвала Келпи этим именем. Ведь как бы там ни было, все равно у нас с Ольгой нет стопроцентной уверенности в том, что Алекс – это Келпи.
- Да? – говорит Паучок недоверчиво. – Не похож что-то. Хотя все может быть. Познакомишь меня с сестрой?
- Хоть сейчас.
- Сейчас некогда. Я как-нибудь к вам в гости нагряну. Мы в этом городе, кажется, надолго.
- Приведи с собой Громо, - говорю я, открывая дверцу грузовика.
Черт возьми, как во сне все легко. Вы когда-нибудь ездили на грузовике? А я ездила. Так вот, залезть в кабину грузовика и вылезти из нее для девушки – проблема. Например, я – почти одного роста с колесом этой машинки, первая ступенька находится примерно на уровне моей талии, представьте, каково это – вскарабкаться в кабину. Кошмар.
А во сне – легко. Без всяких усилий – раз, и там.
Время молчит, остался еще один залп
М. Борзыкин
Маша и медведь
Это солнце едва ли закатится,
Я знаю, что нас не хватятся –
Но оставь им еще одну нить.
Скажи, что им будут звонить
Маша и медведь.
БГ
Проснувшись, еще не успев открыть глаза, я уже поняла, что лежу не в кресле- кровати. Потому что проснулась я рядом с Дымом, я чувствовала его тепло, слышала, как бьется его сердце.
Я открыла глаза.
В комнате было уже светло. Диван был раскрыт и застелен. Я обнаружила, что лежу, положив голову Дыму на грудь, и его левая рука лежит у меня на плече. Вчера вечером он улегся спать в одежде, а теперь его свитер и джинсы валялись в кресле. Значит, не настолько он был пьян, чтобы проспать беспробудно всю ночь. Видимо, проснулся оттого, что захотел курить. Странно, что я не почувствовала, как он перенес меня на диван… Забавно!
Дым спал. Я вздохнула глубоко, теснее прижалась к нему и снова закрыла глаза. Знаете, это как в дипломатии: кусочек земли, на котором находится посольство, принадлежит тому государству, гражданами которого являются сотрудники дипмиссии. Так и у меня: чужой, негостеприимный дом, но здесь, рядом с Дымом, был МОЙ дом! И если так, то я не собираюсь будить любимого, чтобы поскорее избавить хозяев от нашего присутствия.
Сны потихоньку тают, исчезают... Я осторожно, стараясь не разбудить Дыма, выбираюсь из его объятий. Он вздыхает, переворачивается на бок, но не просыпается. Часы у него на руке показывают, что нам давно пора вставать...
Хозяева на кухне. Я быстро говорю им "здрасьте" и проскальзываю в ванную.
Когда я возвращаюсь в комнату, Дым открывает глаза.
- Привет! – говорю я ему.
- Иди ко мне, малыш.
И я послушно возвращаюсь в постель, устраиваюсь рядом с ним.
- Если бы мы были дома, - говорю я ему, - я приготовила бы тебе горячий борщ. Я читала, что это очень хорошо прогоняет похмелье.
Дым улыбается.
- Лен, ты прости меня за вчерашнее, хорошо?
- А ты вчера меня ничем не обидел…
- Ну, я напился…
Я приподнимаюсь на локте.
- Дым, а зачем ты всегда извиняешься после подобных вечеринок? Я, вроде, никогда на тебя за это не сердилась.
- Ну… Вот если бы ты накричала на меня, я, может, и не стал бы извиняться. А так мне почему-то стыдно.
Я ложусь обратно, обнимаю его.
- Знаешь, - говорит он, - я думаю, любой мужчина мечтает о том, чтобы после пьянки его жена не устраивала бы скандалы, а предлагала приготовить ему горячий борщ.
Может, потому что я – не жена, я и не устраиваю ему скандалы. Впрочем, даже если бы была женой, думаю, тоже не стала бы устраивать…
- Ну, для скандала я и без этого найду повод. Как в анекдоте: женщина из ничего может сделать три вещи – прическу, салатик и трагедию. По прическам, правда, я не мастер…
- Зато с салатиками все в порядке, - Дым снова смеется.
- И с трагедиями!
- Ну, есть немного...
Надо подумать о завтраке. Мне совершенно не хочется завтракать вместе с хозяевами.
- Дымушка, у меня к тебе одна просьба… Я, когда была на Арбате… Мне очень хотелось зайти в какое-нибудь из кафе. Давай позавтракаем на Арбате?
- Конечно, малыш.
Дым ушел в душ. Я оделась и принялась за макияж.
- Завтрак, между прочим, давно ждет.
Хозяйка квартиры совершенно не по-хозяйски остановилась на пороге комнаты.
- Мы решили позавтракать в кафе, - сказала я предельно вежливо.
- Обиделись на меня?
- Если честно, мне обидно за Дыма. Лично меня вы ничем не обидели. Но в любом случае я решила, что мы не должны и дальше смущать своим присутствием таких гостеприимных хозяев.
Она усмехнулась. Прошла в комнату и села в кресло лицом ко мне.
- Хотите, я угадаю кое-что о вас? – и, не дожидаясь от меня ответа, продолжила. – Вам не больше двадцати пяти, может, даже меньше, вы или еще учитесь или только что закончили факультет журналистики, работаете в какой-нибудь газетке. Он любит журналисток. Он сразу же сказал, что вы – та женщина, которую он искал всю жизнь и тут же предложил вам выйти за него замуж. Вы, вероятно, были польщены и тут же согласились. Но он уже передумал жениться.
Мне было жутко смешно. Я-то думала, что эти люди достаточно хорошо знают Дыма, чтобы не верить слухам и сплетням о нем.
- Господи, сколько у него уже было таких девочек, как вы! И знаете, что самое смешное? Да, они все гордились тем, что являются его подругами! Но тем не менее, он сам ни одну из них не бросил. Они его бросали! Надоедали его вот эти пьянки, измены, да и денег было маловато. Интересно, сколько вы будете его терпеть?
Я улыбнулась ей.
- Знаете, уважаемая хозяюшка, я всегда думала, что женщина может легко угадать возраст другой женщины. Так вот, я лично думаю, что в школу мы с вами пошли в одном и том же году. На счет того, что и закончили в одном и том же году, не уверена, может, вас оставляли на второй год. Единственное, что вы угадали про меня, так это мое образование. У меня действительно диплом журналиста. Только по специальности я не работала после университета ни дня.
- И кем же вы работаете? – недоверчиво спросила она.
- Я старший преподаватель на одной из кафедр в Тверском университете. Не МГУ, конечно, но тоже неплохо, я думаю. У меня написана диссертация, так что я смею надеяться на получение в скором времени кандидатского звания.
- Университетский преподаватель! Надо же! – удивленно пробормотала она.
- Ну, а что касается истории знакомства – то мне почему-то кажется, что вы сейчас рассказали про себя. Например, про свое знакомство с вашим мужем. Нет?
- А вы хамка.
- Не без этого. А ясновидящая из вас…
Я не успела закончить фразу.
- Малыш, ты готова? - Дым стоял в дверях гостиной.
На какой-то момент у меня возникло подозрение, что он слышал наш разговор.
До стоянки, где Дым оставил машину, приходится добираться на метро. Дым, и обычно-то медлительный и неторопливый, теперь, казалось, просто засыпал на ходу. Похмелье похмельем, но мне уже приходилось видеть его после бурных вечеринок. И вот сегодня я точно знала – похмелье тут ни при чем. И мне стало как-то не по себе, я пыталась как-то расшевелить его, что-то спрашивала, он отвечал вполне внятно, только глядя не на меня, а в пол, словно в чем-то был виноват. Ну вот, а ведь завтра его день ангела.
"Ауди" плавно влилась в нескончаемый поток машин, и минут через двадцать
Дым припарковал автомобиль в одном из переулков, примыкающих к Арбату.
Была уже совсем весна, и на улице было даже жарко. Я сняла шазюбль, оставшись в одном платье. И когда Дым обернулся ко мне, я увидела, как его мрачное лицо посветлело, и темно-карие глаза потеплели.
- Малыш, ты такая красивая! – сказал он, обнимая меня за талию.
Я прижалась к нему, по-кошачьи потерлась головой о его плечо.
- А ты – самый замечательный мужчина на свете, Дымка.
- Ты правда меня т?к видишь? – вдруг спросил Дым. – Несмотря ни на что?
Я отстранилась от него, заглянула ему в глаза… и вдруг поняла!
- Дым, ты ведь вчера был не очень пьяный, да?
- Да... Бывало и круче... Пойдем, Ленусь.
Мы сели за столик в кафе. Народу было еще немного, хотя на самом Арбате царила привычная суета.
- И ты все слышал вчера? Все, что говорили хозяева?
- Ну, я..., - Дым вздохнул, рассеянно отхлебнул кофе. – Я проснулся, когда ты пришла в комнату… Мне вдруг показалось, что мы у тебя дома. Подумал, что надо раздеться, постель приготовить, но ты вдруг заговорила со мной, думала, я сплю... А я уже не спал...
- O-ho, - пробормотала я.
- А ваш утренний разговор я слышал… Детка, ты прости меня ради Бога, я же не знал, что нас так примут. Я думал, что они мои друзья, и я не мог даже предположить…
Ужасно! Я помню вчера, Дым такой веселый, счастливый, хохочет, что-то рассказывает. И сейчас. Передо мной сидел совершенно убитый человек, словно действительно случилась какая-то беда.
- Дым!
Он посмотрел на меня. Господи, взгляд совершенно как у побитой собаки, разве ж так можно?! Впрочем, у собак всегда такие глаза, карие, с поволокой, печальные- печальные. Меня именно это в собаках и раздражает.
У меня чуть не случился эпматический криз. Даже захотелось крикнуть: ну, кто они и кто ты?! Чего так переживать?! Пусть они переживают! Да и какие они тебе друзья? Пока ты на вершине, пока у тебя все в порядке – да, они друзья. А случись что – им спокойнее остаться в стороне! А ты, как дурак, искренне веришь, что они останутся с тобой навсегда?!
Не стала кричать. Какой смысл пытаться тебя вразумить подобным образом? Каждому, в конце концов, можно быть в чем-то наивным...
Я встала из-за стола.
- Куда ты? – спросил Дым.
- К тебе.
Не важно, сколько в кафе народу. Я подхожу к Дыму, обнимаю его, чувствуя прикосновения его рук к моей талии.
- Ну, не расстраивайся, милый, не надо, - говорю я тихо. – Они того не стоят. Они просто злые, и когда-нибудь все это к ним вернется. Их даже не Бог накажет; все наши поступки рикошетом возвращаются к нам. Они обидели хорошего человека, и когда- нибудь кто-нибудь также обидит их. Вот и все.
- Ты правда думаешь, что мне нужно... как-то по-другому относиться к людям... к друзьям?
- Дым, я же думала, что ты спишь... Но на самом деле, то, как ты относишься к людям... Ты просто очень хороший человек, и если ты будешь как-то по-другому относиться к своим друзьям, это будешь уже не ты. Просто настоящих друзей не бывает много. Так что не расстраивайся. Я понимаю, это очень неприятно, но лучше узнать о них правду сейчас, чем если бы что-то случилось, и они бы от тебя отвернулись. Пусть лучше будет меньше друзей, но зато это будут настоящие друзья, те, кто тебя действительно любят, в каком бы состоянии ты ни был. Вчера я с Иркой встречалась, с женой Игоря, она нас к себе приглашала, я думаю, они искренне были бы рады нас видеть…
- У них ребенок маленький, не мог же я к ним пьяным заявиться.
- Это понятно. Но я думаю, они все равно были бы рады нам. Или ребята, с которыми мы вчера тусовались. Они тебя давно знают, они действительно тебя любят…
- Знаешь, хуже всего то, что тебе пришлось все это выслушать, Ленусь, - говорит Дым.
Я провожу рукой по его мягким темным волосам, собранным в хвост.
- Да ладно, ты обо мне не беспокойся. Это неприятно, но я переживу. Они же мне никто...
- А я о тебе всегда беспокоюсь, - говорит Дым тихо.
Я возвращаюсь на свое место. Кажется, Дым немного повеселел, по крайней мере, темно-карие глаза больше не кажутся почти черными.
- Лен, то, что она говорила...
- Дым, то, что эта женщина говорила – это ерунда. Я забыла обо всем раньше, чем она договорила.
Через стол Дым берет меня за руку и целует мои пальцы.
Не знаю. Может, у него с той женщиной что-то было? И теперь она просто мстит? Или наоборот, ничего не было, но ей хотелось бы, чтобы было, и теперь она ревнует и тоже мстит? Мы, если честно, можем быть очень гадкими. Я и сама иногда, если кто-то из студентов обижает или нервирует меня, на экзамене отыгрываюсь по полной. Хотя потом обычно мне бывает очень стыдно, поэтому с двойками от меня уходят редко, все-таки ставлю положительную оценку.
- Поедем домой, - говорю я. – А завтра устроим праздник.
- В честь дня рождения Ленина? – спрашивает Дым, улыбаясь.
- В честь твоих именин, медвежка! Ты что, не знаешь, когда у тебя день ангела?
- Да я как-то не интересовался…
Мы выходим из кафе. Дым на ходу достает сигареты, закуривает. У машины мы останавливаемся.
У нас в Твери все-таки немного другое небо. С московского неба, сжатого домами узкого переулка, на нас льется жаркое весеннее солнце. От автомобиля веет теплом горячего железа. Почему-то мне нравится, как пахнут нагретые солнцем машины. Может, поэтому меня привлекло описание аромата "Odeur 71" – запах пыли на раскаленной лампочке.
Мне нравится смотреть, как Дым курит, улыбается мне, чуть щурится от солнца. Сколько угодно можно говорить о вреде курения, и я, конечно, переживаю, что Дым курит очень много. Но это так красиво.
- Ленусь, ты так смотришь..., - говорит Дым.
- Так – это как?
Дым обнимает меня. Я прижимаюсь к нему, обхватив его руками по расстегнутой курткой. От него пахнет сигаретами, парфюмом, кожаной курткой – и хотя многие мужчины одеваются в кожу, курят и пользуются дорогими одеколонами, я всегда узнаю его запах, точно так же, наверное, как из тысячи кардиоритмов я всегда узнаю биение его сердца.
Газеты пишут, что война,
Что каждый рад своей судьбе,
О том, как ты меня узнала
По отражению в себе
А в небесах идёт молва,
Что мы с тобой и есть те два
Печальных ангела,
Что отказались от благословения небес
Своей жизнью доказали
существование чудес
П. Кашин
Мне не нужно много света,
Мне хочется, чтобы светлей;
И радостно, что
Ты можешь в этом помочь.
БГ
Странная девочка. Она сказала как-то замечательную, я думаю, с точки зрения американцев, фразу: "Несчастные люди никому не нужны". Речь шла об одной знакомой по университету, учившейся на пару курсов старше. Мол, говорить с ней не о чем, она вечно жалуется на свои проблемы, такая она бедная, несчастная и т.д. и т.п. И вот: "Несчастные люди никому не нужны".
Я смотрела на нее и думала: а сама-то ты счастливая?
Она была влюблена. Парень учился на курс старше и взаимностью ей не отвечал. Он пользовался ее влюбленностью, как другие пользуются чужой расческой: что поделать, если своей нет. Я не хочу сказать, что он был подлецом… или что-то в этом роде. Что в его отношении к ней была какая-то корысть, расчет. Не думаю. Скорее всего, все получалось бессознательно. Он неплохо к ней относился, как к другу, к "своему парню". Но вот как женщину он ее не воспринимал. У него не было недостатка в поклонницах, филфак все-таки бабское царство. Он всегда был окружен какими-то девочками, с разных курсов. А к ней он ходил кушать. Он был не из Твери – вечно голодный студент общежития. А тут обед полноценный, тортики за бесплатно – как устоять.
Думаю, она понимала, что он относится к ней не так, как она к нему, не так, как ей хотелось бы. Мы мало общались с ней, хотя и считались одной компанией. Но пару раз я замечала, что она расстроена; иногда она плакалась в жилетку нашей общей приятельнице – думаю, именно по этому поводу.
Мы с ней почти не дружили. Не знаю, почему. Видимо, слишком разные были интересы, хотя, я думаю, она пыталась найти точки пересечения. Я помню, говорили о музыке: как раз концерт Чижа намечался. "Мне нравится, - сказала она. – Такой хороший русский ритм-энд-блюз". И посмотрела на меня. Я промолчала: к Чижу я любви особой не питаю. "А вот Гребенщикова я не люблю. Мне у него только две песни нравятся: про бегемотика и королеву Анну". Мне стало смешно: зачем? мы учимся вместе уже несколько лет, а она пытается говорить со мной о музыке. Никогда не обсуждали с ней Гребенщикова – а тут вдруг пожалуйста. И потом, что это за "бегемотик"? Да и песня "про королеву Анну" ей понравилась только потому, что ее саму Анной зовут. И я, просто из вредности, спросила: "Про королеву Анну? Это где "граф Гарсия, известный хулиган, подверг насилью королеву Анну?". Видели бы вы ее лицо! Понятно, она услышала собственное имя в песне, а остальной текст не слушала.
Вот так. Последние сведения о ней я получила от моей подруги. Нелька однажды сказала, что видела Аньку в троллейбусе. Та сделала вид, что не узнала ее. Когда я спросила: "Может, Анька не видела тебя?", Нелька ответила: "Ну да, не видела. Я прямо перед ней стояла. Она посмотрела на меня и отвернулась". Поэтому когда я уже сама увидела на улице знакомую фигуру, я поспешила перейти на другую сторону: вдруг Анька сделает вид, что и меня не узнала...
Так
мы забудем лица
И не вспомним имена…
"Реверс"
Мокрые от ночной росы деревья. И запах – так пахнет только ранним весенним утром, после ночного дождя. Я сажусь на автобус: сегодня у нас предполагается экскурсия в небольшой городок недалеко от Твери, в редакцию его газеты. Через несколько остановок в автобусе появляется Маринка с оператором.
- Заодно снимем сюжет, - сообщает она.
Оказывается, недалеко от того городка, куда мы направляемся, – что-то вроде эпидемии. Моль начала есть не шерстяные вещи, а людей. Меры уже приняты, но угроза пока сохраняется.
Автобус останавливается, и мы выходим.
Сосновый лес; дальше, за лесом, деревня, где обитает эта хищная моль. Дорога раздваивается. Автобус поворачивает налево; поле отделяет это шоссе от города. Направо дорога идет вдоль кромки леса, вдалеке я вижу трубы какого-то завода. Чтобы попасть в город, надо пройти по ней примерно километр.
Но мы идем не в город, а в лес. Это и не лес вовсе. Так, посаженные полосой сосны. Через пару метров они кончаются. Деревня. Заброшенные, заросшие травой огороды. Пустые дома. Прямо на грядках стоят кровати, на них – люди. Кажется, они выздоравливают.
Ночь наступила внезапно и быстро…
"Агата Кристи"
И каждый умрет той смертью,
Которую придумает сам.
БГ
Есть несколько категорий людей, общение с которыми я стараюсь сводить к минимуму. И больше других меня раздражают, пожалуй, религиозно-одиозные персонажи. Я, конечно, пытаюсь убеждать себя, что церковь и религия – вещи абсолютно разные, что нельзя судить о них по парочке не самых лучших представителей… Но это не часто помогает.
Одного такого типа нам прислали однажды в качестве преподавателя.
Тогда я опоздала минут на пять. Вошла в аудиторию (это была очень маленькая аудитория, как раз для нашей группы: дверь напротив окна, парты в один ряд, преподаватель сидит лицом к двери, где-то сбоку, на стульях – огромная доска), все уже сидели за партами. Нам с Ириной досталась парта прямо под носом у преподавателя. Я поздоровалась и плюхнулась на свое место.
- Теперь можно начинать, староста пришла, - сказал Степ.
Хотя, на самом деле, не было еще двоих. Я достала журнал: нужно было заполнить новую страницу. Препод – звали его Мамонов, как лидера "Звуков Му" - пару минут смотрел на меня, потом спросил:
- Вы мне его потом дадите?
Я удивилась: никто из преподавателей еще не задавал мне такого глупого вопроса.
- Конечно, - ответила я. – Для кого же я его заполняю?
Лекцию он начал с того, что отрекомендовался религиозным журналистом. На вопрос об образовании ответил, что закончил Муху, а к журналистике имеет такое отношение: часто печатается в тверских газетах. Далее он прочитал нам свой фельетон, заявив после, что всех, кто находится у власти (и олигархов в первую очередь) следует судить, а потом расстрелять. И мы поняли, что перед нами православный коммунист, явление не редкое в современной России. Естественно, мои приятели такого вынести не смогли; в принципе, никто из нас, конечно, не испытывал к властям ни малейшей симпатии. Но тут приходит человек, представляется православным журналистом и начинает вещать о расстрелах. А как же заповедь "не убий"? На эту тему и развернулась дискуссия. Затем перешли на личности: Маринка спросила, почему человек, не имеющий журналистского образования, приходит преподавать журналистику? Есть ли у него программа курса? Почему мы тут базарим о политике – об этом можно поговорить на перемене, – а сейчас мы хотим учиться. И вообще, журналистское мастерство – именно так он представил нам свой предмет – у нас ведет совершенно другой преподаватель, с журналистским образованием, между прочим, - не верите, идите, посмотрите расписание. И как это возможно, явиться на занятия без программы, без плана урока, читать непонятно что??!!! Сколько можно присылать нам таких преподавателей!
На перемене он нашел нас и сообщил, что раз журналистское мастерство у нас уже есть, то он будет вести у нас… православные аспекты журналистики.
На следующий день Бабаева сообщила нам, что ее отец-художник знает этого самого Мамонова (потом оказалось, что его чуть ли не весь город знает) и что, оказывается, его турнули из Венециановки за то, что на лекциях он говорил не о живописи, а о политике.
Через неделю, на следующем занятии, бои развернулись уже по полной программе. На каждое его слово группа выдавала десять. Даже если кто-то и разделял его взгляды, никто не собирался в этом признаваться. Он начал говорить о том, что техника способствует духовной деградации – последовал вопрос о том, а не вернуться ли нам в каменный век. Он нарисовал на доске замкнутую кривую – это была "типа" Россия, "а вот отсюда к нам лезут китайцы, а тут – американцы, НАТО у самых границ" - мы хохотали в открытую. Он заявил, что ему жаль современную молодежь, что он знает путь к спасению, а они нет – мы попросили открыть его нам. Он сказал, что православие – единственно верная религия, что все, кто верит в других богов, попадут в Ад, хотя и не знают об этом – Степ, на всю аудиторию: "Вот так умрешь и попадешь в Ад, где будут одни китайцы!".
Так как у нас в группе было достаточно много любителей поговорить, то я почти не принимала участия в этих словесных баталиях, ограничившись парой фраз.
На третьем занятии мы узнали, что на две недели он уезжает в командировку и, следовательно, несколько лекций у нас пропадает.
Прошли две недели, однако в нужное время он на занятия не явился. В следующий раз не пришли уже мы. А потом наступило решающее сражение.
Он приволок какую-то статью из типичной "желтой" газетенки и принялся нам ее читать. Речь там шла о сектах и о том, как это плохо. Прервавшись на середине статьи, он удивленным тоном спросил нас, почему это мы не пишем лекции. Ответ был примерно следующим: а это чё, лекция? вы сами попробуйте что-нибудь записать под чтение с листа. Он продолжил читать, правда, чуть медленнее. Когда же он дошел до особенностей сексуальных извращений, принятых в сектах, наше терпение лопнуло. На переменке между "полупариями" мы отправились в деканат и выложили Флексии и Игнатенко все, что мы думаем о присланном к нам преподавателе, который не знает, что он преподает, не знает, как вообще надо вести занятия. Нам пообещали разобраться и, бюрократии ради, предложили написать жалобу. Что и было сделано на втором "полупарии" под продолжение занимательного чтения. Жалобу подписали все, за исключением наших "мужчин". Сашка сказал, что, мол, это все ваши девичьи заскоки, надо ведь еще как-то сдать зачет по предмету Мамонова. А Степ, как известно, своего голоса не имеет.
Разбираться пришли декан, Игнатенко и заведующий кафедрой. Профессор Ю- Динь, конечно, грудью встал на защиту Мамонова, но дамы из деканата были на нашей стороне. В результате нам было обещано, что преподавателя от нас уберут и зачета не будет. Правда, прежде дело дошло до слез. Мы, конечно, потребовали присутствия Мамонова, но Юдин сказал, что он уже ушел.
Мы сидели на первом этаже, в конце коридора и обсуждали итоги минувшего сражения, когда по дальней лестнице (то есть, по той, которая была сейчас ближе к нам) спустился… Мамонов. Увидев нас, он немного приостановился, но отступать было бы смешно, и он продолжил свой путь. Мы молча смотрели, как он приближается. Поравнявшись с нами, он сказал:
- Вам должно быть стыдно.
- Это вам должно быть стыдно, - парировала я.
- Да, это вам должно быть стыдно, - повторила Маринка.
Мы еще немного посидели и разошлись по домам.
- Ты знаешь, мне очень не понравилось, как Саша себя повел, - сказала мне Маринка. – Степ – он еще ребенок, но Саша, взрослый человек! "Это ваши женские проблемы!" Причем тут женские – не женские?
Меня , если честно такая позиция мальчишек не удивила.
Почему? Слишком часто страх быть втянутым в конфликт пообеждает все остальное: принципы, справедливость...
Эту историю мои подруги потом рассказывали каждому преподавателю: кто-то из них говорил, что не надо было ссориться с Юдиным, другие поддерживали нас. Мамонова, вопреки нашим надеждам, из университета не убрали, думаю, он преподает на кафедре до сих пор...
А Бог каждую минуту снисходит к нам в образе какого-
нибудь существа (знакомого или незнакомого), с которым мы
общаемся в данный момент времени. И твоя доля участия в
этом существе – есть твое отношение к Богу. Сегодня им
может оказаться школьный друг, пришедший к тебе
поплакать после недельного скитания по вокзалам. Завтра –
твой ребенок, родители, бродячий пес… И так всю жизнь
происходит твое общение с Богом, твоя Религия. И причем
тут церковь?
М.Зуйков/ ЦИКАБА (из
интервью газете "Энск")
Какому Богу нужно, чтобы люди
Из-за него друг друга убивали?
Лессинг
Это была, наверное, идеальная пара. Признаться, они напоминали мне Круза и Иден из сериала "Санта-Барбара". Несмотря на свой невысокий рост, он был настоящим мужчиной: сильным, смелым. Он занимался какими-то единоборствами, поэтому без труда разогнал драку, случившуюся однажды у нас на факультете. Она училась вместе со мной, была девушкой довольно умной, легко сходилась с людьми.
Мне они очень нравились, настолько, что я, человек довольно ленивый и малообщительный, планировала поддерживать с ними отношения и после окончания университета. Но они все испортили.
Иногда хватает одной фразы, чтобы впечатление от людей испортилось раз и навсегда. Мы собрались университетской компанией, чтобы отметить рождение у них ребенка. Сидели, разговаривали ни о чем. Она сказала: "Знаете, как здорово не работать! Сидишь дома, ждешь мужа. Хочешь – готовишь, хочешь – спишь! Хочешь – читаешь!". Мы поддержали ее: мол, да, конечно, тоже с удовольствием бы не работали, если бы была такая возможность. Но ее муж удивил. Тоном весьма недовольным он сказал: "Но работать-то все равно нужно!". И я почти физически ощутила такое странное, неприятное напряжение, возникшее между ними. Это были уже не идеальные отношения! Она отшутилась как-то, но … В конце концов, были бы они бедными! Так нет же, вполне состоятельная семья. Он получал достаточно, чтобы обеспечить жену и ребенка. Тем более, что его босс был его же тестем. Заявить такое дочери начальника, какая наглость, а?!
Вряд ли эта сцена серьезно сказалась на их дальнейших отношениях. Они, наверное, до сих пор вместе и счастливы. Только вот для меня они больше не идеальная пара. И, признаться честно, я с ними больше не встречаюсь, не звоню и вообще не знаю, как они сейчас живут.
Здесь обычные люди, и их большинство.
Я люблю их всех...
Нет, скажем, почти всех,
Но я хочу, чтобы всем им было хорошо.
Майк
Отрывок из романа
(найдено в архиве С.)
Погладьте меня по спинке, нежно, как кошку. Впрочем, я и есть кошка. Ну да, именно так. И если вы меня погладите, то – так уж и быть – я приду к вам тихо и почти незаметно. Мягко ступая лапками, я войду в ваш дом. И все будет мирно, безболезненно, вы уснете. Просто уснете. А до того – успеете сказать все, что не смогли сказать раньше, и ваши родные-друзья-знакомые тоже успеют сказать вам обо всем. А потом вы уснете. Слезы, конечно, будут – они всегда бывают. Но все будут рады, что обошлось без мук, без боли, что, возможно, там, куда вы ушли-уснули, вам будет лучше. Погладьте меня еще – я предупрежу вас о часе своего появления. И вы успеете всех подготовить, и себя, и других.
А нет – тогда берегитесь! Будет и агония, и боль. Крики, рыдания. Берегитесь разъяренных кошек. Я ведь могу поцарапать не только вас, но и других. В метафизическом, ясное дело, смысле. И царапины эти ой как не скоро заживут.
Так что выбирайте, гладить меня или нет. В конце концов, я ведь просто кошка, маленькое, пушистое животное... Я – кошка!
Мяу! Мяу! Отдай наши глаза!
П.Бажов
Я просил тебя, Светлая, будь же и смелою.
Жизнь кончится в срок:
божись – не божись.
Я знаю, как грустно без солнечной почвы,
Я знаю, как холодно бывает ночью,
Но там бродит сама тетушка Жизнь...
П. Кашин
Хуже всего то, что мы даже не можем признать: в период советской власти у нас не было литературы вообще. Она умерла почти сразу после революции. Не сразу, конечно, но тем не менее, это случилось. И единичные попытки воскресить ее или просто доказать, что она жива, были тогда не поняты и не приняты.
После 1917 года в России литература – или то, что являлось ее заменителем, – развивалось по пути клонирования. Одни и те же герои, кочующие из книги в книгу и от автора к автору; одна и та же тематика, стиль… В то время, когда в Европе и Америке литература выдавала лучшие свои произведения, нас кормили малоинтеллектуальными полупублицистическими опусами, выдаваемыми за шедевры художественной литературы.
Не сочтите это за банальный наезд на родную литературу. Как читатель, я имею право на собственное мнение. А я действительно читала те произведения, о которых сейчас идет речь, и чтение это сводилось, в большинстве случаев, к формуле: "найди десять отличий". Хорошо, если десять. Бывает и меньше. Не верите, прочитайте "Кануны" В.Белова и "Мужики и бабы" Ф. Можаева и сравните.
Конечно, критерия гениальности не существует. Советские писатели – это тоже зеркало своего времени; наверное, они тоже делали свое дело. Нет критериев гениальности, и вряд ли их очень расстроит, что их книги никогда не будет перечитывать какая-то девчонка из провинциального города. Наверное, если хорошо постараться, то можно найти людей, которые, читая их произведения, будут думать: "Черт возьми, это же именно то, что я чувствую!".
То, что происходит в литературе сегодня – ну да, может быть, это возрождение. Но – разве что в прозе. Поэзии в чистом виде нет до сих пор. Единственная на сегодняшний день честная поэзия – это рок-поэзия. Но об этом чуть позже.
И я читал несколько книг,
Я знаю радость печатного слова…
БГ
Я вижу площадь. Слева, через дорогу – деревья, полуразрушенные здания. Напротив, справа – телефонная будка и магазин. А, может быть, будка слева. Я звоню по телефону.
Кажется, только что закончилась очередная война. И совсем недавно на этих улицах восстановлено движение.
Я ищу ребенка. Не знаю, своего или нет. Расспрашиваю прохожих. Вижу Мэри- Джейн, подхожу, мы о чем-то говорим...
Улица ведет меня от площади дальше. Все больше становится деревьев, немногие уцелевшие дома тонут в них. Пустыри, заросшие высокой травой и кустарником.
Я подхожу к одному из зданий: деревянному, двухэтажному, каких много на старых улицах. Видимых разрушений нет, но дом почему-то заброшен, окна выбиты, дверей нет. Вокруг валяются обломки забора, какие-то бревна. И трава, трава с меня или даже выше...
Почему меня так притягивают пустыри и старые дома? Возможно, где-то там находится переход в Миры, который я пытаюсь найти в реальности?
Moment of inner freedom
when the mind is opened & the
infinite universe revealed
& the soul is left to wander
dazed & confus’d searching
here & there for teachers & friends.
J. Morrison.
Одно время на шестой кнопке существовала весьма неплохая программа, которую вел редактор (или бывший редактор – я, честно говоря, не в курсе) журнала "ОМ" Андрей Григорьев. Один из выпусков был посвящен фрикам – персонажам весьма оригинальным, эпатирующим публику всеми возможными методами.
Признаться, фрики встречались мне и в моей реальности. Я училась даже с подобными товарищами.
Одного из них звали Каннибал. Первый раз я увидела его на консультации перед вступительными экзаменами в университет. Мы все уже успели немного познакомиться друг с другом, когда в дверях аудитории ЦК появился высокий парень с длинными черными волосами. Не здороваясь, сел за парту, с шумом задвинул большую дорожную сумку под стол. Высоких черноволосых парней я видела немало, но этого отличало одно: он был похож на Князя. В общем, про себя я пожелала ему поступить.
Он поступил. И буквально в первые же дни к нему приклеилось прозвище Каннибал. Дело было так. Почему-то получилось, что мы – пятнадцатая группа, журналисты – уже с первой лекции в университете старались держаться вместе. Он с нами не общался, у него оказалась пара знакомых с филфака (лекции у филологов и журналистов проходили тогда вместе, в "десятке"). На лекции по УНТ мы всей компанией переместились в хвост длинной, как чулок, аудитории. Этот курс у нас читала весьма серьезная дама, невестка знаменитого составителя тригонометрических таблиц. Про нее ходили слухи, что опоздавших она не любит, что никого, кто пытается зайти в аудиторию после нее, она на лекцию не пускает. Тогда в середине полуторачасовой лекции был пятиминутный перерыв. После звонка с этого перерыва все поспешили вернуться в аудиторию. Преподаватель уже продолжила лекцию, когда появился Каннибал. На ее вопрос типа: "Кто там опаздывает?", Денис, парень из нашей группы, крикнул с конца аудитории, где мы сидели: "А это наш Каннибал!". Дело в том, что этот самый, похожий на Князя брюнет был одет в куртку с надписью "Cannibal corpus" - был когда-то такая группа. Так и пошло. К тому же он действительно был поклонником такой музыки и причислял себя к славному братству сатанистов.
Он оставался таким же букой, почти ни с кем из группы не общался. Я сделала попытку завоевать его интерес, поинтересовавшись, какую музыку он слушает. "Брутальную", - ответил он низким мрачным голосом. В общем, разговорить мне его не удалось. Да и потом: "Cannibal corpus" никогда не производили на меня впечатления, по- моему, вокалист там весьма и весьма слабоват. В то же время Ранду, друган моей сестры, притащил нам послушать "My dying bride", нам жутко понравилось: ну как же! там же скрипка! В общем, я потеряла к Каннибалу всякий интерес, тем более что оказалось: на Князя он похож весьма приблизительно.
Нелька через Гену Строганова, учившегося с ней в одной группе, достала кассету, где Каннибал пел свои песенки. Это было похоже немного на Летова – в плане голоса, немного на "Коррозию" - в плане текстов. Еще прикол: по слухам, он участвовал в тусовке идиотов из общаги, которые однажды нарядили его невестой, а какого-то другого парня женихом (может, и наоборот) и отправились в загс, который находился неподалеку от общежития.
В какой-то момент Каннибал перестал появляться в университете. Что с ним случилось, мы узнали совершенно случайно. Однажды ко мне в гости пришел Степ. Спустя какое-то время в дверь позвонили. У нас с сестрой негласная договоренность: если у одной из нас гости, на все звонки в дверь отвечает другая. Через минуту сестра появилась на пороге комнаты: "Это к тебе. Какой-то мужчина".
Я вышла в прихожую. Оказалось, пришел парень с филфака, кажется, его звали Женей. Он хотел получить стипендию за Каннибала: мол, тот в больнице, в тяжелом состоянии, сам получить стипендию не может и т.д. Я, разумеется, послала его далеко и надолго. Женя попытался апеллировать к Степу, который тоже вышел в прихожую, но тот объяснил, что уговаривать меня бесполезно, я анархистка, и никакие доводы меня не разжалобят.
Всю историю мы узнали опять же через Гену Строганова. Оказалось, Каннибал решил послушать в ванной магнитофон, совместить приятное с полезным. И что-то там у него случилось: то ли кассета закончилась, то ли ее заело, в общем, он полез в этот магнитофон прямо там, в ванной. Ну, его током и долбануло.
Он пришел ко мне за стипендией спустя несколько месяцев, бледный как смерть – такая бледность, оттененная черными волосами смотрелась очень эффектно. Я пригласила его в комнату. У нас в гостях была Неля; когда Каннибал вошел в комнату – о, надо было видеть выражение лиц Нельки и Ольги, моей сестры. Бедняга сидел на краешке кровати, а эти две ведьмы, нисколько не стесняясь, разглядывали его, пока третья ведьма – я, то есть – отсчитывала ему стипендию.
История эта весьма повеселила нас всех, особенно Степа. Он придумал целую телегу о том, как Хозяин разгневался на Каннибала. С тех пор на вопрос преподавателей о Каннибале: "А где Г.?", Степанов неизменно отвечал: "А его Хозяин позвал". Нелька говорит, что на день рождения девушка Каннибала подарила ему "Мастера и Маргариту", и он был на седьмом небе от счастья.
Каннибал был, конечно, весьма экстравагантной личностью, но были и покруче.
Когда я первый раз их увидела, я подумала, что они брат и сестра. Степу пришлось очень долго убеждать меня, что на самом деле эти двое – муж и жена. Они были похожи как пинг-понговые шарики. Оба худые, примерно одинакового роста, оба в очках. Он – немного потемнее, у нее волосы русые. Он всегда ходил с "дипломатом", походка была примечательной – будто ноги у него не сгибались в коленях. Она одевалась как сельская учительница. Оба были помешаны на старушках. Она рисовала постоянно повешенных старушек. Он переодевался – сначала для студенческой весны филфака – в отвратительную старуху, больше всего похожую на Бабу Ягу. Потом он создал группу "Старуха Изергиль", где стал петь свои песни. Причем выходит на сцену все так же наряженным под старуху: в платочке, дурацкой юбке, в гриме. Они были истинными неформалами, устраивали оттяги в общежитии, однажды подожгли Степу тетрадку, когда он вздумал о чем-то с ними спорить. Сейчас эта пара распалась. Он решил, что ему больше нравятся мужчины, она, видимо, осталась традиционной ориентации…
Они отдали б немало за пару крыльев,
Они отдали б немало за третий глаз,
За руку на которой четырнадцать пальцев,
Им нужен для дыхания другой газ.
Наутилус
Все было как-то очень странно, сумбурно, бестолково. К тому же я не получила диплом вместе со всеми. В тот день, когда всем вручали дипломы, красные корочки университет еще не получил.
Было, конечно, жутко обидно. Казалось бы – такое событие, окончание университета; вроде должны быть поздравления, общая фотография с автографами преподавателей. А тут в середине июля, в деканате, секретарь: "Здесь и здесь распишитесь" - вот и вся торжественная обстановка. Обидно было чувствовать, что университету мы вроде как и не нужны были. Так, отучили нас и тут же забыли о нашем существовании. Ну, хорошо, мы, конечно, не самые выдающиеся люди, у университета таких каждый год больше сотни… Но все-таки, все-таки…
Последний звонок, конечно, был. А вот выпускной у нашей группы не получился.
Мы планировали собраться нашей компанией (шестеро из группы + мужья Ирки и Маринки + Сашкина жена) – в Березовой роще, устроить шашлык и все такое, как полагается. Был уже рассчитан бюджет, решено, по сколько скидываться...
Но не получилось. У всех нашлись свои какие-то проблемы. Маринка ждала ребенка, и ее муж воспринял затею с пикником без особого энтузиазма. Степ уезжал на историческую родину и уговорить его остаться не было никакой возможности. У меня, кроме серьезных семейных проблем, была еще причина не посещать это мероприятие: отсутствие цивилизованного туалета (спиртное располагает, знаете ли – это раз; а кроме того, неплохо бы и руки вымыть перед едой – это два). И так далее... В общем, мы были единственной группой, не отметившей получение дипломов. Мы собирались, правда, у Маринки – она справляла день рождения, – но без "мужской" части нашей группы.
От университета, кроме диплома и старых тетрадей, у меня остались только фотографии с наших вечеринок и немного воспоминаний. Порой не очень приятных.
Спирт-то протирочный. Напьются до прозрачности, как мы
их потом найдем?
"ОСП-студия"
В Мирах все было откровеннее и злее. Мы с сестрой и мамой пришли на вечеринку, которую устраивал Ричард. Все происходило в огромном здании, на первом этаже. Было много народу, круглые столики, как в кафе, угощение. Мы нашли в толпе его брата, потом самого Ричарда. Все было довольно мило, даже несмотря на такое количество народу. Да, все было неплохо, пока я не поднялась на второй этаж. Одна. И там был наш выпускной вечер. Я мигом оказалась в окружении своих "одногруппников". Я видела и филологов, которые выпускались вместе с нами, студентов с младших курсов. Накрытые столы, поставленные буквой "П", как на свадьбе. Видела преподавателей. Народу было так много, что нам – тем, кто заканчивал университет – с трудом хватило места за столом.
Потом пошла какая-то художественная самодеятельность, все вылезли из-за столов, разбились на группы, пошли какие-то разговоры… О нас забыли. Я пыталась поймать взгляд своего научного руководителя, но он разговаривал с кем-то из новых студентов. На нас никто не обращал внимания, и, похоже, я была единственной, кого это обстоятельство расстроило.
И когда все стали расходиться, мы – моя группа и кое-кто из филологов – решили подождать, когда толпа поредеет, и мы сможем проститься с преподавателями. Но когда мы подошли к ним и заговорили – они не услышали нас, как будто нас и не было. И я поняла, что незачем было пытаться привлечь их внимание и пошла вон из зала.
Я плохо помню других преподавателей в этом сне, хорошо –
только Котейку. И хотя я понимаю, что сон есть сон, а
реальность – это совсем другое, я все равно немного обижена
на него, и при встрече с ним почему-то постоянно
вспоминается этот сон...
Я спустилась по лестнице вниз – там никого не было: ни мамы, ни Ольги, ни Ричарда, ни его брата, ни гостей. Пусто.
На улице только что кончился дождь; асфальт был мокрым, и в лужах отражалось затянутое облаками небо. Была весна или лето, ранее прохладное еще утро…
Fare the well, and if for ever.
Still for ever fare thee well.
Byron
Все началось – это я точно помню – в 1990 году. В августе погиб Цой, и меня просто заело: почему я ничего не знаю об этом человеке? Что за музыку он играл? Я принялась выкапывать информацию из всяких там газет-журналов, и попутно узнала много интересных вещей о других рок-группах. В результате получилась очень забавная вещь: многих из тех, чьи имена мельком упоминались в статьях о Цое, я слушаю до сих пор, но у меня нет ни одной кассеты с записью "Кино" (за исключением совместного концерта Цоя и Майка и пары песен из "МузоОбозовской" версии мемориала 1992 года).
Первыми были, конечно, "Алиса" и "Наутилус". Первыми, потому что доступнее для понимания, чем кто-либо другой.
"Наутилус", конечно, впечатлял больше. И это понятно: внешность вокалиста, не особенно сложная, запоминающаяся музыка, красивые, хотя порой и жесткие, тексты, не требующие особо больших знаний для их понимания. Тема любви тоже присутствовала, а для девочек – это иногда важно.
"Наутилус" легче, чем кто-либо другой мог вытащить меня из депрессии. И так же легко мог загнать обратно.
Потом настало разочарование. Примерно в год выхода "Титаника" - замечательный альбом, между прочим, теперь я это понимаю, но тогда… На наше восприятие этого альбома – негативное, естественно – повлияли, я думаю, изменения во внешности Бутусова. Был, понимаете ли, такой прекрасный принц – и вдруг жуткие длинные волосы, Чингачгук какой-то. Вот и разочаровались.
О развале "Наутилуса" я лично не жалела: да Бог с ним, чего уж там, других проблем хватало. К новым проектам Бутусов отнеслась скептически: что он там может придумать? А чего вы хотели: все привыкли к тому, что он постоянно поет тексты Кормильцева, и потому как поэт Бутусов почти не воспринимался. Интерес к личности Вячеслава Геннадиевича вернула "Элизобарра Торр". Купили мы ее после ротации "Берега" по "Нашему радио". Нет, "Берег", конечно, не с "Элизобарры", но песня нам понравилась – до этого наше знание поэзии Бутусова ограничивалось несколькими песнями с альбомов "Наутилуса" - "Светлые мальчики", "Зверь" и тому подобное. "Берег" впечатлил. "Элизобарра" тоже. А потом такая магия началась, только держись. Его шаманские песни сейчас – едва ли не самое лучшее, что есть в данный момент в русском роке, sorry, все остальные. Что больше всего нравится – Бутусов не обещает, мол, я вам альбомчик к осени выпущу, а сам три года его пишет. Наоборот, скажет, ну, может, к осени все готово будет, а сам – бац! – и летом альбом выпустит. Очень, мне кажется, правильная позиция.
Первое, что цепляло в "Алисе" - потрясающая энергетика Кинчева, его пластика, мимика, голос. Это был человек, которому изначально дана власть над людьми. Музыка то взмывала вверх, как на крыльях, то затихала. Когда они выходили на сцену – это было нечто! Да, был лидер – Кинчев, но без его музыкантов не было бы "Алисы". Чумычкин, Шаталин, Нефедов, Самойлов, Королев – состав тех лет, когда мы с сестрой начали слушать рок. Это была ГРУППА! Мне нравился Кинчев как личность. Я знала, что он православный, я крестилась, потому что Кинчев был православным. Мне импонировала его тогдашняя точка зрения на религию, без заискивания, без пафоса, он не открещивался тогда от язычества. Для меня "Алиса" была тогда лучшим средством от депрессии. Перед школьным выпускным я на протяжении где-то пяти часов слушала их альбомы – все, что было в нашей фонотеке на тот момент. Стоило остановить магнитофон – и меня начинало трясти (то ли от страха, то ли от волнения).
Потом все изменилось. Покончил с собой Чума. Куда-то исчез Королев; говорят, ушел в монастырь. Некоторое время в группе играл Сергей Высокосов – он прекрасный гитарист, но лучше от этого "Алиса" не стала. Очень хотелось, чтобы вернулся сам Алиса, но это вряд ли было бы возможно. А потом… Потом нам показалось, что Кинчев стал фанатиком...Он наехал на "Последнее искушение Христа". В INTERNETе прочитала: Кинчев признался, что не может оправдать поступки СашБаша и Чумы. Меня это возмутило: а кто просит оправдывать? Тоже мне судья нашелся! Праведник, на фиг! Потом ... Впрочем, о возвращении в мой мир Константина Кинчева несколько позже.
Всегда учителем был только "Аквариум". Бывало, конечно, он немного надоедал, кто-то другой был интереснее, но потом мы все равно возвращались к БГ. Что поделать – у каждого свои наркотики...
Может, и книги бы этой не было, если бы не Борис Борисович. Он имеет гораздо больше прав называться моим учителем, чем некоторые из тех людей, что встречались мне на моем пути через школу и университет.
Он не умеет петь, но разве это важно? Его голос завораживает; его слова – это магические заклинания. Мне легче дышать, когда я слушаю его песни. Его мир – это во многом мой мир, те же книги, те же фильмы, несмотря на то, что мы принадлежим к разным поколениям. БГ – он навсегда.
Иногда, слушая его песни, ловишь себя на мысли: "Надо же, ведь я думала также, только как-то не получалось выразить все вербально". Попадание в сектор автора, а вы что думали? Да и вообще, та еще шкатулка Лемаршана.
Нет, я не фанатка, а он не кумир. Я не мечтаю встретиться с ним и поговорить на умные темы. Мне хватает его песен.
Примерно в то же время, что и "Аквариум", мы начали слушать "Зоопарк". Впрочем, не столько сам "Зоопарк", сколько Майка. Что "Зоопарк" - разве это группа? Был Майк и аккомпанирующий состав. О, вот чьей фанаткой я была! Теперь – нет. Не знаю, почему, но я больше не слушаю его музыку. Может, выросла, может, что-то другое. Мне даже сказать о нем нечего. Вот.
Кто там у нас следующий? Пусть будет "Телевизор". В общем-то, сначала мы знали только тексты Борзыкина. Была такая газетка "Семья", на последней полосе которой, кроме интервью с Томасом Андерсом и всякими прочими градскими, печатали стихи рок-поэтов. Так мы впервые познакомились с "Кто ты?", "Папой-фашистом", "Мы идем" и некоторыми другими текстами Борзыкина. Естественно, как только появилась возможность, записали "Отечество иллюзий". О, конечно, персона лидера – Борзыкина, то есть – нас с сестрой просто восхищала. Особенно после книги Троицкого. Что вы, такие организаторские способности – повести толпу рокеров на Смольный! Класс! Вот это человечище! Однако к тому моменту, когда нам записали "Мечту самоубийцы", лично мне "Телевизор" осточертел. До тошноты даже. Не могла его слушать, и все тут. Это продолжалось довольно долго и вылечила меня книга мадам Барановской. Вещь... хм... такая спорная. Вспоминается оценка творчества данной мадам многоуважаемым А.Семеновым: "на обратной стороне пластинки надолбанный какой-то теткой абсолютно бредовый текст о неизбежной победе добра над злом. Что вы, какое зло, когда кругом сплошное добро!" - за точность цитаты не ручаюсь. У меня книга вызвала вполне, я считаю, законное возмущение: ну, что это за постоянные сравнения апостола Кинчева и революционера Борзыкина? Что за вопросы типа: ну и где теперь Борзыкин со своими "Три-четыре гада"? Где – и так понятно, в заднице. Но это не значит, что Борзыкин – человек менее талантливый, чем Кинечев. Просто у каждого свой путь, у каждого – свой выбор, и осуждать за это не просто смешно и глупо, но и, может быть, преступно. Даже если это путь в задницу.
А тут еще и "Программа А" приготовила подарок: концерт "Телевизора" с абсолютно новыми песнями. Оказалось, что Борзыкин обладает каким-то совершенно невероятным обаянием, напрочь снимающим все негативное впечатление, которое производят некоторые его песни и высказывания. Сам концерт тоже был впечатляющим. Эти жесты, создающие странный фон для песен, этот голос, который ни с чьим другим не спутаешь...
Мои любимые альбомы "Телевизора" - это "Мечта самоубийцы" и "Отчуждение" (последний – естественно, пиратская версия). Все, что было позже – тоже неплохо, хотя лирика с альбома "Двое" мне кажется немного наивной, а над текстами "Пути к успеху" мы с Олей смеялись, наверное, целый день.
Вместе с "Телевизором" почему-то сразу вспоминается другая питерская группа – "Объект насмешек". Первый раз я услышала их в "МузОбозе" - там крутили их клип на песню "Дождь". Разумеется, я что-то читала о них в прессе, например, что они – панки. Однако ничего панковского я в них не увидела: парень в длинном плаще и ковбойской шляпе спел красивую песню про любимое лично мной погодное явление. Никаких панков. Потом, в фильме "Дети" (на самом деле это не совсем фильм, а этакий дайджест питерской рок-сцены периода "новой волны") – песня "Любовь к оружию". Я была сражена – антивоенная песня в исполнении панк-группы (а я все еще наивно считала Рикошета и K? панками). А как же старый анекдот про "Давай, там же люди"?
Первый альбом "Объекта" мы записали по рекомендации из книги Троицкого. "Жизнь настоящих ковбоев". Оказалось, Рикошет очень даже неплохой поэт, он так легко управлялся со словами, что мы не переставали удивляться. Заглавная песня альбома – вообще почти шедевр! Во-первых, все происходящее представлялось очень ясно. Во- вторых, поражало то, с какой легкостью Александр Аксенов зарифмовал обычные, будничные разговоры. Кроме того, у него было отличное чувство юмора, и мы с сестрой, старые циники, порадовались за "выкинутого в окно Гребенщикова". Но самое большое потрясение – песня "Кроме слова любовь": текст, музыка, манера исполнения. Создавалось впечатление, что Рикошет поет одними гласными, или что все согласные в этой песне приобрели свойства гласных. Такой странный, не поддающийся описанию эффект, когда кажется, что в словах песни нет ни одной согласной, создается только в некоторых композициях Александра Аксенова и в песнях "Агаты Кристи" - и ни у кого больше.
"Жизнь настоящих ковбоев" и "Сделано в джунглях" - это евангелия питерских ковбоев, которых, кажется, больше не существует. Рикошету удалось найти романтику в будничной жизни улиц и дворов, в жизни последних рыцарей, последних всадников нашей эпохи. Впрочем, Рикошет по-прежнему с нами, и его песни не стали хуже. Мало того, открою вам небольшой секрет. У меня много любимых групп, кто-то мне ближе, кого-то я давно уже не слушала. Я почти что призналась в любви к "Аквариуму", дальше вас ждет восторженная ода еще одной группе, но единственный музыкант, чьей фанаткой я готова себя признать – это Рикошет. У каждого должно быть что-то, от чего он дуреет. На одно упоминание имени – Рикошет – я реагирую как мультяшный мышь Рокфор на сыр. Было дело, я купила, прельстившись на заголовок "Кто виноват в смерти Майка" и физиономии братьев Самойловых на первой странице, газету "Я молодой". Пока компьютер загружал мне сайт очередной моей любимой группы, я просматривала газетку и натолкнулась на рецензию: маленькую, внизу страницы. У Рикошета вышел Новый альбом!!!!! Какая там "Агата Кристи", какой Майк! У Рикошета вышел новый альбом!!!!! Я была готова бросить все и мчаться по музыкальным киоскам, искать новый альбом Александра Аксенова. Что и сделала после того, как пришлось покинуть любимый INTERNET.
А с панками знакомство состоялось позже. Ну, Летов, конечно – самая странная персона русского рока, кумир безмозглых подростков, не подозревающих даже, что их идол – очень незаурядный человек, умный, начитанный. Он мастер афоризмов, но мне лично он кажется слишком скучным и однообразным...
Однажды, копаясь в INTERNETе, я обнаружила безумно-дикое сообщение: 21 августа 1998 года умер Андрей Панов. Я узнала об этом спустя год... Хотя... В начале 1999 года было 20 лет "Программе А", и они вспоминали тех, кого уже нет в живых: просто показали кадры с разных концертов. И нам с сестрой показалось, – но кадры сменялись так быстро – что среди прочих там был и Свин. Эта мысль была настолько нелепой, что мы решили – нет, показалось. Смерть и Свин – несовместимы. Оказалось, что мы были не правы. Совместимы. Я вряд ли назову "АУ" в числе своих любимых групп и не брошусь покупать их кассеты сразу, как только увижу их в каком-нибудь киоске. Почему тогда так грустно? Совсем недавно Доманский приносил нам видеокассету с "Днем рождения Майка", там был и Свин. Панов, между прочим, тоже не перешагнул "порог сорока", как и многие другие. Умер он, конечно, страшно. Можно сколько угодно рассуждать о сущности смерти, это все долбанная философия не больше. Все просто: когда уходит из жизни кто-то, кто был тебе небезразличен, возникает вопрос, на который никто не сможет ответить. Как мир будет существовать без этого человека? Вот просто: как этот мир будет без него существовать? Что, все будет как прежде? И понимаешь: да, будет как прежде. И это ужасно. Ужасно не то, что мы умираем, ужасно, что мы теряем близких – или не очень близких, но все равно тех, кого мы уважаем и любим, а миру все равно, жизнь продолжается, и ведь нельзя же пожелать, чтобы она не продолжалась... И никак из этого не выбраться… А однажды мне приснилось, что Свина убили какие-то хулиганы. "Но если я умру, то кто тогда вспомнит о том, что я вообще когда-то жил?".
Башлачев, Цой, Майк… Капитан – один из последних. Иногда проскальзывает мысль: может, он не умер? Может, это очередная его шутка? Нет, так никто не шутит, слишком жестоко...
Где ты бродишь теперь, Капитан Белый Снег?
БГ
Кроме питерских групп в нашем архиве есть и альбомы "периферийных" музыкантов. Есть, к примеру, такой город – Барнаул, где обитает одна из лучших наших групп – "Дядя Го". Впервые мы узнали о них, кажется, из "Смены". Там писали о фестивале, устроенном при участии барнаульского рок-клуба. Группу там похвалили: мол, барокко, тексты хорошие, музыка. И о вокалисте: только вот, мол, раздражает интонационное совпадение его голоса с голосом Бутусова. Разумеется, это не могло нас не заинтересовать. В те дни – это было начало 90-х – у нас в городе существовала вполне приличная контора, кажется, под названием "ЦФ", имевшая самую большую фонотеку в Твери – больше я ни у кого не видела. У них висели огромные стенды с названиями групп и альбомов. Кроме года указывалась обычно продолжительность записи. Что было хорошо, так это их стремление не оставлять пустого места на кассете. И если у вас была, допустим, часовая пленка, а альбом, который вы решили записать, длился минут пятьдесят, то, делая заказ, вы могли сказать: "А дополнительно…" и назвать то, что вы хотите послушать. Это было очень удобно: допустим, о группе вы ничего не знаете и потому боитесь записывать сразу целую кассету – запишите минут десять.
Так мы и поступили с "Дядей Го". Разумеется, чуть ли не на следующий день записали альбом целиком.
to be continued...
Люби-люби-люби мое слово
Вдали-вдали-вдали от меня живого.
М. Борзыкин.
...Наверное, это действительно плохо. Возможно, среди тех, с кем я дружила и с кем сейчас не общаюсь – возможно, среди них есть люди, которым я нужна. Или те, кто нужен мне. Может быть, именно поэтому они постоянно встречаются мне в моих снах...
Пускай
Уходят друзья и боги,
Для нас
Поют неназванные дороги,
Других
Мы назовем друзьями,
Если нам не по пути...
БГ
Темнота, такая плотная, что, кажется, ее можно потрогать рукой. Пламя свечи над столом. Глянцевые квадратики карт.
- Как твой пасьянс, Элл?
Темные волосы в тусклом свете отливают медью, длинные пряди змеями спадают на плечи. Когда-то ее звали… Впрочем, это был сон. Наверное.
- Целый день сижу – и не сходится.
День? Окна плотно зашторены. Или забиты? Как она определяет, что сейчас день?
- По твоему присутствию, - узкая, изящная ладонь медленно переворачивает верхнюю карту колоды. – Если ты здесь, значит, сейчас день. А до тебя была Марго, потом Свитте...
- Элл, ты когда-нибудь спишь?
Она смотрит на него изумленно и растерянно.
- Не знаю.
Потом снова поворачивается к столу.
- Вот мой сон…
- Элл, а что там дальше?
- Дальше? Где дальше? – спрашивает она безразлично.
- В других комнатах?
- Не знаю. Не помню… Кажется, получается!
Она увлечена, и спрашивать ее о чем-то бесполезно. Ваткумада встает и выходит из комнаты.
- Ты приносишь мне удачу, - говорит она, так и не заметив, что в комнате, кроме нее, никого уже нет.
Он выходит в коридор и открывает дверь. Не на улицу – в другую комнату.
Шел по улице я незнакомой,
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Н.Гумилев
Остановка первая. Псевдо-Америка
"Все случилось так, как и было на самом деле: его предал родной отец...".
Не успела дочитать, комната исчезла, и я оказалась на углу незнакомого перекрестка. Америка для меня, в принципе, - набор картинок из голливудских фильмов, поэтому и перекресток получился каким-то киношным. Я, однако, представляла себе нескончаемый поток машин по улицам, но все оказалось совсем не так (то есть, машины, конечно, были, но немного, зато припаркованных – целый автопарк.
Прямо передо мной находилось здание, и туда вошел человек – светловолосый, в сером плаще (а в Америке, наверное, все в плащах ходят. Почему-то). К груди он прижимал какой-то сверток.
Что же, подумала я, если я уж тут оказалась, почему бы не поучаствовать. Единственное, чего я не знала, так это где его должны убить: прямо в этом здании или нет. А может, и вовсе не должны, и я ошибаюсь.
Я перешла улицу и через стеклянные двери заглянула в помещение. Смешно: пару дней назад сказала Ваткумаде, что еще не встречалась с Джоем, и вот, пожалуйста.
Внутри были люди. Прямо напротив меня стоял высокий черноволосый мужчина в костюме и плаще. Двое других – у стен по периметру комнаты, и один – спиной к дверям. Черноволосый что-то говорил, улыбаясь. А Джой, кажется, был испуган.
Что ж, почему бы мне не вмешщаться? Ведь это очередная сказка...
Я толкнула створки и вошла. Дверь ударила мужчину, стоявшего у входа, от неожиданности он упал.
- На твоем месте, Джой, я бы сделала ноги.
И он послушался, выскочил на улицу и побежал через площадь. Мужчины в холле быстро опомнились и выскочили следом, не обратив на меня никакого внимания.
Кино так кино. Почему бы мне не уметь водить машину?
И машина затормозила перед Джоем. Я распахнула дверцу.
И вот уже машина несется по полупустынной улочке. Похоже, нас никто не преследует.
- Откуда... откуда вы взялись? – спрашивает он, с трудом переводя дыхание.
- Из ниоткуда...
Так, а что было дальше? Мы куда-то ехали, о чем-то говорили… Кажется, он рассказывал мне свою историю...
А вот потом! Знаете, как бывает: сон неожиданно прерывается и начинается другой.
Что же там было? Ночь, какое-то здание… Возможно, когда-нибудь я это вспомню. Для этого нужно немногое: запах, слово, движение, звук. Любая мелочь.
А потом я вернулась. Машина горит: она врезалась в столб, потеряв управление. Джой стоит рядом и смотрит на несчастный автомобиль.
Когда я вернулась, он обернулся, и на лице его отразилось такое удивление… Вдруг он подскочил ко мне, схватил за плечи, встряхнул.
- Эй! Что это значит? Куда ты исчезла? Видишь, что ты наделала!!
Это рассердило меня, и я оттолкнула его. Он упал на траву.
- Да на кой черт ты мне сдался, ненормальный!
И пошла прочь. Но он тут же окликнул меня; и я почему-то обернулась. Он сидел на земле и виновато улыбался.
- Прости, прости, пожалуйста..., - сказал он тихо. – Только не уходи.
Мне стало стыдно, и я вернулась.
- Как ты выбрался из машины?
- Меня выбросило, когда она врезалась в столб.
- Ты в порядке?
- Да, вроде. Нога немного болит, но это пустяки.
- И что ты собираешься делать дальше?
Он поднялся с земли, отряхнул плащ.
- Послушай, ведь если бы не ты, история была бы другой, правда?
Я кивнула.
- Удивительно, что ты это знаешь. Ты не ответил на мой вопрос.
- Доберусь до ближайшего города. У меня есть деньги, - он показал на сверток. – Открою счет в каком-нибудь банке и поеду в Европу. Я должен уехать из страны, понимаешь?
- Разумеется. Я даже знаю, куда ты поедешь. В Россию.
- Почему? Вовсе нет.
- В Россию, Джой, в Россию. Как ты заметил, я могу управлять некоторыми вещами в этом мире. И твоя судьба в некоторой степени зависит от меня.
- Не понимаю..
Но я перебила его:
- Потом поймешь. Пойдем, я буду пока с тобой. А там посмотрим.
Мы пошли вдоль дороги, к городу.
- Ты с самого начала знала, кто я? – спросил он.
- Ага.
- Откуда?
- А вот этого я не знаю.
Все было так, как должно было быть. Прощаясь с ним в аэропорту, я повторила ему те слова, которые сказал мне однажды один из моих наставников-покровителей в Мирах:
- Живи сердцем, Джой. И не забудь улыбаться. Там, куда ты едешь, тебе это
пригодится.
Это был мой сон и его воспоминания. И он всегда знал: до этого дня воспоминания были другими. До этого дня он помнил ту историю, которая была до меня, которую я изменила. Тогда он чудом остался в живых...
А теперь воспоминания наложились друг на друга, и он уже не знал, которое из них было когда-то реальностью. Это было похоже на сумасшествие...
They know
the secret of mind-change
reality.
J. Morrison.
...Его окликнули, и он словно очнулся ото сна: он ехал в троллейбусе. Какая-то женщина обращалась к нему, но он так и не выучил русский. Он только догадался, что должен заплатить за проезд и достал деньги. Весь троллейбус смотрел на него. Красный от смущения, он вышел на первой же остановке, а вслед ему летело слово – единственное, которое он понял, сказанное с насмешкой и укоризной – "иностранец".
Он был везде иностранец. Везде он чувствовал себя чужим. В России, в Европе, даже об Америке он думал, как о чужой стране. Он приехал в Россию, думая, что здесь примут его, поймут. Но нет, он и тут стал чужим. Свитте, красавец-немец, в идеале знавший русский, быстро стал здесь своим. А он не смог. На вечерах в домике Элл он чувствовал превосходство над ним этих красивых умных людей, и ему было так горько и больно от насмешливого взгляда Михаила, от иронии Марго, от холодного равнодушия Элл. Свитте и Ваткумада его почти не замечали.
За безумные годы странствия по Европе, он научился любить людей. Ему хотелось сделать их всех счастливыми, и он поехал в Россию в надежде, что хоть немного сможет помочь этим голодным бедным людям. Но иногда он чувствовал, как сердце сжимается от одиночества, и ему хотелось, чтобы рядом был друг – но вокруг было пусто. И тогда приходили горькие мысли: почему он не такой, как все его сверстники на далекой родине? Почему он везде чужой?
Но он отгонял эти мысли прочь и, стиснув зубы, бросался снова в жизнь, чувствуя себя быком на корриде. Раздавал нищим деньги, покупал игрушки в детские дома, делал еще что-то, о чем уже не помнил. А приходя домой, еще сильнее ощущал давящую холодную пустоту в душе, пустоту, которую зовут одиночеством...
Остановка вторая. Фиола - Саккер
Кабинет красно-коричневого дерева. В окно бьется ветер, листья деревьев и дождевые капли стучат по стеклу. В Раде наступает осень.
Шторы не задернуты. В камине потрескивает огонь. Кроме маленького бра, он здесь единственный источник света. Но и вдвоем они не в силах разогнать сгустившуюся в комнате темноту.
Лавинин пишет...
"Агенна Ватерлоо прошлась по кабинету, пытаясь успокоиться. Посланница Нуэллы, сжавшись в кресле, следила за ее перемещениями с беспокойством, а, может быть, и страхом.
- Послушайте, я не понимаю, что случилось, - наконец выдавила она. – Что я не так сказала? Ведь мы и фиольцы действительно схожи во всем, мы – люди, тогда как остальные...
- Заткнитесь! – приказала Агенна. – Черт возьми! Кто бы мог подумать, что за все месяцы, проведенные на Саккере, ты так ничего и не поняла!
Она нервно вытащила из ящика письменного стола сигареты, закурила.
- Главный принцип – все люди. Все расы и народы равны и все они – люди. И если ты этого не усвоишь – твою планету никогда не примут в Межзвездную Лигу.
- У нас тоже есть принципы, леди Ватерлоо, - твердо сказала Алиса. – Мы называем себя людьми. И я не могу назвать так, например, ваших археллян. Или ризденцев. Или эбонийцев, не говоря уже о бэлинах. Они не люди, потому что не похожи на нас с вами.
Ее глупость просто поражала.
- Хорошо, но я тоже не похожа на тебя. У нас разный цвет волос и цвет глаз. А Алексин, - она ткнула пальцем в сторону стены, за которой находился кабинет Генриха, - так он вообще мужчина.
- Это разные вещи, - возразила нуэллянка.
- Нет, не разные! Почему цвет глаз для тебя не важен, а цвет кожи служит признаком, по которому ты разделяешь людей и не-людей? Или внешность в целом. Не важно, как ты выглядишь, важно, что у тебя в голове и в сердце. Скажи на милость, где в слове "люди" содержится указание на принадлежность к какой-либо расе? "Фиолец", "нуэллянин" - это я понимаю. Но "человек", "люди"?! У нас на Фиоле множество языков, и в каждом из них есть такие слова. Они вовсе не служат для определения места рождения. Есть люди, человек – и есть животные. Вот и все. Другого не дано хотя бы с точки зрения биологии. Надеюсь, ты не считаешь, что Межзвездную Лигу создали животные?
- Нет, - смущенно пробормотала нуэллянка.
- Хотя я лично ничего против животных не имею. Они бывают даже лучше некоторых людей. Человечнее...
Резкий звонок видеофона прервал ее.
- Дир Крэлли на линии.
Прежде чем ответить, Агенна Ватерлоо повернулась к послу Нуэллы и строгим, официальным тоном отчеканила:
- Как полномочный представитель Фиолы, как член Межзвездной Лиги я заявляю, что отныне Фиола отказывает Нуэлле в своем покровительстве и поручительстве. А теперь, леди, прошу вон!
Конечно, она сказала это не без злорадства: после сегодняшнего происшествия в Звездном Конгрессе Нуэлла вряд ли найдет себе нового поручителя. Если только Ивор не согласится по доброте душевной, но этим-то он как раз и не отличается.
- Привет, Ватерлоо, - Дир Крэлли, центаврианский посол, возник на экране. – Я тут маленький междусобойчик устраиваю.
- По какому поводу?
- Приедешь – узнаешь.
- Слушай, Дир, у меня не настроения…
- Из-за Нуэллы? – перебил центаврианин. – Брось, ерунда все это. Не стоит твоего внимания. Через двадцать минут в ресторане "Волиус", о?кей?
Экран погас. Ватерлоо постояла пару минут, раздумывая, а потом решительно вышла из кабинета.
Когда-то они с Алексиным вытащили центаврианина из довольно неприятной истории, которая (если бы стала достоянием общественности) могла бы стоить ему карьеры. С тех пор Дир Крэлли, третий сын короля Центавра, стал их хорошим другом. Он был человеком достаточно легкомысленным, но неглупым, прекрасно разбирался в людях и умел хранить тайны.
Она оставила авто на крыше ресторана, а сама спустилась вниз. Через стеклянную стену она сразу же увидела знакомых, сидевших на веранде ресторана.
- О, еще одна! – приветствовал ее Ир Ствил, иворийский посол. – Крэлли и тебя нашел?
- Кстати, а где он сам? – спросила Ватерлоо, усаживаясь за столик.
Действительно, Крэлли не было. Присутствовали: архэллянка О-Ло, ивориец Ир Ствил, стеониец Фаллер Джу-Р?Ир, друиряне Нет-Виара и Эл-Шоур, эбониец Стивен Рубен, аресиец Лет Аре-Лей, эксальдийка Нада, Э?Ль Фана с К?Ээлм и ризденец Джер Лиззи – всего десять человек, не считая Ватерлоо.
- Что тебе заказать? – спросил Лиззи.
- Что хочешь.
- Ты расстроена? – спросила О-Ло, внимательно глядя на нее черными, как бездна, глазами.
Архэлляне не умеют говорить. С людьми они общаются телепатически (а рот у них служит исключительно для приема пищи). Причем мысли читать они не умеют – вернее, умеют, но только у представителей собственной расы. Реплики остальных они воспринимают также, как и все другие звуки: уши у них для этого есть.
С О-Ло Ватерлоо дружила уже давно. Как и Агенна, архэллянка совмещала работы в посольстве и Межзвездном Сенате и карьеру адвоката. Им частенько приходилось встречаться в здании Суда, а несколько дел, которые им пришлось вести вместе, сдружили их еще больше.
- Все из-за этой новой цивилизации? – спросила Нет-Виара.
- Господи, Ватерлоо, неужели ты думаешь, что это только твоя ошибка? – воскликнул Рубен, председательствовавший сегодня утром на заседании Лиги. – Мы все были слишком самонадеянны – и вот, что мы получили. Мы все – не только Фиола!
- Действительно, - поддержал его Джу-Р?Ир. – Вся наша история – это история войн. И все, что мы сейчас имеем: стабильность, Лига, наши права – все это результат тех уроков, что мы вынесли из нашего прошлого. Нам слишком много пришлось пережить, прежде чем мы стали такими, какие мы есть сейчас.
- И ты предлагаешь нам сначала повоевать с Нуэллой? – с иронией спросила О-Ло.
- Нет, конечно. Просто я хочу сказать, что планета, которая не прошла через то, что прошли наши миры, не может моментально усвоить все те принципы, которые нам с вами кажутся безусловными.
- Да, как объяснить им, что мы представляем не наш мир в Лиге, а Лигу в парламентах наших миров? – сказала Э'Ль Фана. – Этому нужно учить. Они должны больше узнать о нас, а мы – о них.
- Неплохо было бы послать туда наблюдателя, - заметил Рубен.
- Самое интересное, я так и не смогла ей ничего объяснить. Она не поняла меня, будто мы на разных языках говорили.
- Разочарование, конечно, сильное, - сказал Аре-Лей. – Мы все были окрылены: вот, наконец-то нашлась планета, которая вступит в Лигу без войны и крови. А оказалось...
- А оказалось, мы ее принять не можем, - сказала О-Ло. – Парадокс, вам не кажется?
- Ваш Король, кажется, поспешил породниться с ними? – спросил Эл-Шоур.
- Это называется не "породниться", - ответила Ватерлоо. – У нас говорят: "сбагрить с рук паршивую овцу". Сестра Короля была одержима идей выйти замуж за принца, а тут подвернулся подходящий. Без имени, правда, только с титулом, зато полная совместимость рас, власть, богатство. Девочка и клюнула.
На некоторое время за столом воцарилось тишина. Воспоминания об утреннем заседании у всех были неприятные – Ватерлоо это понимала. Но огорчил ее вовсе не провал Нуэллы в Лиге. Все дело было в том, что ей почему-то отказала ее потрясающая способность разбираться в людях. Она достаточно долго общалась с Алисой Дмитр, и она должна была заметить, что девушка не понимает, не разбирается еще в законах, принципах и традициях Лиги. Что нужно больше времени, чтобы Нуэлла привыкла к другим мирам, другим расам. Ватерлоо должна была понять – но не поняла.
- Наконец-то. Дир Крэлли соизволил приехать, - сказала Нада.
Действительно, к ним шел Дир Крэлли в сопровождении Лейры Малла, возглавлявшей посольство Центавра, Энги Уви, посла Бэдлина (его отец, Энги Кр, держал детективное агенство, с которым Ватерлоо и Алексин обычно сотрудничали) и Тейрела Фай-Кэр. Последний был частным сыщиком, и пару раз он оказывал услуги агентству Ватерлоо.
- Отлично, - сказал Дир Крэлли. – Все в сборе.
- Все? – удивился Лиззи.
- Все, кому я доверяю, - ответил Крэлли.
Ватерлоо несколько удивило, что Крэлли, оказывается, не доверяет Виктору Грандту. Зато Ир Ствил, препротивнейший тип – он доверия заслуживает (хотя иворийцы ей вообще мало нравились. Слишком легко они отказывались от традиций своей расы).
- Итак, господа, я хочу поговорить с вами о весьма важном деле.
- Ты вляпался в очередную дурацкую историю? – спросил стеониец.
- Нет, Джу. Я хочу поговорить с вами о том, что касается нас всех. Я хочу поговорить с вами о заговоре. Мистер Фай-Кэр, прошу вас.
Детектив положил на стол тонкую кожаную папку.
- Господа, несколько месяцев назад мистер Крэлли обратился в мое агентство с просьбой о помощи…".
Он считал их персонажами собственных книг,
Он думает, не стал ли он жертвой интриг,
Он думает, не пил ли он чего-нибудь такого,
Дык, не пил, елы-палы, нет
БГ
За окном звенят трамваи,
Они железные, они пугают нас,
Только гномики – они плевали,
Они не ваши, им не до вас.
П. Кашин
Остановка третья. Просто остановка
Говорят, что опоздать во сне на поезд, согласно теории дедки Фрейда, – значит, избавиться от страха смерти. Интересно, трамвай = поезд? И что же тогда значит – сесть на поезд/на трамвай?
Как бы там ни было, я сотни раз опаздывала на трамвай во сне и сотни тысяч раз успевала. В этом есть какой-то особый кайф – трамваи. Город скользит за окном. Ночь – вечер – просто пасмурно. Когда-то я любила, когда пасмурно… Бывает и день, бывает и солнце – но много реже. Именно в трамвае или на трамвайной остановке особенно ясно понимаешь, что ты – в чужом мире. Даже если до этого реальность казалась такой родной и единственно верной.
Чаще всего трамваи ходят во сне другими маршрутами, по другим улицам. И никогда не знаешь, куда он привезет тебя на этот раз, где у него конечная остановка.
Трамвай идет в "Чайку" - не сворачивает налево или направо на Терешковой, а идет прямо. И только там, дальше, за лицеем и магазином спорттоваров, поворачивает налево, чтобы везти пассажиров в несуществующий район одноэтажных домов за белыми оградками из бетонных плит. Туда, где улицы всегда пусты. Где всегда светит солнце, и потому там немного страшно.
Трамвай может довезти до Москвы, но вот привезет ли он обратно…
Трамвай проходит сквозь измерения также легко, как игла через ткань. В моем мире, в том, где я живу сейчас, происходит примерно то же самое. Если едешь с одного конца
Князь, снова твой день рождения. Год с тех пор, как я писала
об этом в 1998. Год – и всего лишь чуть побольше одной
тетради. Восьмая глава из двадцати одной. Чуть больше
трети книги. Вот.
города на другой, глядя в окно на чужие дома и чужие улицы, то постепенно погружаешься то ли в сон, то ли в транс. Кажется – еще немного и откроется переход в другой Мир. Но это только кажется... А кстати...
Когда едешь в трамвае, стоя у открытой двери в кабину
водителя, и смотришь через лобовое стекло, дорога
открывается тебе несколько иной, нежели когда смотришь в
боковое окно, или идешь по тротуару, или едешь на машине.
Она ничем не ограничена, ничем не сдержана, она словно
стрела, летящая вперед и не знающая преград. Ты смотришь
на нее немного сверху, и кажется, будто летишь над этой
дорогой, все набирая и набирая скорость.
Когда смотришь в боковое стекло или идешь по тротуару,
глазея по сторонам, ты видишь две стены: дома и деревья,
которые движутся мимо тебя, а ты, кажется, стоишь на
месте.
Хотя и через лобовое стекло трамвая, и через окно ты
видишь одни и те же предметы.
Машина же – слишком низко, ты видишь только задницу
идущего впереди автомобиля.
Так что любая истина относительна. И зависит от того, с
какой стороны на нее смотришь.
***
Иногда очень трудно быть тенью.
***
Иногда вообще очень трудно быть.
Остановка четвертая. Псевдо-Тверь. И попытка угона
Солнечным летним днем трамвай останавливается в какой-то точке проспекта Победы. И вот тут-то в салон входит какой-то человек, распахивает дверцу в кабину водителя и наводит на него (на нее, то есть) пистолет. Далее следует приказ закрыть двери и ехать вперед. Ситуация нелепая. Трамвай стоит на месте. Вероятно, водитель, как и пассажиры, пытается понять, куда можно угнать трамвай?
Неожиданно даже для себя я поднимаюсь с кресла и иду к кабине водителя. Потому что здесь я знаю этого человека (и не только здесь. Но я не понимаю, что я сплю; я думаю, что я в своей реальности). И я говорю ему, как все это глупо - угонять трамвай, дальше города ему все равно не уехать, а как же жена (я училась с ней вместе)? дети (двое)? Но добилась я только того, что он выпустил остальных пассажиров. И трамвай наконец-то тронулся (не в смысле – сошел с ума, а просто поехал вперед).
Он сказал мне, что это своего рода протест. Что он устал от этой беспросветной жизни, от сознания того, что его работа не приносит ему никакого удовлетворения: ни морального, ни материального. Он устал от страха за свою семью и за себя – он был не русским. Устал от ненависти, переполняющей эту страну.
- Да, но твой поступок ничего не изменит, - говорю ему я. – Никто не поймет, что это протест. Тебя объявят сумасшедшим – в лучшем случае. Или преступником. И все остальные будут думать именно так. Представь, что будут чувствовать твои дети, твоя жена. Ты хочешь, чтобы на них показывали пальцем, как на семью преступника?
Я не знаю, каким образом, но мне все-таки удалось его уговорить. Он приказал остановить трамвай на предпоследней остановке возле домика ТТУ. Сразу за ним начинался пригородный лесок, который я хорошо знала. Туда-то мы и направились, почти бегом, пока не опомнилась женщина-водитель.
Некоторое время мы пробирались вглубь леса сквозь густые заросли кустарника, пока, наконец, не вышли на берег реки. Эта река, надо сказать, весьма странная. Ее крутой, почти отвесный берег сплошь зарос кустами, деревьями, высокой травой. Дальше, до самой воды тянется довольно широкая полоса, покрытая травой;
иногда она песчаная, полоса эта...
кусты (ива, кажется) скрывают реку. А странность ее заключается в том, что течет она по прямой линии, не сворачивая и не изгибаясь, будто русло ее – не природное творение. Река очень узкая, метра два-три шириной, но глубокая; я знаю, что здесь есть брод – там река засыпана песком так, что остался лишь узенький ручеек, перешагнуть который не составляет труда. Противоположный берег реки – пологий, и лес начинается почти у самой воды...
не всегда...
Где-то на нашем берегу, почти посередине его крутого склона есть заброшенный павильон, киоск то есть.
интересно, почему я решила, что кроме меня об
этом киоске никто не знает?
Туда я и привела горе-угонщика: он согласился там спрятаться на некоторое время.
Оставив моего знакомого в павильоне, я перешла через реку и через лес вышла на остановку (но не на ту, откуда мы пришли). Там спокойно села на трамвай и поехала к его жене: предупредить о том, что устроил ее муж и где он сейчас находится.
В течение нескольких дней мы по очереди носили ему еду. Кажется, мы все поверили в то, что все обошлось. До некоторых пор так и было.
Я вышла на нужной остановке и через лес направилась к реке. Со мной была огромная дорожная сумка с разнообразными свертками и термосами. Вещь страшно неудобная, особенно в зоне русского леса.
Еще из лесу я увидела где-то далеко между деревьями огни милицейских мигалок. Подойдя ближе, я увидела кучу машин на том берегу и вооруженных людей, спрятавшихся за ними. Все они держали на прицеле старый киоск.
Я хотела выйти из леса, сказать им, что все это – сплошное недоразумение, что человек, спрятавшийся в киоске не преступник. Но кто-то схватил меня за руку, едва я сделала шаг вперед. Я обернулась и увидела Князя.
- Отпусти меня, кретин! – крикнула я.
- Ты туда не пойдешь, - сказал он спокойно.
- Еще как пойду! Там мой друг, ему надо помочь.
- Ты не сможешь помочь ему.
- Да откуда ты это знаешь?! Пусти меня, черт возьми, - я попыталась вырваться, но он еще крепче сжал мою руку.
- Я не уверен, что ты родилась для того, чтобы погибнуть здесь. Если это случится, представь, что тогда будет в твоем мире.
- Ерунда. Это – мой мир!
- Ты уверена?
- Что за глупость, Князь? Конечно, это мой мир. Здесь мой дом, надо сесть на "шестерку", следующая после Гагарина – моя остановка… Потом дворами – к моему дому. Минут пять медленным шагом.
- Ты уверена, что здесь есть площадь Гагарина?
Я уставилась на него в недоумении. Есть, конечно же!… Или нет? Я ясно представляла себе это владение Саурона: низкое небо, ДК "Химволокно", огромная площадь. Я точно знала, что такая площадь существует, но я не помнила, чтобы я проезжала ее ЗДЕСЬ!
- Нет? – нерешительно спрашиваю я.
Он покачал головой.
- Но почему же я все так хорошо помню? Как училась вместе с его женой, их свадьбу, рождение детей… И они меня знают!
- Это временное явление. Причуды сознания. Ты же знаешь, в Мирах такое часто случается. Ты уйдешь – и эти люди забудут тебя, ты сотрешься из их памяти, будто тебя и не было. Впрочем, тебя в этом мире действительно нет.
- Кто тебя послал?
- Никто. Я же могу кое-что предвидеть.
Я посмотрела за реку. Там ничего не изменилось, только кто-то кричал что-то в мегафон.
- А что будет с ним?
- Я не знаю. Но мы ничем не сможем помочь ему, потому что нас здесь не должно быть.
- А умереть здесь можем?
- Запросто, - он помолчал немного. – Ты же знаешь, мы не всегда можем поступать так, как велит нам наше сердце.
- Как ты думаешь, для чего все это было нужно? Чтобы проверить меня, да?
- Как говорил любимый герой твоей сестры, мы каждый день себя испытываем.
Он взял у меня сумку и поставил ее под куст.
- Думаю, это нам больше не понадобится.
И мы вернулись на остановку. Князь закурил.
- Послушай, почему все так?
Он смотрел вдаль, туда, где на горизонте показалась черная точка трамвая.
- Почему? У меня, конечно, есть гипотеза. Я думаю, что реально изменить мы можем только то, что подчиняется законам, созданным нами. Здесь, в этом Мире, законы другие, мы не имеем к ним никакого отношения и потому бессильны.
- Да, но в других – можем!
- Иногда. И в этом случае мы почти боги. Мы тоже причастны к сотворению того Мира, который можем изменить.
- А к сотворению собственной реальности мы не причастны и изменить ее не можем. Железная логика. Как у Петра Сергеевича.
Трамвай рос, приближаясь к нам. Князь швырнул окурок в урну.
- Когда-нибудь ты привыкнешь, - сказал он.
Трамвай остановился.
- Это наш? – спросила я Князя.
- Да.
И мы поднялись в салон.
Поставлю ноги на холодные рельсы,
Руками схвачусь за хвост трамвая.
Буду четвертым вагоном,
Держащим путь в край умершего снега.
Ты перестанешь смеяться и ляжешь на шпалы,
Чтобы губами коснуться моих немеющих ног.
Из нас получится отличный дуэт,
Наша партия – трубный зов смерти для самоубийц.
Если хочешь остаться живой -
Сейчас же проснись!
Е. Чикишев
Остановка пятая. Маленький человечек
Не знаю, почему это пришло мне в голову. Изначально это не планировалось вообще-то. Но вот пришло, и надо написать об этом.
"Маленький человек", воспетый в литературе (в классической русской особенно), в XX веке весьма изменился.
Современный Акакий Акакиевич сейчас не даст безропотно снять с себя шинель. У него в кармане всегда имеется пушка (а дома – лицензия на ношение оружия). Он убьет любого, кто попытается отнять у него его сокровище. Маленький человек стал Горлумом. Особенно это заметно в Америке. Настолько очевидно, что мимо этого явления не смог пройти американский кинематограф. Помните, в "Изгоях" Копполы хозяин магазина стреляет в героя Мэтта Диллона, когда тот пытается его ограбить. За несколько долларов стреляет в мальчишку с игрушечным пистолетом (герою Диллона, кажется, лет шестнадцать). Не думаю, что потом его будут мучить угрызения совести. То же самое – в одной из серий "ER", там, где играл Эван Макгрегор. Ситуация почти один к одному. Только в этот раз грабителей двое, и один из них убивает владельца магазина, защищая свою жизнь. Нет, тут все понятно, старику было жаль честно заработанных денег. Но он должен был прежде всего подумать не об этом. О жизни. О своей собственной, о жизни своей жены, о жизни этих двух парней, которых он вынудил стрелять. Он не подумал и получил свою пулю. И стал убийцей тоже. Тот парень, что застрелил его, был убит полицейским при попытке к бегству. Герой Макгрегора сам спровоцировал полицейских открыть по нему огонь – это было чистой воды самоубийство, потому что сознание того, что он лишил жизни этого старика, было для него невыносимо...
В "Бешенных псах" женщина без всякого предупреждения стреляет в героя Тима Рота, когда тот пытался угнать у нее машину. Зачем? Машина наверняка была застрахована. Я не могу этого понять. Вор – не убийца.
Нет, я вовсе не призываю к покорности и смирению; я не призываю безропотно отдавать грабителю то, что он пожелает. Но иногда стоит задуматься о том, что важнее: вещь или жизнь, не важно, наша собственная жизнь или жизнь другого человека.
У нас в России все несколько иначе. У нас есть две категории Акакиев Акакиевичей. Одна их разновидность похожа до безумия на персонаж Гоголя, только еще более забитая и сонная. Им тоже надо долго копить на шинель, отказывая себе в самом необходимом ради кристальной мечты. Вот только теперь жизнь подкидывает им не грабителей, а очередной финансовый кризис государственного масштаба, и на все накопления современного Акакия Акакиевича теперь не то что шинель, буханку хлеба не купишь.
Другая категория – нечто похожее на американскую модель. Тоже бесправная и забитая. Но попробуй что-нибудь отними у них! Нет, стрелять они не будут, просто соберутся толпой и набьют морду нахалу – и все дела, не разбираясь…
И чего ради мы тогда живем?
Наверно, я выгляжу скверно
В этом пальто...
Г. Вяткин
Остановка шестая. Ссора
Все начинается абсолютно внезапно, из ничего, из странной уверенности в ненадежности окружающего мира. Зачем? Почему? Почему, сталкиваясь с чем-то, что мы не можем объяснить, мы чувствуем себя обманутыми, несчастными, почему мы не задумываемся над тем, что наша подозрительность причиняет нам боли больше, чем все те, кто окружает нас. Мы сами делаем себе больно, чаще всего – именно мы сами. А виним в этом тех, кого любим.
Скажите мне, что я не права.
Он уехал в Москву. Келпи выехал раньше, автобусом, у него были какие-то дела в столице.
Часа через три, буквально минут за двадцать до начала раздался звонок, и телефон голосом Ухти-Тухти спросил: "Где Дым?". Я сказала, что он уехал еще днем, так что, по идее, уже должен быть в Москве. Трубка чертыхнулась. Потом извинилась и спросила: "Он не говорил, может, он к кому заехать собирался?". Нет. Ничего он не говорил. "Неужели опять начинается?" – риторически спросила трубка. Пообещав, что позвонит, если Дым появится, она отключилось.
Это было мерзко. Что я могла подумать? Не знаю, почему, но у меня было только два варианта: что-то случилось и другая женщина. И раз молчит сердце, значит – другая женщина. Или жена. Формально он все еще женат…
Телефон молчал. Спустя, наверное, час я решила сама позвонить в клуб – не Дыму на мобильник, а именно в клуб, прикинувшись потенциальным посетителем. Оказалось, концерт только что начался, и группа в полном составе уже на сцене.
Он не позвонил. Он просто проигнорировал меня. Конечно, Ухти-Тухти могла и не сказать ему, что я просила позвонить, но ведь наверняка сказала, что звонила домой, мне. Мог бы догадаться, как нормальный человек реагирует на такие звонки. Просто позвонить и сказать: со мной все в порядке, я жив. Мне ведь больше и не надо, пусть – другая женщина, главное, что с ним все в порядке. Но он не позвонил.
Нет, о мести я, наверное, не думала. Просто почему-то… все вокруг стало противно… все, что раньше было его знаком, все, что раньше говорило мне: Дым скоро приедет. Все: комбики, пульт, одежда, запах мужского парфюма, пачка "Captain black" на журнальном столике...
И я просто решила уйти. Нет, я, конечно, оставила ему записку, а то приедет и будет удивляться: какой-такой павлин-мавлин?
"Ты должен был позвонить. Мне все равно, где ты был, и лучше бы твой директор не звонила мне, лучше бы я ничего не знала. Но раз уж ей пришло в голову искать тебя дома, ты должен был мне позвонить. Если тебе все равно, что я чувствую, если ты думаешь, что я не волнуюсь за тебя, за то, где ты, что с тобой, - значит, тебе все равно и где я теперь".
Наверное, ночью у Пентагона – одно из самых страшных мест в городе. За оградой базара собираются пьяные компании, иногда их заносит и во двор дома. Стараясь идти как можно тише, я выбралась сначала на Склизкова, оттуда – на Орджоникидзе. Освещенная желтыми фонарями улица была пуста. Ни людей, ни машин, от страшных снов ее отличало только одно – яркий ослепительный свет, разгонявший ночную темноту. Дальше, в сторону Терешки было темнее, особенно там, где начиналась ограда шестой больницы.
Наверное, если бы пустые улицы ночного города не внушали такого всепоглощающего, панического ужаса, я бы, может быть, и вернулась, и как-нибудь смирилась бы с обидой, но страх заставлял меня быть упрямой. Я даже думала: вот наткнусь сейчас на какого-нибудь маньяка или просто наркомана, он убьет меня, и вот тогда Дым пожалеет, что вел себя так со мной! Я не знаю, почему обида лишает собственную жизнь всякой ценности, затмевает все другие чувства, почему я, обиженная на Дыма, совершенно не думала о том, что будет с мамой, если я действительно наткнусь на маньяка.
На Терешковой я немного успокоилась. Там все еще работали маленькие круглосуточные магазинчики, случайные прохожие шли по освещенным фонарями заснеженным тротуарам, иногда проезжали машины и рассасывались где-то в темноте. Я остановилась под фонарем, достала телефон и нашла в книжке единственный по- настоящему спасительный номер.
Через двадцать минут из ниоткуда на улице материализовалась потрепанная "копейка", обычный для Князя транспорт перемещения во времени и пространстве.
В реальности же Князь ездит на джипе.
Дверца открылась, и я села в такой теплый после морозной улицы салон.
Дом был новый, подъезды с домофонами. Князь уверенно достал ключ, и мы вошли внутрь. Квартира на пятом этаже, непривычный запах чужого дома, тишина и темнота. Князь включил свет.
- А ничего, что я тут поживу? – спрашиваю я нерешительно.
- Все нормально, хозяева не будут против.
- А они сами где?
- В Германии.
- Слушай, а не случится так, что они вернутся, а я тут живу?
- Неделю можешь жить спокойно, а там что-нибудь придумаем.
- Ты не спросишь, почему я ...
- Не спрошу, - перебил меня Князь. – Не хочу быть третейским судьей между вами. Я люблю и тебя, и Дыма, и мне не хочется принимать сейчас чью-то сторону.
- Понятно.
Князь протянул мне ключи.
- Ладно, располагайся. Не забывай ключи.
Да уж, тут забудешь.
Князь достал бумажник.
- Деньги у тебя есть?
Я пожала плечами.
- Не знаю, рублей триста, кажется, есть.
Князь отсчитал несколько бумажек.
- Держи, понадобятся еще – звони.
Абсолютно механически я отметила, что придется спать в линзах: ни раствор, ни контейнеры я с собой не взяла.
Да сна и не было. Где-то в пятом часу – не во сне и не наяву – я увидела, как в город въезжает белая иномарка. И мое сознание словно разделилось: я видела одновременно и то, как есть, и то, как могло быть.
|
На звонок никто не ответил, и ему пришлось искать ключ по всем карманам. Дверь открылась, и его встретила тишина – мертвая, настороженная тишина пустой квартиры, будто вещи замерли в испуге: "Ой, а кто это пришел?". - Малыш! – позвал он. – Леночка, я вернулся. Пусто. Никто ему не ответил. Он включил свет в гостиной и увидел мою записку. |
Он целует меня, красивый, улыбающийся, теплый. Прижавшись к нему всем телом, я с притворной строгостью выговариваю ему за то, что он снова ехал ночью, а дороги такие скользкие... Дым не дает мне договорить, целует меня и только после: - Малыш, просто очень хотелось тебя увидеть побыстрее. Я не позвонил, прости... - Да ничего, главное – ты со мной! |
Боже! Как я хочу к Дыму.
На какое-то мгновение, словно ножом резанули, я почувствовала, как ему больно – он прочел записку.
- Мне тоже больно! – сказала я вслух. – Не меньше. А, может, и больнее, чем тебе…
Но это не сработало и легче не стало.
Не стало.
Это было, наверное, что-то сродни ломке – только не на физическом уровне. Если человек – это душа, разум и тело… Мое тело тосковало по его телу, по его ласковым прикосновениям, по нежным поцелуям, по его силе. На душе было пусто и мерзко, потому что нет ничего хуже, чем причинить боль человеку, которого любишь больше жизни и который также любит тебя. Я снова не дала ему возможности объясниться… Ну, а разум... Разуму нужно было основание... Знаете, Дым со всеми его истериками и депрессиями все равно был основанием моей жизни… это как плавучий остров: его носит по океану, но он все равно твердь, он все равно земля...
Меня тянуло к нему до паники – вот сейчас бросай все и беги! Я чувствовала, я знала: он зовет меня. Но дело было и не в нем даже… Я не могла даже открыть кошелек – с фотографии на меня смотрели эти волшебные карие глаза, по-собачьи печальные, и взгляд словно говорил: "Иди ко мне!". Все во мне протестовало против изоляции – и только упрямство говорило: сиди и никого не слушай, он должен быть наказан.
Но наказывала я только себя. Все эти дни без Дыма… Стоило только на секунду закрыть глаза – я видела его. В любую минуту я могла увидеть, где он: мечется ли по знакомым или курит сигарету за сигаретой, мрачно уставившись на телефон.
Прошло воскресенье, и чем дальше тем больше я понимала, что тону, что если не случится чего-то… мне будет уже не вернуться... Но сделать первый шаг я не могла… Было стыдно... Стыдно посмотреть ему в глаза. "Здравствуй, Дымушка, я поиздевалась над тобой и вернулась". Здорово, черт побери...
На работу я пошла в камуфляже. Два часа потратила на то, чтобы превратить себя в монстра. В шкафу я нашла черный пуховик, принадлежавший хозяйке квартиры или ее дочери – если, конечно, у хозяев была дочь, – одела очки с желтыми стеклами – тоже хозяйские, сделала загар с помощью тонального крема – получилось отвратительно, лицо сразу как-то постарело. Волосы убрала под шифоновый платок – самое то для зимы. Получилась такая выпендрежная девица неопределенного возраста – провинциальная богема, начитавшаяся модных журналов. Студенты узнали меня, только когда я поздоровалась и сняла очки и платок.
Я не знаю, как я отчитала лекции. Чуть ли не после каждой фразы мне приходилось делать приличную паузу, чтобы прогнать подступавшие слезы. В голове было только одно – Дым, Дым, Дым. Его имя было везде, оно пульсировало у меня в крови, обрывки разговоров случайных людей: студентов в университете, прохожих на улицах – складывались в его имя. Я не включала в моем убежище радио, но его голос, словно кем-то так и было задумано, звучал везде: по радио в маршрутке, из динамиков музыкального киоска, даже в магазине, куда я зашла перед лекциями. Это было безумие.
Перед уходом я выглянула в окно на лестнице – у корпуса стояла белая иномарка. Таких машин до черта в городе – но я знала, это его автомобиль.
Я снова сделала камуфляж и вышла из корпуса. Я старалась не смотреть в его сторону – но Дым смотрел на меня. Он не подошел, но пока я не завернула за угол, я каждой клеточкой своего тела чувствовала его взгляд. И больше всего на свете мне хотелось сейчас развернуться и броситься ему на шею, и целовать такие любимые ярко- карие глаза, гладко выбритые щеки, мягкие теплые губы – у всех на виду, не стесняясь…
И уходила все дальше.
В университетской библиотеке я сняла очки и шарф, зашла в туалет и стерла тональный крем. Почему-то мне было стыдно идти по городу в таком виде.
Следующая ночь прошла как и предыдущие. Сна не было. Стоило мне закрыть глаза – и я видела, словно за стеклянной стеной, своего Дыма... Я никогда столько не думала о нем... И не плакала столько...
Утром я подумала, что стоит, наверное, купить что-нибудь поесть. Еды в квартире, естественно не было – только чай и яблоки, которые купил по дороге Князь. Что еще он мог купить, действительно...
Это ведь не дело – питаться только чаем и яблоками…
Я вышла на улицу – в своей обычной одежде. И на работу пойду в ней, будь что будет...
Все вокруг казалось сном. Раньше мне часто снилось, что мы живем в других квартирах, в других районах города… Такие сны были забавными и оставляли после себя странное ощущение нереальности реальности... Мне пришлось долго привыкать к Дому, еще дольше – к съемной квартире в Пентагоне, впрочем, к ней я еще не привыкла, наверное... Теперь вот – эта...
В кармане куртки я нащупала какую-то картонку. Таксофонная карточка, одна сторона использована... В сумке был мобильник, но я почему-то забыла про него...
Упрямство спряталось куда-то... Словно на мне были сапоги-самоходы – я подошла к таксофону, сняла трубку и услышала мерные гудки. Вставила карточку до упора, набрала номер... Когда снимут трубку, нужно только нажать рычажок...
Трубку сняли мгновенно.
- Алло! – услышала я такой родной голос.
Мой большой палец лежал на рычажке, но нажать его – словно спустить курок, когда дуло нацелено в лоб.
- Леночка? Леночка, малыш, это ты? Не молчи, слышишь, скажи хоть что-нибудь! Леночка, девочка моя, прости меня, слышишь?! Я виноват, я знаю, прости меня, родная, прости! Возвращайся, я тоскую по тебе, детка. Леночка, ты слышишь меня? Ну скажи хоть что-нибудь!
И вдруг: красная лампочка вспыхнула зеленым, я почувствовала, как что-то пробило картон, и еще не успев даже понять, что нажала на рычажок, я произнесла в трубку:
- Дымушка...
- Леночка! – он явно обрадовался. – Господи, малыш, где ты? Скажи, я сейчас приеду за тобой! Малыш? Малыш, ты слышишь меня? Не уходи никуда, я приеду сейчас!
Я положила трубку. Зачем? Понимая, что не смогу сделать ни шага, я уткнулась лбом в стеклянную стенку таксофона.
- Девушка? Девушка, вам плохо?
Какой-то старичок тронул меня за плечо.
Пробормотав что-то маловразумительное, я вытерла слезы, стараясь не размазать тушь, и пошла прочь. На остановке достала зеркальце, немного привела себя в порядок.
Это был последний шанс? Или я просто придумываю себе тупик, а тупика на самом деле нет?
В магазине неподалеку я купила себе парочку творожков и кукурузные хлопья – все остальное вызывало тошноту.
Таксофон, откуда я звонила, находился на другом конце улицы, наискосок от продуктового. И когда я вышла из магазина, я увидела там припаркованную белую иномарку и рядом с таксофоном – знакомую фигуру в черном, длинные волосы стянуты резинкой в хвост, куртка по обыкновению расстегнута… Он говорил с кем-то – и черт побери, кажется, это был тот участливый старичок. "Вы не видели девушку? Она звонила отсюда. Маленькая блондинка в красной меховой куртке с капюшоном?" – "Как же, как же, видел…".
Как может человек, чужой в этом городе, за двадцать минут найти тот самый таксофон?
Я увидела, как Дым повернул голову в мою сторону, и, резко развернувшись, чуть не столкнувшись с какой-то женщиной, я бросилась за угол магазина, в спасительный лабиринт дворов.
Спустя минут двадцать я решила-таки прекратить блуждание по дворам и вышла на улицу. Машины у таксофона не было, и путь назад, в убежище, был свободен.
Шедший мне навстречу бомжеватого вида подросток вдруг нагнулся и поднял зачем-то пробку от "Балтики".
Пробку от "Балтики".
Память сказала Нелькиным голосом: "Представляешь, до Горбушки шесть часов ехали. На въезде часа три, наверное, в пробке стояли. Когда приехали, концерт уже начался".
Представилось: пробка на въезде в Москву, Дым нервничает, хватает телефон – и бац! – аккумулятор сел, сколько раз так уже было! Бедная Ухти-Тухти бегает по клубу: где Дым? какого черта? концерт через двадцать минут! Ну, а пробкам-то что за дело?
Боже, какая я дура! А что если он звонил – после концерта? А я уже сбежала? Что он подумал?!
Дура, дура, тысячу раз дура! Надо домой, быстрее, только заберу оставшиеся в квартире вещи…
Я влетела в прихожую и остолбенела. Прислонившись спиной к косяку двери в гостиную, стоял Дым и смотрел на меня, улыбаясь своей обычной, удивительно ласковой улыбкой.
- Привет, малыш! – сказал он. – Я за тобой.
Бумс! – сумка, которую я перестала придерживать, соскользнула с моего плеча по шелковому меху куртки и шмякнулась на пол. Это не я ее уронила, она сама сбежала… Эффектно, как в кино...
И абсолютно не в состоянии придумать, что сказать ему сейчас – а что-то ведь надо сказать, но что? извини, пожалуйста, я дура? – я совершенно беспомощно повторяю фразу из записки...
- Ты должен был позвонить...
- Я знаю, малыш, я звонил. После концерта. Но никто не взял трубку. Прости, что так получилось...
Я вздохнула поглубже, чтобы не расплакаться.
- Ты попал в пробку?
- Откуда ты знаешь? – удивился Дым.
- Сейчас подумала… Самое разумное объяснение…
- Да. И как назло, забыл аккумулятор у мобильника подзарядить. Я когда приехал в клуб... Понимаешь, мне никто не сказал, что тебе звонили, времени не было. Я только переоделся – и бегом на сцену. А уже потом выяснилось... Я сразу же стал тебе звонить – но никто трубку не взял. Вот... Ты, наверное, уже ушла? Детка, ты простила меня? Ты вернешься?
Его присутствие... Карие глаза смотрят так ласково... И мне хочется прижаться к нему, почувствовать его так близко, как только возможно...
- Дымушка... А ты простишь меня за то, что я такая дура?
- Господи, малыш, конечно, конечно.
И он наконец обнимает меня. Боже мой, как же мне не хватало его, его рук, его объятий...
Но я высвобождаюсь из его рук.
- Подожди, не так...
Мне мешает куртка, и я снимаю ее, и теперь я снова могу чувствовать его тело всем своим телом. Я прижимаюсь к его груди, обхватив его руками под расстегнутой кожаной курткой, прижимаюсь так крепко, как только могу, вдыхая такой до боли знакомый запах сигарет, "212 for men", немного – бензина… запах моего мужчины.
Дым обнимает меня, гладит по голове, по спине.
- Ну, глупенькая, разве так можно? Что же ты делаешь… с собой, со мной? Разве так можно? – спрашивает он ласково.
- Спасибо...
- За что? – спрашивает он удивленно.
- За то, что ты пришел за мной... Я не знаю, почему так, я понимаю, что веду себя как дура, но сама я не могла вернуться, словно стена какая-то, которую мне одной не пробить... Спасибо, что приехал, что не сердишься...
- Знаешь, - говорит Дым, - у меня, когда я домой приехал, возникло странное чувство. Ну, по отношению... к твоему поступку. Дети иногда, совсем маленькие дети, обижаются на родителей и уходят из дома. Думают, что так родителей проучат... И теряются в городе... А когда их находят, они сами себя уже достаточно наказали, они же потом понимают, что не знают, куда идти, думают, что больше никогда папу с мамой не увидят... И они уже сами настолько напугались, что наказывать их – только хуже сделаешь... И вот у меня почему-то такое чувство возникло... что ты – как такой ребенок, особенно когда ты позвонила... И устраивать тебе сейчас скандал – это слишком жестоко, я думаю... Когда я сюда ехал, единственное, что мне было нужно, – это чтобы ты ко мне вернулась.
- Дым, а если бы я у тебя в руках змеей обернулась?
- Как это?
- Ну, как в сказках бывает: находит герой героиню, а она у него в руках змеей оборачивается. И ему нужно удержать ее, чтобы она к нему вернулась... Ты удержал бы?
Дым засмеялся.
- Удержал бы. Конечно. Иначе и быть не может.
Приподняв мое лицо за подбородок, он поцеловал меня в губы.
- Ну, детка, давай собирайся и поедем домой.
Машину Дым припарковал в соседнем дворе, чтобы я, подходя к дому, не увидела знакомую машину и не сбежала снова.
По дороге нам снова встретился старичок, тот самый, из таксофона. Увидев нас, он заулыбался:
- Я вижу, вы нашли свою жену? – весело спросил старичок у Дымки.
Слово "жена" почему-то не разозлило меня на этот раз. Жена так жена, как ему больше нравится…
- Нашел, - сказал Дым и прижал меня к себе.
- Не теряйтесь больше, - старичок посмотрел на меня.
- Не потеряется, - заверил его Дым. – Я этого больше не допущу.
- Вот-вот, а то такая красивая пара…
Какой-то странный старичок, словно сбежал из Ольгиных снов. В машине я сообщила об этом Дыму.
- Ты не обиделась? – спросил он виновато.
- На что?
- На то, что я тебя женой назвал… Я просто подумал, что глупо как-то по- другому...
- Ты замечательный, Дымушка, - я прижалась к его плечу. – Ты самый лучший человек на свете, правда...
И почти физически почувствовала, как обрадовали его мои слова.
Дома меня ждал сюрприз – Дым не может без таких сюрпризов.
В гостиной был накрыт стол. Свечи, цветы в вазе, вино, хрустальные бокалы, аккуратно – даже у меня так не получится – нарезанный сыр, такой, как я люблю, разные закуски – кажется, он скупил половину Патэрсона.
Дым подошел, обнял меня со спины, поцеловал в шею.
- Дым, ты уникальный человек, - сказала я, поглаживая его теплые мягкие ладони.
- Правда? – Дым снова поцеловал меня.
- Ни один другой мужчина на свете не стал бы устраивать романтический ужин для девушки, которая совершает подобные демарши.
Дым хихикнул.
- А это и не романтический ужин. Ужинают обычно вечером. А сейчас день, поэтому у нас будет романтический обед. Мы задернем шторы и зажжем свечи...
Засмеявшись, я развернулась в кольце его рук, обняла его.
- Нет, ты правда удивительный человек, - сказал я, глядя ему в глаза. – Самый замечательный человек на свете. Самый-самый-самый!
Он тоже засмеялся:
- Малыш, ты с такой уверенностью говоришь, что я самый замечательный, что, кажется, я скоро возгоржусь...
- Ну и гордись, ты это заслужил. Потому что ты действительно самый замечательный мужчина на свете.
И он действительно задернул шторы и зажег свечи. Получился легкий, полупрозрачный сумрак, и пламя свечей казалось не таким ярким, как в темноте. Дым разлил по бокалам вино...
Но вместо того, чтобы сесть в кресло напротив, Дым пристраивается на подлокотнике моего кресла.
И романтического обеда не получается. Когда он рядом, когда он обнимает меня, я не могу думать ни о чем, только о нем. И после первого тоста я ставлю бокал на стол, беру его за руку и прижимаюсь лицом к его ладони. И не надо ничего говорить.
Дым ложится на спину, подсовывает руку мне под плечи, привлекая меня к себе. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаюсь к нему. Тело еще не покинула приятная истома, что остается после секса, и пережитое наслаждение еще медленно угасает, растворяется, уступая место ленивой расслабленности.
- Знаешь, Ленусь, - говорит Дым негромко, - все эти дни мне так не хватало… не секса даже, наверное… а просто твоего присутствия рядом. Просто… обычных прикосновений... Вот когда, например, я работаю, а ты приходишь, приносишь мне бутерброды и кофе, а потом, уходя, просто проводишь рукой по моей спине... Ты не представляешь, малыш, какое это блаженство...
Это действительно блаженство... Прикосновения к нему, когда рука медленно скользит по его телу, словно каждый раз заново узнавая его… заново узнавая тепло его кожи, силу, скрытую в его теле... И иногда так трудно оторваться, перестать ласкать его, перестать ощущать его реальность, через прикосновения переливающуюся в меня.
Моя ладонь, погуляв по Дымкиной груди, останавливается – и, прикасаясь к его шее, я снова кончиками пальцев чувствую, как пульсирует его жизнь. Перевернувшись на живот, я целую Дыма в шею, чтобы уже губами почувствовать его жизнь, реальность его жизни.
Кажется, теперь я начинаю понимать вампиров. И дело даже не в эротике, хотя обычный для них поцелуй в шею… они же не грубы, они ласковы, и жертва их не чувствует страха; поцелуй вампира разжигает в жертве желание, и она замирает от наслаждения, когда губы вампира касаются ее шеи. Да кто угодно, обычное дело... И я замираю, когда Дым целует меня в шею, и вместо крови по венам течет электричество.
Это все понятно, центры наслаждения, да-да, плавали, знаем.
Но совсем другое, когда сама целуешь. Нет, все-таки здесь дело не в банальном – хотя, нет, очень даже не банальном наслаждении, которое дарит поцелуй и ему, и мне. Когда я целую Дыма в шею... каждый раз... мне кажется, будто губами я ощущаю биение его жизни, прикасаюсь к сосредоточию жизнь. Не просто пульсация крови, что-то более глубокое, более… волшебное. Мы ведь не задумываемся над тем, что мы живем. Это нормально. Мы, конечно, можем умиляться на кошечек-собачек: ах, какое забавное существо, плюшевое, смешное, а ведь тоже живое, ему что-то нужно, у него ведь и мысли какие-то бывают!? Мы понимаем, что рядом с нами человек жил только тогда, когда он умирает. И вот тогда: а как это? Ведь только что... Мы только столкнувшись со смертью начинаем задумываться: а что это такое – жить? Не о смысле жизни – о сути. А потом проходит. Ощущение утраты проходит, и мы уже не думаем о том, что мы живем, а уж о том, что другие тоже живут – тем более. Обычный упрек: "я ведь тоже живой человек!" – не кажется ли вам, что фраза эта для всех лишена – не смысла – содержания? Не, ну понятно же: раз говорит – действительно, живой. Фатическая функция сообщения – и ничего больше. O-o-ps! приехали.
А тут, едва мои губы касаются его шеи, я вдруг всем моим существом – и душой, и физически – ощущаю его жизнь, словно мне раскрывается нечто сокровенное, словно через это легкое прикосновение его жизнь вливается в меня, течет через меня, становится частью меня.
Поэтому и андрогины.
Поэтому я и говорю, что понимаю вампиров. Они ведь не просто кровь, они пьют жизнь. Наверное.
- Тебе хорошо со мной? – спрашивает Дым.
Говорят, все мужчины очень любят задавать подобные вопросы. Дым точно любит.
- Безумно, - говорю я.
Приподнявшись на локте, я заглядываю ему в глаза.
- Дым, мне ужасно стыдно… за то, что сбежала от тебя…Представляю, как тебе было обидно, милый… И несмотря ни на что, ты все это для меня сделал… Дымка, я восхищаюсь тобой, правда! Прости, что я была такой глупой.
- Обидно..., - говорит Дым, вздохнув. – Может быть, я заслужил это... Обидно, когда самые близкие люди думают о тебе самое плохое. Ты ведь о другой женщине подумала? А Келпи – о загуле… Обидно, но ведь такие опасения у вас не на пустом месте возникли... Так что, я заслужил, наверное...
Я прикладываю ладонь к его губам, приказывая ему замолчать.
- Нет, Дым, все уже изменилось. Сейчас другое время и ты тоже стал немного другим. Мой поступок – это... Просто характер такой. Мне сложно доверять кому-то полностью.
Я снова ложусь, прижимаясь к нему всем телом.
- Как ты нашел меня?
- Я знаю, ты хочешь услышать, что я волшебник. Но все просто: я следил за тобой.
От университета и до дома...
- Я же загримировалась!
- Да?! – Дым снова засмеялся. – Для того, чтобы я тебя не узнал, тебе нужно переродиться… стать каким-то другим существом... Хотя, даже если ты вдруг в кошку превратишься, я все равно тебя узнаю. То есть не узнаю, наверное, а почувствую, что это ты...
- Значит, ты все равно волшебник.
- И еще... Я просто знаю, что если тебе плохо, и ты не пошла за утешением к сестре, значит, есть только один человек на свете, который мог тебя спрятать.
- Значит, Князь меня все-таки предал?
- Почему же предал. Он просто вернул все на свои места... Вернул мне тебя...
Мы чуяли друг друга через стены домов,
И снились друг другу всю ночь напролет
Наутилус
Остановка седьмая. Перекресток
Смотри, я улетаю на облаке трамвая
Искрятся его провода
"Агата Кристи"
- Эй, проснись здесь, чтобы проснуться там, - говорит Князь.
Я открываю глаза. Трамвай несется вперед; снаружи начинает темнеть и в вагоне зажгли свет; из открытых окон веет уже ночной прохладой.
- Я не сплю. Я обдумываю концепцию "маленького человека", концепцию современного Башмачкина.
- Последнее дело. Чем больше об этом думаешь, тем больше убеждаешься, что сам – точно такой же "маленький человечек". Мы всеми силами стараемся убедить всех, и себя в первую очередь, что мы более значительные персоны, почти непризнанные гении… Но на самом деле – мы все те же "маленькие человечки". От этого никуда не уйти, и это раздражает.
- Вовсе нет. "Маленький человечек" - суть массовый человек. А массовый человек – это тот, кто ничем не выделяется среди толпы и доволен своей невыделенностью. Если тебя не устраивает твоя невыделенность – ты не массовый человек. Мой билет на кандидатском по философии.
- Ты думаешь, "маленький человек" и массовый человек – одно и то же?
Князь курил, но запах сигаретного дыма не был раздражающим, что бывает только во сне. На сидении перед нами спал какой-то человек, уютно уткнувшись головой в стекло. Девушка напротив читала книгу, изредка отрываясь, чтобы посмотреть в окно, вероятно, боясь пропустить свою остановку. Однако трамвай не останавливался уже давно...
- А ты так не считаешь?
- Массовый человек максимально обезличен. Этого не скажешь об Акакие Акакиевиче.
- Да, но есть еще "человек в футляре". Это все разные стороны одного явления. Твой сосед по лестничной площадке, если узнать его поближе, может оказаться весьма примечательной личностью, как и любой другой житель Земли. Он может высказывать весьма неординарные суждения о мире, но это никоим образом не мешает ему жить по принципу "как все" или "не хуже некоторых". Он вряд ли лишен стремления к тому, чтобы у него в доме было "все как у людей" – есть такая идиома, знаешь ли, – и при этом он может почитывать весьма достойные вещи или говорить с тобой на метафизические темы.
- С этой точки зрения – мы с тобой тоже относимся к этой категории.
- Ха, ты хочешь, чтобы у тебя было "все как у других"? Я лично этого не хочу.
- Не хочешь? Иметь приличный заработок, хорошего мужа, прелестных детей, дом с садом?
- Это все хорошо, если перечисленные тобой реалии не превращают человека в своего раба. "Маленький человек" – раб реалий материального мира.
- Ага, а мы – рабы реалий мира духовного.
- Нет!
- Да. Хотя знаешь, давай прекратим этот разговор. Я не хочу с тобой спорить. Боюсь, что если это продолжится, мы так запутаемся в собственных словах – мыслях – суждениях, что потом придется приглашать психиатра.
Я вынуждена была согласиться с ним. Снаружи начинался дождь, и капли воды сквозь открытое окно влетали в салон.
- Когда нам выходить?
- Еще не скоро, - Князь посмотрел в окно. – Он знает, когда остановиться.
Капли ползли по стеклу, догоняя друг друга, сливаясь в тоненькие струйки. Отражение салона в стекле накладывалось на деревья за окном.
- Ты больше не сердишься на меня? – спросил Князь.
- Нет, - ответила я. – Я начинаю сердиться на тебя, когда ты не оправдываешь моих ожиданий. Когда слишком напоминаешь, что ты – это не Лавинин.
- У меня иногда складывается впечатление, что Лавинин – твой идеал мужчины.
- О нет! Друг – это возможно, но любить его – это же никакого терпения не хватит! Он устраивает меня как лучший мой герой, с которым я, к счастью, никогда не встречалась.
- Я вот тоже книгу решил написать.
Я повернулась к нему.
- Что? Ты?! Книгу?!!
Он пожал плечами.
- А что такого? Чем я хуже твоего Лавинина?
- О-о! Молочными чернилами на сгоревшей бумаге! Или вилами на воде!
- Ты такого невысокого мнения о моих способностях? – несколько обиженно спросил Князь.
- Да нет, дело не в этом. Просто я думаю, что ты не принадлежишь ни к одному из Миров или принадлежишь сразу им всем. Поэтому никто не сможет прочесть твою книгу. Даже я.
- А что, если, - сказал Князь задумчиво, - что если этой книгой я построю такой мир?
- И будешь там Богом?
- Богом?
- Ну да. В начале, знаешь ли, было слово... Мы все состоим из слов. И Бог тот, кто управляет словами.
- Возможно. Но, думаю, все-таки стоит попробовать. Кто знает, что получится. Кто может сказать, чем в конечном итоге обернется каждый наш шаг? Каждая пылинка – это основа бытия, а ее движение – разрушение или становление.
- Ты это где-то прочитал?
Так бывает всегда. Я жду встречи с тобой как спасения.
Потому что рядом с тобой я обрету, наконец, покой, я
перестану думать о клетке, в которую сама себя заперла; я
верю в твою силу, в твою способность защитить меня от
этого, чужого для меня, мира; я верю в то, что ты все
знаешь, что найдешь выход из любой ситуации.
Но в какой-то момент ты, встретившись со мной взглядом,
отведешь глаза, и все будет по-прежнему. Я – одна. Да и ты,
в сущности, тоже одинок, ведь тебе тоже нужен кто-то,
кто взял бы тебя за руку и повел по тропинке как ребенка.
Да и Князь – это, наверное, и не ты вовсе. Он тот, каким я
представляю тебя, когда мы не вместе, когда я просто слышу
твой голос, записанный на пленку…
И порой мне кажется, что нужно мне от тебя только это:
мечты и твой голос.
Но почему тогда перед каждой новой встречей я снова
начинаю верить, что ты – мое спасение?
Может, я ошибаюсь?
Князь протянул мне руку, помогая сойти на мокрый тротуар. Дождь уже кончился, но хулиганы-деревья при малейшем дуновении ветра стряхивали нам на головы бесчисленные капли холодной воды. Трамвай закрыл двери и исчез в густой темноте. Мы были одни на огромной площади, от которой во все стороны расходились, как лучи, узкие улицы. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела огромные, увеличенные ночью, дома, столбы, деревья на противоположной от нас стороне площади. На столбах были фонари, но они почему-то не горели. Небо было низким, без звезд и луны.
- Это небо? – спросила я. – Или потолок?
Князь не ответил. Стало еще темнее, и темнота скрыла его, словно штора, но огонек его сигареты сообщал мне, что Князь еще здесь. Но я знаю, что сигарета скоро погаснет, и он растворится в темноте, исчезнет, оставив меня одну на этом ночном перекрестке, на этой пустой площади под низким то ли небом, то ли потолком…
... Только сейчас я заметила, что на площади нет рельсов...
В вагоне было тепло,
И ночь подходил к концу,
И трамвай уже шел там,
где не было рельсов,
Выходя напрямую к кольцу.
БГ
*Примечание
Когда я пишу сценки для книги, я датирую их. И у меня ест любимые даты, например, как эта, сегодняшняя – 11.11.99. Или еще вот 9.9.99., или 9.8.98, или 20.02.2002. Это какая-то особая ирреальность в реальности, такое совпадение цифр дня, месяца и двух последних года. Такие дни мне кажутся почему-то особенными, словно должно произойти что-то совершенно необычное. В такие дни я чувствую себя обязанной написать хотя бы строчку, чтобы увековечить на бумаге эту чудесную дату – ведь рукописи, как известно, не горят, и сестра советует мне не убирать датировку при перепечатывании... А еще я немного завидую тем, кто жил шестого июня шестьдесят шестого года. Или седьмого июля семьдесят седьмого (впрочем, я в 77-ом уже была, только я, естественно, этого почти не помню).*
Какой твой номер? – Шесть.
БГ
На столе – куча пыльных папок с
листами бумаги, исписанными
мелким торопливым и непонятным
почерком. Некто выуживает из этой
кучи одну, красную с белыми
завязками и раскрывает очередное
неудавшееся произведение С., чей
архив некто обязался разобрать...
/Из архива С./
Конспект романа
| - | ...написать роман о дьяволе. Не то, чтобы я решил подражать М.А., я его, конечно, уважаю. Нет, тема должна быть, естественно, другой (мне все приснилось). И чтобы дьявол мог чувствовать. Ведь лично мне никто не доказал еще, что все эти ангелы не умеют чувствовать. | |
| - | Впрочем, главным героем будет, наверное, не сам дьявол, а кто-нибудь рангом поменьше. Хотя черт их знает на самом деле... | |
| - | Хотя черт уж точно знает... |
Глава 1.
Коротко: бизнесмен договаривается с дьяволом о некоторой услуге (удача? спасение жизни? покровительство? ect.). В замен клянется, что сделает все, что дьявол пожелает (расписывается кровью? – надо уточнить где-нибудь, почитать…). Приходит срок платить – и дьявол требует для начала весь капитал этого бизнесмена. Для проверки честности.
Глава 2.
Коротко: платить тот не хочет: еще бы, столько денег отдать тому, кому они на фиг не нужны. И бизнесмен обращается за помощью к группе особого назначения, чтобы охраняли его от дьявола [Тут читающий архив начинает смеяться: нет, это С. совершенно сумасшедший! Спецподразделение для защиты от Сатаны! Не иначе он был поклонником голливудско-гонконгских боевиков].
Думается, стоит о каждом – отдельно, who is who, семья, ect.
Глава 2+n (где n = 1, 2, 3…)
... Пошли проверить гараж. Четверо, двое мужчин и две женщины. Разделились на пары.
Женщина №1 (имя надо бы придумать): "Вентиляционный люк открыт". Мужчина №1: "Это не вентиляционный люк, это…" (Что это? Внизу стены, закрыто решеткой, но, в отличие от вентиляции, это такой тупиковый туннельчик, немного наклонный, без всяких ответвлений – надо уточнить, что это может быть). Мужчина: "Я проверю". – "Но там пусто". – "Вдруг внизу бомба". Влезает в туннель и вдруг – хлюп! – задняя стенка открывается, скат вниз, где огонь, Ад или что-то другое, и спецназовец туда – плюх! И даму засосало следом. А потом – хлюп! – снова короткий и наклонный туннель.
Начальник спецподразделения услышал крик женщины ("Стой здесь!" - своей напарнице), бегом на другой конец гаража, к решетке, решетка открыта, пустой тупиковый туннель, у задней стенки валяется фонарик женщины №1, и больше никаких следов.
Снова крик, он возвращается к своей напарнице и видит: у одной из машин открыто отверстие, в которое вставляется шланг для заливки горючего, и в это отверстие медленно засасывает его напарницу. И засосало, что он мог поделать, хоть и командир…
Глава 2+ n+m (где m = 1, 2, 3…)
В спецподразделении есть женщина, врач, криминалист. Она невысокого роста, рыжеволосая, красивая и, главное, умная. Однажды она встречает мужчину, у них завязывается знакомство. Она интересная, он тоже. И он, конечно, дьявол, она ему нравится. И вот тут-то...
И вот тут-то некто захлопывает папку
и сует ее в корзину для мусора – "Фу,
гадость какая, к чему все это?" –
чтобы тут же потянуться за
следующей.
***
Многие районы города, особенно те, куда меня доставляют верные мои трамваи,
Кстати, не замечали ли вы такую особенность: водители
встречных трамваев всегда здороваются друг с другом, или
рукой помашут, или улыбнутся, или фары включат...
описать почти невозможно. Я вспоминаю их всегда очень четко, ярко, вижу все детали, дома, улицы, деревья, но как только кончик ручки касается бумаги, картина бледнеет, рассыпается, расплывается, не желая укладываться в слова. Я даже иногда не могу точно сказать, как соотносится тот или иной район из моего сна с моим реальным городом. Когда я вспоминаю сон, когда я представляю себе эти улицы, я всегда знаю, где они находятся в моем реальном городе. Но как только я открываю рот, чтобы сообщить это кому-либо, я тут же все забываю. Город, как кажется, не хочет, чтобы я раскрывала его тайны всему миру...
... Трамвай поворачивает, и ветки стучат по стеклу, трава растет между рельсами, за стволами деревьев я вижу бело-серую бетонную стену...
... Синий вечер, звезды, горят фонари. На траве и на листьях деревьев – снег, то ли лето, то ли зима. Улица Склизкова. К остановке подходит мой трамвай...
... Трамвай движется к волжскому мосту. Справа, вместо "Астры" - огромное здание со стеклянной стеной, через которую видна лестница. Советской нет, вместо нее – полупустынная, узкая, засаженная деревьями улица. Справа дома отделены от дороги небольшим сквером. За мостом - огромная площадь, справа – красный книжный магазин, вместо Шайбы – длинный и низкий универсам...
В этом городе сновидений Дым сделал мне предложение.
Город был заполнен ярким слепящим светом, такого не
бывает в реальности, и краски были намного ярче, чем
обычно. Знакомые улицы сплетались необычным узором, и
между обычными здесь домами росли новые, я помнила их и не
помнила в то же время.
Мы ехали в трамвае в сторону Дома, и когда вагон
остановился на светофоре там, где Тверской проспект
пересекается с Советской улицей, Дым сказал:
- Ленусь, выходи за меня замуж. Давай прямо сейчас поедем в
загс. Не будем выходить на площади, а поедем дальше, в загс.
Давай?
Не помню, что я ответила.
... Южный. Вместо привычных стандартных жилых коробок спального района – огромные многоэтажки на насыпях, магазины, парки, все это чем-то напоминает Москву...
... И еще, еще, еще...Есть множество улиц, где никогда не ходили трамваи, но тем не менее, они там ходят. И мне нужно успеть на трамвай, чтобы испытать чувство, которое невозможно описать словами, когда за окнами такой привычный город, и ты едешь по делам: в университет, или на вокзал, или еще куда, и все буднично и обычно, но где-то в глубине души – дискомфорт, неотвязная мысль, что все это – чужое, что ты не дома, что этот привычный вид за окном может мгновенно измениться, и как узнать, куда теперь ехать и где теперь я живу?
Все трамваи идут на север,
Туда, где бушует метель.
Их колеса режут асфальт;
И в каждом стоит постель.
БГ
Но трамваи сбились с дороги
и идут всегда на восток...
Николь
Остановка восьмая. Муллер-дом
Они выходят из забытых дверей,
Они уходят туда, где их нет.
Но выйди без четверти три
И ты сможешь заметить их след.
БГ
Я с трудом застегнула на сумке змейку и выглянула в окно. Они были уже здесь. На площадке перед домом стояла черная "Волга" с тонированными стеклами.
Где была моя семья, я не знала. Там, во сне, кажется, предполагалось, что с ними что-то случилось. Так или иначе, но я была одна в квартире. Такого тотального одиночества я не чувствовала, пожалуй, никогда. Пустота квартиры казалась даже не зловещей – абсолютно чужой, словно я никогда не жила здесь, словно это было временное пристанище. Так бывает, когда в командировке поселяешься не в гостинице, а в съемной квартире. Здесь были давно знакомые вещи, но они словно не помнили меня, а потому я не чувствовала горечи, хотя знала, что уже никогда не вернусь сюда. Просто было очень неприятно... Как перед концом света.
К тому же меня преследовали. Кто – я не могу сказать точно, но, кажется, какие-то представители властей. Милиция или что-то вроде. В машине на площадке были именно они, мои преследователи.
Я запихнула кота в деревянную клетку для животных. Из машины вышел человек в черной рубашке с короткими рукавами. Я не стала дожидаться, когда появятся его коллеги, взяла сумку, клетку с котом и вышла из квартиры.
На этот раз потайная лестница была не в Убежище, а в привычном моем доме. Только сам мой дом был не на обычной улице, и вышла я через черный ход не на открытое пространство с небом, а в коридор огромного дома, Муллер-дома. Мир словно бы ограничивался этим домом...
На вокзале я купила билет на поезд и отправилась в кафе. Не успела я сесть за столик, как услышала:
- Привет!
Рядом со мной возник высокий мужчина. Я не могла разглядеть его лицо, но такой рост и волнистые волосы могли быть только у одного человека – Громо.
От радости я готова была завопить и броситься ему на шею. Я больше не была одна! Громо, мой милый телохранитель, самый любимый из моих ангелов. Больше я люблю только Князя, но он не ангел.
Видимо, Громо понял мое состояние, потому что тихо засмеялся и сказал:
- Только давай не будем привлекать к себе внимание, милая.
Он сел за столик напротив меня.
- Жаль, сейчас я не лучшая компания для тебя. Меня тоже ищут. Но я услышал, что тебе одиноко и не мог не прийти.
- Громо, ты поедешь со мной?
- Если получится, - он погладил меня по руке. – Главное – выехать за пределы этого дома, а там будет уже легче.
С ним было спокойно. Мы сидели за столиком и болтали, и я уже думала, что выберусь из этого сна свободно, что он проведет меня и защитит…
И вдруг в кафе появились вооруженные люди, военные в черной форме. На одном из них были одеты такие странные очки, как у Циклопа в "X-men".
- Это за мной, - сказал Громо. – Поскольку я не человек, с этим прибором они легко меня обнаружат.
Он поднялся из-за столика.
- Если я останусь с тобой, тебе тоже грозит опасность. Я сейчас уйду, отвлеку их. Ланон, чтобы я не делал, ты должна верить, что я вернусь за тобой. Если вдруг мне что-то помешает сделать это быстро, запомни: ты должна сесть на поезд. Главное – это сесть на поезд. Поняла?
Я кивнула. Только что мне было так спокойно и вот снова…
- Главное – это сесть на поезд, - еще раз повторил Громо. – Не бойся, все будет хорошо.
И быстрым шагом он отошел от нашего столика. Люди в форме, видимо, заметили его и, расталкивая сновавший по кафе народ, бросились следом.
Я схватила тяжелую сумку и клетку с верещавшим Пуськой и тоже пошла за ними.
Потом я помню толпу в одном из коридоров мира-дома. Громо стоит на подоконнике гигантского окна. За окном – деревья, сквозь листву я вижу другие дома, значит, этот мир не ограничивается Муллер-домом.
Его преследователи тут же – стоят в толпе, но ближе не подходят. И я почему-то понимаю – они боятся открытого окна. Никто и никогда в этом доме-мире не открывал окон.
- Это не путь к смерти, - говорит Громо. – Это просто перерождение. Можно потратить одну из отведенных нам жизней, чтобы начать все с начала.
Из толпы выбирается ветхая старушка и идет прямо к окну, на котором стоит Громо.
- Помогите мне, молодой человек, - говорит она.
Громо помогает ей взобраться на подоконник.
- Я живу уже семьсот лет, - говорит старушка. – И я, признаться, устала. Я пойду с вами, молодой человек.
И их никто не останавливает. Они прыгают вниз.
- Теперь они свободны, - говорит кто-то.
Толпа начинает расходиться. Я знаю, что где-то там часы показывают, что мой поезд уже прибыл, но я не могу заставить себя уйти от этого окна. Я знала, что Громо не звал меня с собой – и это было странно. Если мы друзья, если мы понимаем друг друга – то должны были идти туда вместе. Но я знала – его слова были обращены ко всем, кроме меня. И это было обидно, если честно.
Кто-то легко тронул меня за плечо. Словно дуновение ветра.
- Идем, наш поезд.
Я оборачиваюсь и вижу тень – так в кино изображают призраков.
- Громо?
- Я же сказал, что вернусь за тобой.
- Ты умер?
- Нет. Это было только перерождение. Теперь я стану человеком.
- Но пока ты призрак?
- Не совсем. Просто так удобнее – никто не обратит на меня внимания. Сейчас меня видишь только ты. Нам нужно уехать отсюда, и тогда я стану видимым.
- А та старушка, она тоже вернулась?
- Несомненно. В тот мир, куда хотела попасть. Каждый возвращается в тот мир, в который хочет попасть. Я же хотел вернуться к тебе и вернулся.
- Когда ты станешь человеком... то есть видимым... Я смогу увидеть твое лицо?
- Да. А вот я не смогу увидеть твое, наверное... Идем.
И больше я ничего не помню.
Но иногда едешь в поезде,
Пьешь Шато Лафит из горла,
И вдруг понимаешь
– то, что ждет тебя завтра,
Это то, от чего ты бежал вчера.
БГ
- Вот построите вы ваш красивый мир, а к чему? – почти крикнул Джой. – Вы будете уже старые, а вашим детям будет нужен другой красивый мир! Где гарантия, что вам самим понравится жить в нем? Что вам самим не захочется взорвать все к чертям?
- Вопрос в том, возможно ли построить тот мир, который отвечает нашим требованиям? – сказал Свитте.
- А кто тут вообще собирается что-то строить? – Элл положила на стол очередную карту.
- Свитте собирается, Марго, Михаил… Ваткумада? – пробормотал Джой.
- Я – пас! – сказал Ваткумада. – Я только вас могу построить, а по мирам я путешествую.
- А ты-то чего хочешь, Джой? – удивилась Марго. – Ты, вроде, тоже стремишься к красоте, а возражаешь против идеального мира.
- Я не хочу ничего строить, потому что все это будет несовершенно. Я хочу покоя и чтобы мне нравилось жить... Чтобы жизнь не была мне в тягость.
- Это несовместимые понятия, - сказала Элл. – Жизнь нравится только тогда, когда в ней нет покоя...
- Зачем ты уехал из Америки, Джой? – спросил Михаил.
- Да! – откликнулась Элл. – Зачем? Сейчас ты женился бы на известной актрисе или модели, прельстившейся твоими деньгами. Чем тебе не нравилась твоя судьба? Хотя кто знает – может, утром ты проснешься и обнаружишь, что ты сам – захудалый актеришка или ничтожный режиссер... А потом проснешься опять и увидишь себя в Техасе или Нью-Мехико, но не ковбоем, как хотелось бы тебе, а каким-нибудь индейцем, и волосы у тебя будут не светлые, а черные, и смазаны жиром... Проснешься опять, и... Словом, ты можешь быть разным, но искать будешь одно – покой. А найдешь ли? Да и хочется ли тебе этого?
Джой молчал, спрятав лицо в ладони.
- Не надо ничего строить, - сказал Ваткумада, удивляясь бессмысленной речи Элл. – Надо искать красоту в этой жизни, не принимая, отстраняясь от пошлости – и жить. Принимать жизнь такой, какая она есть. Примириться с ней, сознавая ее недостатки и не пытаясь залезать в них, убирать их. Это все равно, что одной рукой пытаться сдвинуть Эверест.
Свитте подался вперед.
- А ты думаешь, это невозможно?
Ваткумада хотел ему возразить, но Джой тихо-тихо сказал:
- Я не знаю, чего я хочу... не знаю... Вокруг меня пустота... Наверное, вы правы – я глуп...
И он ушел.
Улицы ждут начала беды,
Городу нужен сигнал,
чтобы исполнить приказ.
Дети смотрят в глаза новой войны.
Остановите нас!
К. Кинчев.
Когда он понял, куда попал, то почти расстроился. К тому же он опять оказался здесь вместе со мной, а это значило, что снова нужно будет таскаться по штаб-квартирам Сопротивления, которое меня чрезвычайно интересовало; оружие, аресты и прочая романтика, которая Ваткумаду чрезвычайно утомляла.
В Городе было тихо и спокойно. Словно бы и не существовало Сопротивления. Словно это был совсем другой Железный Город.
Мы встретились на рынке. Просто идем мимо палаток с овощами и шмотками, с парфюмерией и сигаретами. Народу не слишком много.
- Рада, что снова оказалась здесь? – спрашивает Ваткумада.
- Не знаю. Мне надо многих повидать здесь, узнать, как дела…Если только они вспомнят, кто я такая...
Мы сворачиваем к выходу с рынка. Пыльная дорога вела от ворот вниз. Раньше она была асфальтированной, но потом случилось какая-то очередная авария, дорогу перекопали, а когда работы были завершены, асфальт положить забыли. Под безжалостными лучами солнца земля превратилась в пыль, которая поднималась столбом при малейшем движении и оседала на одежде и обуви.
Там, внизу – здание филфака, боком к нам, какого-то странного желтоватого цвета. Иногда там, внутри бывает совершенно невероятная обстановка, с ковриками, креслами и диванами...
- Странно, однако, что ты здесь хочешь кого-то увидеть.
- Почему это? – спрашиваю я.
- Учитывая твое отношение к бывшим друзьям…
- Да, но я же не говорила, что не хочу видеть своих бывших одноклассников или однокурсников. Просто я не ищу с ними встречи. Это разные вещи.
- Лично я особой разницы не вижу.
- Если судьбе будет угодно, чтобы наши дороги пересеклись – я не против. Если им нужно что-то от меня – помощь или еще что – пожалуйста, я опять не против. Но мне – мне нечего рассказать им о себе, нечего попросить у них. Так всегда было.
- Ты что, фаталистка, что ли?
- Не знаю. Fais ce que dois, adviegne que peut… Кроме того, я поддерживаю связь с теми, кто мне интересен и кому есть что рассказать.
... Видишь ли, Ваткумада, я часто ловлю себя на мысли, что не понимаю язык другого человека. Он может говорить по-русски и теми же словами, которыми пользуюсь я, но я не понимаю его, потому что для меня эти слова означают нечто совершенно иное… ... Вероятно, это ненормально, когда сны заменяют общение с другими людьми. Но для меня сейчас это единственный выход. Здесь так мало "родственных душ". Мы, случается, говорим иногда о том, что хорошо бы, если бы кроме нас троих (я, моя сестра и моя подруга по университету) был еще кто-то, кто слушал бы ту же музыку, читал те же книги, смотрел те же фильмы. Но, может, мы просто не пробовали искать?
... А в Мирах есть с кем поговорить. Их не нужно искать, они сами вызывают тебя (если я, конечно, не ошибаюсь в своих предположениях), они не требуют выпить с ними и не говорят о своих повседневных бытовых проблемах.
... Наверное, было бы интересно поговорить с теми, кого мы слушаем, но где гарантия, что они – именно те, кто нужен нам, кто соответствует нашим представлениям о "родственных душах"? Может быть, они такие только в Мирах...
Дым читает буквы, появляющиеся на экране. "С тех пор кое-
что изменилось?" - спрашивает он, целуя меня в шею. "Да, -
отвечаю я несколько неуверенно, - только я не очень понимаю,
почему". "Потому что у тебя теперь есть я, - говорит он
совершенно серьезно. – Зачем, милая, тебе какой-нибудь
Ольсен, когда я рядом, я в реальности?". "Да, это все так, но
сны – такие, как про Ольсена, раз уж ты его вспомнил, – они
же просто сны, сродни приключенческим фильмам". "Они –
твоя очередная попытка к бегству".
... Может быть, когда я пойму, что кроме тех единомышленников, которых я знаю, есть и другие, может быть тогда Миры перестанут так много значить для меня. А пока – они дают мне силу, они мой наркотик...
"Ну и как? – снова спрашивает Дым. – Тебе все еще нужны
какие-то другие единомышленники?". Я прекрасно знаю,
какой ответ он хочет услышать. И было время, когда такой
ответ не стал бы ложью. Было, но уже ушло. И теперь
ответ другой. Мне по-прежнему нужны единомышленники,
мне по-прежнему нужны те, кому я буду
покровительствовать и кто придет ко мне спасаться от
каких-нибудь неприятностей.
... 13 февраля – день рождения девушки, которая училась со мной в одной группе. Мне надо бы позвонить и поздравить ее. Но что я скажу, когда она снимет трубку? Набор необходимых штампов и вымученных пожеланий? Я хочу, чтобы она была счастлива, но, по большому счету, мне все равно, что происходило с ней за эти годы, что мы не виделись. И все равно, что будет с ней потом…
Но ты-то по-другому относишься к друзьям, Дым. "Да. К
друзьям. Есть просто знакомые, которым ты ничем не
обязан, и есть друзья. Это совершенно разные вещи. Да, у
меня действительно много друзей, людей, которых я люблю.
Но тебе вовсе необязательно требовать того же от себя.
Кому-то нужно много друзей, кому-то достаточно одного-
двух. Зачем ломать себя, детка? Это же только тебе
нужно, а не кому-то еще".
... Просто мне скучно с ними, а им, наверное, было скучно со мной. Так что мы квиты.
... Интересно, значит ли это, что дружба для меня ничего не значит (простите за тавтологию)?
"Ну, ерунда какая. Что это еще за комплекс вины, или как
это там называется?". "Нет, но…". "Просто, малыш, есть
люди, с которыми тебе хорошо, а есть люди, с которыми
тебе плохо. Вот и все. Кстати, что такое тавтология?". Я
смеюсь. Впрочем, он прав – зачем поддерживать отношения с
теми, кому нет места в моем сердце? Зачем растрачивать
на них любовь и внимание, которых так не хватает другим,
кого я действительно люблю? "Вот это правильно, девочка!"
- говорит Дым.
Я жду кого-то, кто разбудит меня...
Мне нужен друг,
Мне нужен новый друг...
БГ
Записки неизвестного. Год 2000.
Я схожу с ума, я задыхаюсь в этом городе. Я не понимаю, зачем я здесь? Я знал столько городов, но меня неотступно преследует мысль, что умру я именно здесь, в этом сером, вялом провинциальном городишке, каких множество в этой проклятой стране. Но почему здесь? Почему?
... Или это город безумен?
Есть в нем одна площадь, сама по себе уже наталкивающая на подобную мысль: огромная, наводненная машинами – и ни единого светофора. Мне говорили, что светофоры здесь не помогут, слишком уж оживленное движение. Но на других площадях, на других перекрестках, в других городах почему-то помогают... Она, кстати, в народе очень правильно называется: площадь Кошмаров...
Но вспомнил я о ней не поэтому. Я люблю ходить пешком и частенько гуляю по этой площади. Там, напротив детской стоматологической клиники уже пару лет подряд, изо дня в день появляется инвалидная коляска. Сначала в ней сидела толстая старуха с коробкой на коленях. В коробку сердобольные прохожие клали монетки. Потом, на том же самом месте и в той же самой коляске появилась худая старуха. Потом снова толстая. Так они и сменяли друг друга. А дальше начались совсем странные вещи. В коляске появилась маленькая девочка. Она восседала, словно на троне, коляска была явно не ее. Те, кто посадил ее туда, даже не удосужились покрыть ей ноги пледом (было лето), и девочка иногда принималась болтать ими, но женщина – опять старуха! – стоявшая за коляской, тут же одергивала ее. Потом я видел в этой коляске старика – причем создавалось впечатление, что он тут случайно, просто присел отдохнуть. Затем, на следующий день, в коляске сидел уже молодой парень, в кепке, с длинными волосами. Он сидел, почему-то повернувшись спиной к прохожим – я видел его только в профиль – и раскачивался на коляске, словно на стуле.
Есть в этом городе швейная фабрика – гигантское здание длинной почти в трамвайную остановку. Стоит оно на насыпи (высотой больше метра, наверное), в насыпь врезаны скамейки, с трех сторон огороженные кирпичными стенками. С крыши здания спускаются штук семь-восемь водосточных труб. Жерло крайней из них приходится точненько на скамейку под насыпью. Из остальных труб, в случае сильного ливня, вода, я думаю, словно из пушки, будет бить прямо по прохожим. Хотя я никогда не был там во время дождя.
На улице с прекрасным названием Резинстроя есть коммерческий колледж. Не будем говорить, что он занимает здание бывшего детского сада – это здесь мелочи. Новые хозяева все отремонтировали, покрасили – не здание, а конфетка. Есть там и парадный вход. Тоже красивый. От него прямо на эту самую улицу Резинстроя ведет дорожка, ровная, прямая, выложенная плитами. Она начинается у крыльца и упирается... прямо в забор. Я долго ходил вокруг, пытаясь разглядеть: может, там все-таки есть ворота? Нет, сплошной забор. И со стороны улицы растет высокая трава. Вот я теперь и думаю: может, там, со стороны двора ворота есть – в другое измерение, на тот свет, куда хотите… А зимой, кстати, эта дорожка расчищена до самого забора. Зачем, спрашивается, если по ту сторону забора – все равно сугроб?
Это все чистая правда, как автор книги вам говорю. Только
это "неизвестный", видимо, после 2000 года на Резинстроя не
был. Потому что в конце концов начальство колледжа
сделало в ограде напротив главного входа ворота.
Или еще. Есть в городе болото (или лужа?) с великолепным названием ручей Лазурный. Есть на его берегу указатель с надписью "Москва". Стрелка его указывает в центр данной лужи. В общем, no comments...
И какой может быть смысл в этом городе? Какой смысл в его существовании? В существовании его жителей? Живы они на самом деле, или они только снятся мне?
За мною зажигали города,
Глупые чужие города,
Там меня любили,
Только это не я...
"АукцЫон"
"Я начну свой рассказ со дня X, вернее, с вечера. Было что-то около шести, я сидела во дворе музея и читала. Сегодня обещал прийти некий клиент, но точное время не назначил. Вообще-то, мой рабочий день уже закончился, но не могла же я уйти, оставив шефа один на один с клиентом. Поэтому я сидела во дворе и читала, мой начальник пообещал, что позовет меня, когда клиент появится.
День, то есть вечер был просто прекрасен. Жара сменилась легкой прохладой, заходящее солнце, летний воздух – в общем, в помещение идти не хотелось.
Почему-то из всех событий того дня, кроме, разумеется, встречи с клиентом, я помню, что какая-то девочка попросила меня починить игрушку. Поломка была пустяковая, и я, на радость ребенку, с ней легко справилась. Потом подошла ее мать – оказалось, что мы вместе с ней учились в школе. Мы поболтали немного, и тут шеф высунулся из нашей комнатушки в музее и сказал, чтобы я поднялась к нему. Значит, наш клиент пришел.
С моим шефом меня познакомила пару лет назад подруга. Мне нужна была тогда работа, а ему – секретарша, которая хоть немного разбиралась бы в УК и прочей ерунде. Я пару лет отучилась на юридическом и, по крайней мере, у меня сохранились некоторые лекции. В общем, он взял меня на работу. Официально я занималась каталогами музея и чем-то вроде PR (если это область деятельности вообще применима к музею). Кем там числился мой шеф – я так и не поняла. Наша контора располагалась в его кабинете, в маленькой комнатке на последнем этаже, откуда можно было сразу попасть в один из залов музея.
Вероятно, мой шеф принадлежал к тем, кого называют "незаурядными личностями". Обладая яркой, запоминающейся внешностью (многие женщины, насколько я знаю, считали его красивым), он был еще и довольно умен, а сочетание ум + красота – редкость не только для женщин. Ко всему прочему он мог без труда проникать в любое помещение, не открывая при этом дверей.
На тот момент, о котором я рассказываю, ему было, наверное, лет тридцать шесть – тридцать семь, мне же недавно исполнилось двадцать четыре. В принципе, разница не такая уж большая, и с людьми его возраста я легко находила общий язык (тем более мой брат был его ровесником). Но мой шеф был человеком совершенно особенным. Казалось, он не отсюда. Не с Земли. Или не из этого мира, если, конечно, миров много. Я не могу определить вербально, в чем это выражалось, но он был каким-то не таким: не таким, как все, кого я знала до сих пор.
Женат он не был, хотя с женщинами ладил прекрасно. Тип Казановы – даже после разрыва отношений его дамы продолжали относиться к нему с нежностью, как и он к ним. И все его бывшие пассии часто выступали в роли наших добровольных помощников или информаторов. Иногда он уходил с работы рано – и это означало, что у него свидание. Он никогда не рассказывал о своих подругах, но старые музейные сплетницы каким-то образом узнавали о том, что он сменил очередную любовницу, и эта новость становилась на целый день сенсацией местного разлива.
Слава Богу, он никогда не пытался очаровать меня. Я – человек вполне заурядный, и внешне тоже, а ему, наверное, нравились женщины яркие и необычные.
Звали его по-дурацки: Георгий. Он терпеть не мог свое имя (впрочем, редко кого устраивает собственное имя, и меня, кстати, абсолютно не устраивает, а одна моя подруга, когда выходили замуж, сменила не только фамилию, но и имя). Он предпочитал англизированный вариант – Джордж. Когда мне хотелось подразнить его, я называла его по имени-отчеству – он приходил в бешенство.
Не знаю, зачем он решил открыть это детективное агентство: подобные вещи не для нашего Города. Так что доходы у нас были не слишком велики: за два года работы мы нашли несколько десятков кошко-собак, разоблачили энное количество изменяющих мужей-жен и вернули пару угнанных автомобилей. В общем, ничего интересного.
Я поднялась к нам на третий этаж. Клиент уже излагал шефу причины, побудившие его обратиться к нам. Клиента я узнала сразу же: этот худощавый лысеющий человек был частым героем различных криминальных хроник, хотя сидел только один раз, да и то по молодости. Его сопровождали два телохранителя, похожие друг на друга как пинг-понговые мячики, и секретарша с внешностью топ-модели. Вероятно, она была на голову выше моего начальника (а в нем было не меньше метра восьмидесяти росту), а меня – раза в два, это точно.
Диктофон был включен, я поздоровалась и села за свой столик, раскрыв лежащий на нем блокнот – чтобы создать видимость работы.
Клиент рассказал, что у него пропали жена и дочь. Случилось это две недели назад; он обратился в милицию уже на следующий день, но там не проявили особого энтузиазма, видимо, решили, что все это – разборки между конкурирующими группировками. Шло время, но никаких сведений о пропавших не было. Если это было похищение, то похитители не звонили и вообще никак не проявляли себя. В конце концов милиция решила, что женщина просто ушла к другому. И опасаясь мести всесильного мужа, не поставила в известность даже своих родителей.
И тут нас прервали. Дверь распахнулась, и в кабинет влетела девочка лет четырех, за ней неслась мамаша с криком "Вернись сейчас же!". Я успела перехватить ребенка на нижней из трех ступенек нашего кабинета. Мать начала что-то говорить, и мне пришлось выйти вместе с ними в зал. Последнее, что я слышала, были слова клиента:
- Моя дочь постарше, но такая же непоседа.
Оказывается, дама с ребенком искала выход, и мне пришлось объяснить ей мудреную схему музейного лабиринта. Когда я вернулась в наш офис, Джордж уже выпроваживал гостей, объясняя им то же самое, что я объясняла даме минуту назад. Когда дверь за ними закрылась, я спросила, нужно ли сейчас распечатывать записи с диктофона. Шеф сказал, что это подождет до завтра, а сейчас поздно, пора домой и т.д. Внизу послышался шум отъезжающей машины: вероятно, уехал наш клиент.
Мы спустились во двор, где была припаркована машина моего начальника. Он шел впереди, и поэтому когда он резко затормозил перед дверью, ведущей во двор, я чуть не врезалась в его спину.
- В моей машине кто-то есть, - сказал он.
Я выглянула наружу: действительно, в салоне машины возились фигуры людей. Мне показалось, что они пытаются завести автомобиль. Я хотела высказать шефу свои соображения, как вдруг он втолкнул меня обратно на лестницу служебного входа и захлопнул за собой дверь. И почти тут же раздался взрыв – так быстро, что я даже не успела спросить Джорджа, чем объясняется его странное поведение.
Мы не стали ждать милицию. Когда раздались звуки сирены, мы были уже почти у моего дома. Джордж пожелал мне спокойной ночи и отправился на остановку. По-моему, он не слишком расстроился из-за машины.
Я жила недалеко от музея, на четвертом этаже одной из многочисленных многоэтажек-клонов, расположенных в Центре Города. Родители, после долгих уговоров, согласились наконец, что мне нужно начинать жить самостоятельно, и купили мне эту квартиру.
Квартирка была маленькая и полутемная, однако меня это вполне устраивало. Единственная ее комната была длинной и узкой; потолки в доме были ужасно высокими, более трех метров, вероятно, и от этого комната казалась еще более странной. Пусть так, но знаете, как приятно обставлять первую квартиру своей взрослой жизни!
Проснувшись утром, я обнаружила, что Джордж сидит в кресле за журнальным столиком и листает журнал. Увидев, что я проснулась, он отложил журнал в сторону и, подвинув кресло ближе к кровати, сообщил следующее. Во-первых, милиция решила, что мы взорвались вместе с машиной; впрочем, добавил он, это не должно меня беспокоить, он уже все уладил. Во-вторых, утром стало известно, что машину нашего клиента обстреляли и наш мафиози скончался в больнице. В принципе, это не слишком нас затрагивало. Шефа, кончено, уже допросили в милиции, но все неудобства компенсировались той суммой, которую клиент оставил нам в качестве аванса. Но мой шеф не был бы собой, если бы просто взял эти деньги и успокоился. Он решил найти- таки жену погибшего бандита и затребовать у нее остаток обещанной суммы. Не благородно, но очень в стиле американских детективов.
Он притащил стопку размноженных на ксероксе фотографий.
- Разнеси по ящикам в нашем районе.
Остальные районы возьмут на себя наши коллеги по музею.
И ушел. Это было вполне в его стиле, без извинений за бесцеремонность. Я же встала, позавтракала и отправилась выполнять поручение.
Ранее летнее утро – самое любимое время суток, когда ветер такой прохладный и солнце еще не такое беспощадное, как днем. Народу на улицах еще немного, машин тоже, даже в Центре. Город только-только просыпается; я люблю его таким, я люблю просыпаться рано, чтобы увидеть его таким – по утрам я даже счастлива, что живу здесь. Я шла по улице, наслаждаясь нежаркие еще солнцем, отсутствием людей и запахом цветущих лип.
Улица С. – одна из центральных – оказалась перекопанной. Из разговоров случайных прохожих я поняла, в чем дело: Президент обещал нагрянуть в наш Город, и власти решили перед его приездом привести в божеский вид хотя бы центральные улицы.
Чтобы перейти дорогу, мне пришлось идти черт знает сколько до светофора. Улица казалась сейчас почему-то особенно длинной. Среди развороченного асфальта и пустых тротуаров возвышались огромные дома. Я чувствовала себя здесь такой маленькой, размером с муравья. И чувство это было довольно неприятным, надо сказать…
Я гуляла по подъездам, раскладывая по ящикам фотографии, наслаждаясь тишиной, прохладным ветерком и жизнью вообще.
В одном из подъездов я наткнулась на ту самую свою бывшую одноклассницу, с которой мы разговаривали вчера вечером. Оказалось, она работает уборщицей в ЖЭКе. Она пообещала разнести оставшиеся листовки по домам, где убирает; я вручила ей пухлую еще стопку. Мы немного поболтали, и я пошла на работу."
Я пролистала несколько страниц: ничего особенного, девушка вспоминает самые интересные события своей жизни.
Мой знакомый поставил на стол кофейник и сел напротив меня. Мы расположились в саду, под яблоней; вокруг постоянно сновали какие-то люди, кто-то работал в саду, кто-то подметал дорожки – община жила своей обычной жизнью.
- Вы их духовный отец?
Он обернулся, обвел взглядом собравшихся в саду.
- Некоторые из них очень верующие люди. Но я не лидер. Лидер – вон тот парень, у ворот.
- В бандане?
- Да.
Некоторое время я молча разглядывала знакомую фигуру у ворот. И вдруг подумала: вот бы увидеть те Миры, где я – совсем не я, где я играю несвойственные мне роли, где я живу совсем иной жизнью... Впрочем, я, наверное, их уже видела...
Мой знакомый разлил кофе по чашкам.
- Почему вы дали мне это? – спросила я.
Он пожал плечами.
- Не знаю. Вас же интересуют неординарные люди?
- Да, конечно. Кстати, я встречала его в Мирах, - я постучала пальцем по рукописи. – Джорджа этого. Он тоже болтается по Мирам. Он ганконер.
- Правда? – удивился священник.
- Ну, я так думаю. Вы считаете, ганконер не может путешествовать по Мирам?
- Я не уверен, что они вообще существуют.
- Сан обязывает? – не удержалась я от иронии.
- Сан меня уже ни к чему не обязывает, - кажется, он обиделся. – Я говорил вам…
Я поспешила извиниться и снова уткнулась в рукопись.
"Я стояла в первом ряду, чуть впереди слева и справа от меня высились квадратные фигуры спецназовцев, загораживая своими спинами все происходящее тем, кто стоял за ними. Мне же повезло, мне все было видно превосходно, я попала как раз в просвет между ними и надеялась, что им не придет в голову сдвинуться с места.
Кортеж Президента был уже близко; я еще не видела его, но приветственные вопли толпы становились все громче. Не скажу, что я была какой-то там патриоткой; я даже не симпатизировала маленькому страшненькому человечку, ставшему в начале века Президентом; он ужасно раздражал меня своим неуклюжим позерством, повадками поп- звезды и обилием ненужного пафоса в речах. Нет, я просто хотела посмотреть, как рожа с экрана телевизора окажется от меня на расстоянии пары метров, как какой-нибудь обычный смертный.
Итак, шум нарастал, и я даже успела заметить мотоциклистов, ехавших во главе кортежа, но в этот момент кто-то схватил меня за руку и потащил прочь из толпы. Этим "кто-то" оказался, естественно, Джордж. Он втолкнул меня в цветочный магазинчик и запер дверь, просунув в ручки какую-то палку (опору для цветов, кажется). Продавщица даже не успела возмутиться, как крики толпы усилились. Но теперь это не было приветствием. Это был вопль ужаса.
А случилось вот что. Какой-то псих, чудом прорвавшийся сквозь оцепление, выскочил на проезжую часть прямо перед президентским автомобилем и начал фотографировать. Скорость у машины была небольшой, но шофер, видимо, инстинктивно крутанул руль вправо и врезался в толпу... Туда, где я стояла пару минут назад, прямо напротив арки. Раздались крики ужаса и боли, толпа отхлынула назад. Толкаясь и крича, люди бросились бежать; кто-то пытался спрятаться в бесчисленных магазинчиках, в дверях возникла давка; какой-то мужчина в джинсовой рубашке дернулся в нашу дверь, забарабанил по стеклу, через какое-то мгновение толпа унесла его прочь.
К счастью, дверь цветочного магазина была крепкой, и палка тоже. Они выдержали натиск, хотя... Несколько раз у меня возникало желание открыть дверь, пустить сюда этих несчастных, но Джордж, словно читая мои мысли, каждый раз крепко сжимал мою руку, заставляя оставаться на месте.
Он вытащил палку только тогда, когда толпа разбежалась, а кортеж Президента убыл в неизвестном направлении. Мы вышли на улицу, оставив бледную как смерть продавщицу одну в пустом магазине. На улице "скорые" подбирали раненых и, возможно, убитых.
Я не знала, что говорить. В принципе, его дар предвидения спас мне жизнь, но я не знала, что говорят в таких случаях. Спасибо?
Так, молча, мы дошли до моего дома. У моего подъезда он остановился.
- В следующий раз думай, куда идешь, - сказал он резко, повернулся и ушел. Даже "до свидания" не сказал…"
I can summon the dead
I can perceive events on
the jthe worlds,
in my deepest inner mind
& in the minds of others/
J. Morrison.
Он не стал стучать в дверь, просто открыл ее и вошел. Князь в белом халате сидел за столом и что-то писал. Услышав звук открывающейся двери, он поднял голову и посмотрел на вошедшего.
- Вы на прием? – спросил Князь.
- Да нет, - Ваткумада сел на стул напротив Князя. – Просто решил зайти поболтать.
- А-а. Тогда это не ко мне. Обратитесь к психиатру.
Князь говорил абсолютно спокойно, Ваткумада не уловил в его голосе ни намека не иронию.
- Вы не узнали меня? – спросил он неуверенно.
Князь засмеялся.
- Узнал, конечно. Просто решил проверить у вас наличие чувства юмора.
- Ну и как?
- Вы безнадежны. В отличие от… Впрочем, неважно, - он бросил быстрый взгляд на часы над дверью. – Я сейчас могу позволить себе небольшой перерыв. Если действительно хотите поговорить, можем пойти куда-нибудь выпить пива.
- Хирургам разве можно спиртное?
- Можно, - ответил Князь, вешая халат на стул. – У меня сегодня нет операций.
Пиво оказалось теплым. Ваткумада сделал пару глотков и отодвинул стакан.
- О чем вы хотели поговорить? – спросил Князь.
- Вы действительно вампир?
- Это не самая странная история обо мне, которую мне приходилось слышать, - Князь даже не удивился. – Вам еще не говорили о том, что я чеченец?
Ольга говорит, что если слышишь по радио чеченский голос,
то это либо Удугов, либо... Князь.
- Значит, вы не вампир.
- Нет, - ответил Князь. – Конечно, нет. Кровь я не пью. И энергией чужой тоже не питаюсь.
- Почему же Элл так решила?
- О! У нее очень своеобразный взгляд на вещи, вы должны бы это знать. Хотя мне близка эстетика вампиризма. Я имею в виду даже не Влада IV, а скорее Дракулу – как персонаж. Причем не Стокера, а скорее Копполы. Или Джулиан Люна, тоже киноперсонаж. Главное не то, чем они питаются – мы с вами в этом отношении не лучше их; дело в том, что они – не такие, как все, они выше обыденного мира. Внешне они вполне обыкновенны, внешне они – как люди; но по сути они – другие. Так вот, для того, если для того, чтобы отличаться от этих, - Князь махнул рукой в сторону людской реки, плывшей по улице, - нужно быть вампиром, я готов им стать. Но, к счастью, это не единственный путь. И потому я – не вампир. Я просто немного с другой стороны.
- Вы служите Люциферу?
- Я никому не служу. Ни Богу, ни Люциферу. Я служу только самому себе. И, наверное, тем, кого я люблю.
- А вы не слышали одну забавную идею. О тайной миссии любого из живущих? – спросил Ваткумада насмешливо. – Каждый из нас выполняет свою тайную задачу, возложенную на нас судьбой, Богом или еще кем-то. Значит, мы все кому-то служим.
- Это дело вкуса, - ответил Князь. – Согласитесь, все эти теории о "тайной миссии" придуманы людьми. Мы сами объявляем, что, мол, исполняем волю Бога, или Сатаны, или судьбы – что там еще есть. Или, как я сейчас, заявляем, что никому не служим. Но вообще-то мы ничего не можем знать наверняка. Мы придумываем себе позу и ведем себя соответственно ей. Но что руководит нами на самом деле?
Но мы идем вслепую в странных местах,
И все, что есть у нас –
это радость и страх,
Страх, что мы хуже, чем можем,
И радость того, что все в надежных руках.
БГ
Моего знакомого позвали. Но мне не пришлось долго сидеть в одиночестве.
- Можно присесть? – передо мной стояла девица примерно моих лет, крашенная в ослепительно рыжий цвет.
Я кивнула, и она села напротив меня.
- Вы знакомая нашего священника?
- Да, - ответила я, гадая, что ей нужно.
- Меня зовут Василиса, - сказала она. – Вы, наверное, слышали обо мне?
- Немного. Вы, кажется, приятельница местного лидера?
- Жена, - спокойно поправила она. – Ваш друг обвенчал нас недавно, - она улыбнулась. – Хотя мы с Дрейком атеисты...
- Понятно, - сказала я, хотя, честно признаться, я до сих пор не слишком понимала, что ей нужно от меня.
Моя собеседница помолчала немного, разглядывая узор не скатерти, потом вздохнула и сказала:
- Хотите услышать мою историю?
В общем-то, я ничего не имела против. Почему бы не сделать ее историю кирпичиком моей собственной истории?
- Вам, наверное, уже сказали, что я дочь местного начальника ГУВД?
Сказали, и таким тоном, что нельзя было не догадаться о пресловутом "конфликте отцов и детей".
- После школы отец определил меня на юридический факультет. Не знаю, были ли вы когда-нибудь чьей-нибудь протеже... Если были, то знаете, как это противно. К тому же я лично себя дурой не считаю и думаю, что могла бы поступить и без его вмешательства. Так или иначе, мне все надоело в первый же месяц. Я не прогуливала занятия, иначе я просто бы сошла с ума от безделья. Мне не к чему было стремится, одно папино слово – и я получу все, что захочу. Единственное, чего он не мог мне организовать – это друзей. Я имею в виду настоящих друзей, людей, духовно близких, а не паразитов, которые надеются на то, что папа вместе с дочерью протолкнет и их на теплое местечко. Однажды папа предложил мне настоящую работу – предложил стать агентом под прикрытием, как он сказал. Мама, естественно, была против, но мой отец умеет убеждать. А мне это показалось интересным; соломинка для тонущего в болоте. Отец сказал, что в городе действует что-то вроде секты, только без привязки к какой-либо религии. Их лидера зовут Дрейк. Ничего особенного за ним не числилось, кроме пары драк в ранней юности. Членами секты становились в основном так называемые "трудные подростки" или те, кто по молодости относился к этой категории. У них было свое здание за городом – причем не арендованное, а купленное Дрейком. Было непонятно, на какие деньги существует община: покупка здания, медикаменты, продукты, одежда – на все это требовались немалые средства, а Дрейк после армии нигде не работал. И к отцу поступила информация, что секта – это перевалочный пункт для торговцев оружием и наркотиками. Мне нужно было проверить так это или нет.
- Простите, - прервала я Василису. – Но у меня складывается впечатление, что отец ваш не очень-то верил в подобные слухи. Иначе он вряд ли отправил бы вас сюда. Он же наверняка знал, что те, кто торгует оружием и наркотиками, серьезно относятся к собственной безопасности. Посылать вас к ним – равносильно убийству.
- Возможно, - согласилась она. – Но дело в том, что милиция уже посылала своего человека в общину. Когда Дрейк каким-то образом вычислил его, он просто выставил его из общины без каких-либо телесных повреждений.
- Не самый лучший аргумент, - заметила я. – Но продолжайте, пожалуйста.
- Не знаю. Мне тогда этот аргумент показался достаточным. К тому же отец отправил со мной девушку-милиционера. Она должна была изображать мою подругу... Сначала я думала, что стоит взять какой-нибудь псевдоним; потом решила, что это неудачная мысль. Если тайна раскроется, я буду выглядеть глупо. И мы приехали сюда. Первым из тех, кого я здесь встретила, оказался мой сокурсник. Так что я действительно бы выглядела глупо, если бы все-таки взяла псевдоним. Андрей ничуть не удивился и даже заявил, что давно ждал моего здесь появления. Кстати, вы, вероятно, его тоже знаете – он здешний библиотекарь.
Действительно, мой приятель-священник утром познакомил меня с этим самым библиотекарем. Мне он показался довольно заурядным молодым человеком, если не считать того, что вряд ли какой другой парень его возраста в здравом уме и трезвой памяти не станет добровольно работать библиотекарем.
- Нам показали нашу комнату, обеденную залу, кучу других помещений. По вечерам все обычно собирались в холле, и там я впервые увидела Дрейка. Моя "подруга" где-то потерялась, я сидела в кресле и скучала. На меня никто не обращал внимания… Впрочем, это было не так уж плохо. Общение ведь предполагает некоторую отдачу – не знаю, как сказать по-другому. То есть, с тобой делятся какими-то мыслями, переживаниями – и ты должна делиться тем же...
- Последнее весьма спорно, - сказала я. – Большинство людей ждет от нес сочувственных вздохов по поводу рассказанной ими истории, но не нашей истории в ответ. По собственному опыту знаю.
- Возможно, я идеалистка. Но в любом случае… Ведь даже "сочувственный вздох", как вы сказали, – это тоже отдача. Я на тот момент и этого не могла. Во мне ничего не было: я ничего не хотела, никого не любила, никого не ненавидела. Полнейшая пустота. Я, конечно, не хочу винить во всем родителей. Или свое социальное положение. Вероятно, я сама довела себя до такого состояния, что...
Да, подумала я, не было здесь никакого конфликта "отцов и детей". Ни фига подобного не было! Просто родители поняли, что с ней что-то не так, что-то происходит не то, и попытались таким образом ее спасти. Поняли, что воспитали бесхарактерного ребенка, неженку, и решили исправить ошибку, пока не стало слишком поздно. Хотя, конечно, я могу и ошибаться – что я про них про всех знаю? Кроме Дрейка, конечно.
Кличку эту придумала я. Надо же было зашифровать вполне реального человека, тем более что публике он больше известен – если вообще известен – тоже под прозвищем. Так уж повелось, что мы с Ольгой делаем обычно своими персонажами вполне конкретных и часто очень известных людей. Здесь есть определенная выгода – не надо придумывать внешность герою (для нас с сестрой, замкнутых в небольшом сравнительно круге общения, это тем более трудно). К тому же, это очень забавно, особенно когда начинаешь придумывать родственные связи. Есть и еще одно обстоятельство. Конечно, можно и придумать внешность герою. И дать в книге его портрет во всех деталях. Но это будет слишком скучно и занудно, по-моему. Другое дело, если вы берете реального человека, даете ему новое имя (иногда и старое оставить можно – хи-хи!) или прозвище, и вместо портрета даете пару намеков на какие-то факты, с этим человеком связанные. Во- первых, шифр придумывать гораздо интереснее, чем простой портрет. Во-вторых, разгадывать шифр интереснее, чем читать простое описание внешности. В-третьих: а если сюжет взят из сна? Что делать, если этот конкретный тип явился вам в очень странной ситуации? Забыть все это? Никогда! А если записать сон с участием вымышленного лица – теряется очень важное содержание ирреальности. Вот так, примерно.
Теперь о человеке, которого зовут Дрейк. У Ольги он присутствует почти во всех книгах и всегда только в положительном качестве. Есть два человека, которых она называет своими "примами". Один, естественно, – Князь. Второй – тот, кого я в этой книге называю Дрейком. А по градации волшебных персонажей Дрейк – Фир Дарриг.
В чем дело такой популярности, да? Дело во внешности. Нет, мы с сестрой вовсе не склонны отбирать для своих книг персонажей с идеальной внешностью. Герой не обязан быть красивым, но он не должен быть некрасивым. Яркость, индивидуальность и т.п. ? красота, согласитесь. Так вот, Дрейк очень некрасивый. К тому же мы не уверены на 100%, что он умен, хотя его творчество – это что-то (в положительном смысле, естественно; super! super! как в Prehistorik)! Я не знаю, почему этот человек нам так нравится. Как сказала однажды Ольга: "Существует же какая-то астральная связь…". Мы можем прикалываться над его внешностью и манерой поведения, и тем не менее в наших книгах...
Хотела бы я пообщаться с ним в реальности...
- ... увидела Дрейка. Андрей нашел меня в зале и познакомил... Не знаю, была ли это любовь с первого взгляда – извините, такое банальное выражение, но как иначе сказать?
- Не извиняйтесь, - сказала я. – Я тоже не знаю, как это назвать иначе. Если только перевести на китайский.
Она засмеялась.
- Да, наверное... Ну вот, мы поговорили немного. Он показался мне довольно своеобразным человеком... В нем есть что-то такое, что притягивает... Обаяние, что ли?
"Ну да, Дрейк – просто обаяшка, хи-хи!".
- В общине мы встречались не так часто, да и говорили ни о чем, кажется. И я не знаю, почему – но мне показалось, что он меня понимает. Понимает, что привело меня сюда, что со мной происходит... Мою "подругу" все это очень беспокоило – ну, интерес Дрейка ко мне, да и мой – к нему, наверное, тоже. И вот однажды она увидела в окно, что во дворе разгружают какие-то ящики. Не знаю, что на нее нашло? То ли обкурилась чего- то, то ли нервы не выдержали. Она решила, что в этих ящиках – оружие. В общем, она прибежала ко мне вся всклокоченная, испуганная, и заявила, что надо выбираться отсюда. Не знаю, почему, но я пошла с ней, - Василиса засмеялась. – Но здание, сами видите, такое огромное, мы носились по нему, как две дуры, и не могли найти выход. Наткнулись на какого-то парня из общины, он хотел то ли нас остановить, то ли просто что-то сказать, но мы рванули от него на такой скорости – смешно вспомнить. Выскочили в первую попавшуюся дверь – и оказались во дворе, где ящики разгружали… Надо было видеть лица тех, кто там был! Подруга моя, не останавливаясь, рванула к воротам. А я почему- то... Дрейк спросил, что случилось. И я начала нести чушь какую-то про это оружие, про то, что нас пытались остановить. Говорю, говорю и вдруг вижу – в ящиках яблоки! Самые обычные красные яблоки. Дрейк посмотрел на меня и сказал: "Ну уж от вас-то я такого не ожидал. Я думал, что вы поняли...!". Я готова была сквозь землю провалиться, честное слово... И так я осталась в общине...
- О чем беседуете? – Дрейк появился у нашего столика.
- Я рассказываю о нас, - просто ответила Василиса.
- А-а, - Дрейк сел рядом, обнял ее за плечи. – Вам нравится у нас?
- Да, - бодро соврала я. – Здесь неплохо. Вы счастливы?
- Да, - твердо сказала Василиса.
- Конечно, - ответил Дрейк.
Мы еще о чем-то говорили. О доме, о реке, что течет рядом… И я думала о человеке, сидевшем сейчас напротив меня. У него был ключ, ключ, открывавший переход в иные Миры (естественно, я имею в виду не ключ как инструмент, а ключ как абстрактную идею, как способ); по крайней мере, он пару раз появлялся в моих снах, связанных с бегством в иные Миры.
Интересно, обладает ли он тайной ключа в моей реальности? Если я встречу его там, откроет ли он мне секрет перехода в другие Миры? Потому что такие переходы есть в моем мире, но мало знать, где они (а я, уж поверьте, знаю), нужно еще и владеть тайной. Но я уже много лет жду того, кто мне ее откроет.
В нашем городе для меня таких переходов по крайней мере два. Один – это мостик через Лазурь. Если перейти окружную дорогу примерно напротив технологического колледжа, спуститься по насыпи к ручью, заросшему тиной, то наткнешься на маленький мостик. За ним – коротенькая аллейка с высокими деревьями по краям. Это и есть переход. Для Ольги – это переход в Холм. Но я думаю, что это переход вообще. Особенно красив он летом, когда кроны деревьев закрывают небо, и солнечный свет с трудом пробивается сквозь густую листву.
Второй переход – в парке Победы, опять же недалеко от Лазурного ручья. Там, на небольшом возвышении, за деревьями, растущими вдоль дорожек, стоит отдаленное подобие Эйфелевой башни – не знаю, как она называется на самом деле: некая ажурная железная конструкция, от вершины которой во все стороны расходятся провода. Переход прямо под ней, в центре возвышения, между четырьмя железными опорами вышки. Вы поймет это сразу, как только увидите ее. Там – сосредоточие энергий: электрической и природной, которая идет от реки и деревьев вокруг. Но я никогда не пыталась испробовать этот переход. Я боюсь. И того, что он не действует; и того, что он действует – ведь я не умею управлять движением, и черт знает, куда меня занесет и как потом вернуться оттуда.
Я вышел пройтись в Латинский квартал,
Свернул с Camden Lock
на Невский с Тверской.
БГ
Суть в том, что никто кроме нас
не знал, где здесь выход,
И даже мы не знали, где вход.
БГ
Маргарита опустила тяжелые сумки на пол и оглядела комнату, где ей предстояло прожить какое-то время.
Ей казался знакомым этот город, и улица тоже. И дом – высокий, в девять этажей. Дальше по улице – коммерческий колледж, затея – пятиэтажный дом буквой "Г", а затем, между этим зданием и магазином с аптекой... Маленький частный домик, окруженный вишнями и низкой железной решеткой. Там жили когда-то одна ее знакомая… Кажется… Но как же ее звали? Эллен? Элл? Что-то вроде... Или это был сон? Наверное, сон. Ведь рядом с девятиэтажкой – никакой не заброшенный колледж, а детский сад, в котором уже давно нет детей, он заброшен, пуст, только ветер гуляет по коридорам и призраки. Нет, она не знает этот город. В ее городе все иначе: с другой стороны от девятиэтажки (слева, если стоять к ней лицом; а детский сад – или колледж – тогда будет справа) – какая-то общага, их разделяет Озерная улица. А здесь и улицы-то никакой нет, и общаги тоже – целый квартал частных домов и каких-то низких сараев, покосившихся от старости, со скошенными крышами... Но вот напротив... Двухэтажное зеленое здание с вечно облупленными стенами. И не важно, что в нем; главное, с одной стороны к нему примыкает малиновый забор! И Марго вспоминает двор в Старом районе, качели и деревянный стол...
- Алекс, Алекс, кто ты?
- Он действительно существует?
Марго обвела взглядом комнату с тремя кроватями.
- Тесновато, - сказала она.
Хозяин, толстый угрюмый человек, что-то пробурчал в ответ и ушел.
- В тесноте да не в обиде, - сказала какая-то девушка, светловолосая, с мальчишеской стрижкой. – Я Фигаро.
- Маргарита.
- А это Галина, - другая девушка улыбнулась ей.
Тоже блондинка, с неправильными чертами лица, некрасивая, но весьма привлекательная, одета со вкусом, даже элегантно.
Марго села на кровать и принялась разбирать вещи.
- Надолго сюда? – спросила Фигаро.
- На пару месяцев, я думаю. Пока не доучусь. У нас закрыли отделение и нас раскидали по разным университетам.
- Понятно, - сказала Фигаро. – А в общаге, как всегда, мест нет?
- Сказали, что нет. А здесь разве не лучше, чем в общаге?
- Как сказать, - улыбнулась Галина. – Платить больше, и хозяин – препротивнейший тип.
- Зато напротив – комната ребят. Они придут и вас познакомлю.
- Зачем это? – удивилась Маргарита.
- Мы дружим комнатами, - пояснила Фигаро. – Не в смысле секса, если ты подумала. Просто дружим.
- Да не пугайся, - добавила Галина. – Мы с ней обе замужем, так что действительно просто дружба. К тому же душ – один на две комнаты, и лучше решить все по-дружески. То есть про очередь...
- А где вы учитесь? – спросила Марго.
- Я – на матфаке, - ответила Фигаро. – А Галька – филолог. И по совместительству – библиотекарь.
- А мужья где?
Фигаро вздохнула.
- Я из области. Так что и муж, и сынуля там. Езжу к ним на каникулы. Чаще – финансы не позволяют.
- А у меня здесь. В общаге живет. Он работает в университете, уже третий год ждем квартиру или хотя бы отдельную комнату в общежитии – так ничего и нет. А значит и ребенка нельзя...
- Фигаро – это прозвище? – спросила Марго.
- Да. Родители говорят – я в детстве была непоседой, и кто-то когда-то меня так назвал – Фигаро. Остальные подхватили... Мне, кстати, нравится: Фигаро. Красиво звучит...
Вечером устроили праздничный ужин. Пригласили и парней из соседней комнаты. Оказалось – отнюдь не гоблины. Самого красивого – темноволосого атлета – звали Анатолием; Маргарита вздохнула, услышав столь банальное имя, но внешность парня была очень даже не банальной, и к тому же Марго понравилась ему – она сразу это почувствовала, потому что, если быть объективной, она была самой красивой из присутствующих дам... И абсолютно свободной! Так что, почему бы и не пококетничать? Второй парень был, кажется, личностью весьма заурядной, но, по крайней мере, не урод, спокойный, немногословный. Марго моментально забыла, как его зовут, и про себя окрестила его Шатеном, хотя он был скорее брюнетом – но какая, собственно, разница? Третий сосед был, пожалуй, самым интересным из всех. Во-первых, он не представился. Как и Фигаро, он ограничился прозвищем, не называя настоящего имени – Итальянец. Хотя на итальянца он мало смахивал – по крайней мере, так решила Марго, основываясь на собственных представлениях о жителях Аппенинского полуострова. А во-вторых… Он был невероятно сексуальным! Несмотря на то, что внешне очень уступал Толику. У него были темно-рыжие волосы, серо-зеленые глаза и вздернутый нос. Несмотря на то, что он был довольно худым, чувствовалось, что физически он очень силен. И вот как только он вошел... Марго достаточно было одного только взгляда на него, чтобы почувствовать его каждой клеточкой своего тела, словно он прижал ее к себе, но он даже не прикоснулся к ней, даже не подал руку, когда их представляли. Ко всему прочему, он был не в меру наглым и самоуверенным типом – именно это одновременно раздражало Марго и притягивало. Он был из тех, кого обычно называют stranger, человеком-с-тайной – а Марго, как и любая кошка, была любопытна.
Нет времени ждать,
Едва ли есть кто-то, кто поможет нам в этом;
Подай мне знак,
Когда ты будешь знать, что выхода нет...
БГ
Входная дверь захлопывается. Я слышу шаги, и вспыхивает свет.
- Привет, - говорю я, не оборачиваясь.
За окном шумит дождь. Мне не нужно видеть, кто пришел; я и так это знаю. Вероятно, я его и ждала.
- Почему ты сидишь в темноте? – спрашивает Князь.
Он подходит к окну и плотно задергивает шторы, закрывая нас от Вечности за стеклянной перегородкой.
Город вспыхнул звездами в ночи и погас. Ты закрыл окно.
Задерни шторы!
Только ночью, только здесь и сейчас Вечность смотрит на
нас мириадами звездных глаз. Только ночью мы один на один
со Вселенной. Покров, сотканный из солнечных лучей,
сдернут, будто открыли крышку коробки – и темнота
Космоса плавно, вместе с воздухом, перетекает в нас, делая и
нас частицами Бездны.
Выйти на улицу и взглянуть в глаза чужого мира.
Только ночью оживают легенды...
Задерни шторы!
- Я прячусь. К тому же ты включил свет, и я больше не сижу в темноте.
Князь присаживается на поручень моего кресла.
- Ты знала, что я теперь живу здесь?
- Я знаю, что Ричард здесь не живет.
- Ясно, - задумчиво говорит Князь. – Я думал, что ты больше не захочешь меня видеть, и мне придется искать тебя во всех возможных мирах...
- Это нормально... Я же ищу... Я пришла в единственное известное мне убежище, где меня никто не найдет... Не побеспокоит...
- Кроме твоих собственных мыслей и меня.
- Ты тоже моя мысль.
- Ну уж нет! Не совсем, по крайней мере. Я самостоятелен до некоторой степени.
- И потом, Князь, я никогда не говорила, что не хочу тебя видеть. Ты – моя лучшая жилетка.
- Я – твоя единственная жилетка.
- Нет, не единственная.
- Единственная, не спорь.
- Ладно, не буду. Нет настроения.
- Кстати, ты ужинала? Я заварю чай, идет?
- Заваривай.
Он направляется к двери, но на пороге останавливается.
- Ты не исчезнешь, пока я буду на кухне?
- Я же не ты, - отвечаю ему. – Если хочешь, могу пойти с тобой.
Прислонившись к дверному косяку, я наблюдаю, как Князь хозяйничает у плиты.
- Надеюсь, ты не будешь готовить харчо?
- Нет, - он сдержанно улыбается. – Бутерброды тебя устроят?
- Мне все равно.
Князь ставит на плиту чайник и принимается нарезать хлеб…
- Ты успел жениться?
Он застывает с ножом в руке – ну вылитый чеченец.
- Откуда ты знаешь?
- Кольцо, - говорю я.
Он удивленно смотрит на свою руку.
- Да. Давно уже. Дочери скоро три года.
- А меня сколько времени не было?
- Четыре года.
- Понятно. В моем мире едва ли год прошел.
- Надеюсь, ты не ревнуешь.
- Брось, Князь! Ты прекрасно знаешь, что я никого никогда не любила, даже…
Даже его...
- Знаю, - отвечает Князь, и мне не нужно ничего уточнять, потому что он прекрасно понял, чье имя я так и не произнесла.
Не потому, что его нельзя произносить. Потому что слишком уж глупо говорить, что никогда не любила человека, который умер уже давно, и с которым меня так и не успели познакомить, про которого мне однажды показалось, что я его люблю…
Чайник на плите начинает шипеть, и Князь достает из шкафчика банку с заваркой.
- Надеюсь, у тебя есть что-нибудь сладкое, - говорю я.
- Загляни в холодильник.
Что ж, торт меня устроит. Варенье тоже. Надеюсь, оно малиновое, но от Князя можно ожидать чего угодно.
Князь накрыл в гостиной стол, разлил чай по чашкам. Наверное, лучше бы он предложил мне водку...
- Ну, что случилось? – он садится рядом со мной на диван.
- Все хреново, Князь.
- Мне казалось, все начинает налаживаться.
- Нет. Ничего не налаживается. Все так же плохо, как было прежде, с той лишь разницей, что теперь я общаюсь с более менее нормальными людьми. Но я по-прежнему тону.
Чашка приятно согревает ладони; я просто держу ее в руках и смотрю в черную глубину.
- Видишь ли, Князь, аспирантура и работа в университете – это не то, что я хочу для себя. Это – не мое, я чувствую это. В принципе, Князь, я могу все изменить. Но дело в том, что я не знаю, чего я хочу на самом деле. Сегодня – одно, завтра – другое. Я ничего не могу довести до конца – мне слишком быстро все надоедает... Настоящая жизнь проходит мимо меня.
- Хорошо, что ты понимаешь под "настоящей жизнью"?
Я наконец решаюсь сделать глоток… чтобы почувствовать нежный вкус мелиссы, смешанный с легкой горечью чая.
- Я же говорю – не знаю. Говорящий не знает, Князь, знающий – не говорит... В Мирах однажды... В общем, мы с другом грабанули какую-то секту. Хорошо грабанули. Мы купили яхту и жили на ней, путешествовали по рекам... Денег было очень много, я постоянно посылала домой переводы, мы тратили много – а они не кончались.
- И это – настоящая жизнь? – странно, но я не слышу в его голосе иронии, он просто удивлен.
- Нет. Но мне было хорошо. Гораздо лучше, чем в любом другом сне или в реальности... Понимаешь, все всегда упирается в деньги. Я спокойно отношусь к ним, собственно, деньги мне не нужны – мне нужна независимость от этого мира. А независимость можно только купить. Видишь ли, я постоянно вынуждена думать о том, сколько их у меня и когда я получу еще. Это отвратительно, но ведь и есть надо, и одеваться, косметика разная, книги, кассеты, кота надо кормить, цветы за год вырастают из горшков и надо новые... А еще шоколадки разные... Если бы не вставал постоянно вопрос о деньгах и работе, я не чувствовала бы себя обязанной кому-то, а значит, могла бы делать только то, что хочу я. То, что приносит мне моральное удовлетворение.
- Что, например?
- Дописала бы все начатые книги и опубликовала бы их. Но какие книги могут быть, когда выходишь после лекции и чувствуешь, что переполнена чужими эмоциями. И не важно, хорошо прошло занятие или нет. Пожалуй, если хорошо, то чувствуешь себя совсем отвратительно. Когда что-то пошло не так, как хотелось бы: плохо работали на семинаре, шумели – злость, раздражение, досада как-то заглушают поглощенные эмоции. Свои собственные переживания довольно сильны – и быстро проходят, а вместе с ними – и чужие тоже... Но если все было хорошо... Только во сне приходишь в себя. Для книг не остается места... Впрочем, тебе ли этого не знать.
- Да, я знаю, - говорит Князь; у него тоже природная коммуникабельность отступает перед нежеланием воспринимать чужие эмоции.
Забавный факт. Для зачета по психологии я делала один тест; не знаю, насколько верны его результаты, но судя по ним у меня при очень высокой способности к эмпатии очень низкая способность к сочувствию. Интересно, у Князя будет то же самое?
- И потом, Князь, я в Мексику хочу! Хочу подняться на пирамиду Кетцалькоатля в Чичен-Ице, хочу увидеть белую дорогу, крепостную стену Тулума... Мне интересно, раскопали археологи Цибильчальтун или нет. Представляешь, этот город не упоминается ни в одном документе майя, несмотря на свои гигантские размеры. А Паленке... Мертвый корабль среди моря джунглей. Представь, была такая реклама "Фанты" – помнишь, где банка падает с вершины пирамиды – обещали разыграть поездку в Мексику. Но пирамида эта находится в Тикале – по крайней мере, похожа на главный храм Тикаля.
- Ну и что?
- А то, что Тикаль – на территории современной Гватемалы. Смешно – ехал в Мексику, а попал в Гватемалу... Я не знаю, почему меня тянет туда... Словно тоска по покинутой родине. Мне, конечно, многое еще интересно. Уэлльс и кельты. Североамериканские индейцы. Но Мексика все равно на первом месте... И знаешь, она мне никогда даже не снилась... Хотя я очень хорошо себе все представляю...
Князь достает сигареты. Я ставлю чашку на стол.
- Я сошла не на той остановке. Заблудилась во времени и в пространстве.
Он молча курит, стряхивая пепел в чайное блюдце. Я подвигаюсь к нему поближе, он обнимает меня за плечи. Звенящая тишина заполняет огромную квартиру. Где-то далеко, на лестнице – шаги вниз по ступеням.
Что он может мне сказать? Ничего. Мы в чем-то похожи, и, может быть, в его сне я буду "жилеткой" для него.
- Я часто думаю, - говорит он, - те Миры, в которых нам суждено жить, наши реальные Миры – не наказание ли это за какие-то преступления в прошлой жизни? Ведь многих других их существование вполне устраивает.
- Просто все их духовные потребности перешли в физические. А у нас – пока нет, но я не уверена, что этого не случится вообще.
- Дело в том еще, - говорит Князь задумчиво, - что нам важнее процесс, а не результат.
- Процесс чего? – спрашиваю я.
- Чего угодно. Поиск идеала, поиск себя и прочее. Не важно, каким будет конечный результат; важнее то, что было до него; то, что приобретаешь за время этого поиска. А когда работаешь только на результат, как ты сейчас, – все кажется отвратительным и ненужным. Потому что это так и есть.
- Да, и тогда начинаешь думать о самоубийстве. Единственное, что останавливает – нежелание причинять боль близким людям. Потому что я видела смерть в Мирах и знаю, что это такое.
- Ты думаешь о самоубийстве?
- Когда-то мне это казалось единственным выходом. Сейчас, наверное, нет. Это все-таки трусость. Это значит продемонстрировать всем придуркам и всем обстоятельствам, мешающим мне жить, что они победили. Это значит, что они могут торжествовать? Мой эгоизм этого не допустит. Я просто хочу спать.
Стрелки на часах Князя застыли на одиннадцати, и, кажется, ничто их не сдвинет с места.
- Время остановилось, - говорю я.
- Хочешь, я снова пущу его?
- Не стоит... Скажи, если остаться навсегда в Мирах, можно ли стать счастливее?
- Не знаю, - отвечает Князь. – Возможно, нет... Счастье ведь тоже – конечный результат. Как и покой. Мы можем только стремиться к ним. Боюсь, если мы обретем вдруг счастье и покой, они покажутся нам совсем не тем, что мы о них думали.
- Да. Мы ищем свой Туле, или Танелорн, где мы, наконец, обретем все то, о чем мечтаем, и это не разочарует нас.
- Ты опять начиталась фантастики.
- Это, между прочим, не лишено смысла.
- Фантастика?
- И фантастика тоже. Но я про Город. Или, если тебе не нравится Город, пусть будет Страна – Атлантида, Му, Гиперборея, Шамбала. Что ты выбираешь?
- Атлантиду, наверное.
- Прекрасно. Когда едем?
A man searching
for lost Paradise
Can seem a fool
to those who never
sought the other world
J. Morrison
Князь смеется.
- Кажется, тебе уже лучше, - говорит он.
- Да, ты часто действуешь на меня как транквилизатор.
- Слава Богу, не как красная тряпка на быка.
Чай уже совсем остыл. Бутерброды и торт остались нетронутыми. Интересно, сколько все-таки прошло времени? Словно прочитав мои мысли, Князь спрашивает:
- Ну что, все-таки запустим часы?
- Ладно, - говорю я. – Кажется, мы обо всем поговорили?
- Нет, - говорит Князь. – Не обо всем. Но у нас в запасе целая Вечность.
Я поднимаюсь с дивана.
- Какую комнату выбираешь? – спрашивает Князь, закуривая новую сигарету.
То есть сигариллу.
-Дальнюю, - ту саму, где мы болтали с Ричардом черт знает сколько путешествий назад.
- Что ж, - говорит Князь. – Спокойной ночи.
В дверях я останавливаюсь.
- Послушай, Князь, почему все-таки ты пришел?
- Не знаю, - отвечает он. – Я подумал, что смогу помочь тебе чем-нибудь... Не знаю.
- А что ты сказал жене?
- Что переночую у приятеля.
- И она поверила?
- Не знаю, это не так важно… Кстати, сама-то ты где остановилась?
- У Ричарда. Он живет в домике на реке, знаешь?
- Почему именно у него? – удивленно спрашивает Князь.
- Ого, - говорю я. – Теперь моя очередь спрашивать о ревности?
- Дело не в ревности. Просто странно.
- Он взял меня в заложники. В магазине. Потом вспомнил, что мы встречались. А потом его арестовали. И его брат, ну, ты знаешь его, его еще называют тут Маленьким Анархистом, потому что он очень невысокий, разрешил мне пожить в другой половине дома. Представь, я пережила настоящий обыск!
- Боже, какая романтика! – говорит Князь скептически.
- Весьма забавно, можешь поверить. Хотя приятного, конечно, мало.
- Ты переедешь ко мне. Завтра же.
- Ну здрасьте, - говорю я. – В качестве кого?
- В качестве моей сестры.
Я не могу удержаться от смеха. Когда приступ хохота проходит, я спрашиваю:
- Князь, разве я похожа на чеченку?
Выражение его красивого лица меняется.
- Знаешь, мне надоели эти домыслы насчет моего происхождения. Запомни – я русский. И оставь при себе реплики про "глаз узкий" и "нос плюский"!
- Да нет, - говорю я, - глаз у тебя не узкий, и нос не плюский. Можешь успокоиться. А насчет происхождения… Ты у своих родителей не спрашивал? Может, у вас в роду были чеченцы?
Ну вот, он, кажется, обиделся. Я сажусь рядом с ним на диван.
- Ты правда обиделся? – спрашиваю я, заглядывая ему в лицо.
От отводит взгляд.
- Да ладно тебе, - говорю я. – Мне все равно, на самом деле, какой ты национальности. Это просто прикол такой. Если ты считаешь себя русским – пожалуйста. Но вообще-то, плохих национальностей нет.
Князь по-прежнему молчит, и мне даже жаль его.
- Если все так серьезно, тогда извини меня. Я правда не хотела тебя обидеть.
- Да, с тобой действительно что-то произошло, - говорит Князь. – Первый раз слышу от тебя извинения.
- И что?
- Ты права. Какая разница, какой национальности человек. Просто мне хотелось бы, чтобы ты не так часто цеплялась к моей, как ты говоришь, "чеченской внешности".
- Не буду, - обещаю я. – Так часто не буду.
- Я заеду за тобой завтра в час, хорошо?
- Князь, я ведь могу пожить и здесь.
- Ты не хуже меня знаешь, что завтра этот дом может исчезнуть. Он появляется здесь на некоторое время, но потом его уже не найти.
- Да, - говорю я, - но здесь очень спокойно.
Князь улыбается.
- Иди спать. Не забывай, что Часы уже идут.
- Вот только бы знать, куда, - говорю я. – Спокойной ночи.
И в какое-то мгновение Ваткумада просыпается. Комната заполнена тишиной и серыми весенними предрассветными сумерками. "Я одинок", - думает Ваткумада.
- Здесь есть кто-нибудь? – спрашивает он тишину.
Собственный голос звучит как-то странно; словно Ваткумада давно не слышал его – наверное, так чувствует себя контуженный, к которому вернулся слух, или немой, внезапно заговоривший.
Никого здесь нет. А чего бы ты ждал?
Ваткумада обводит взглядом комнату: круглая печка в ногах кровати, крашенная серебристой краской; дверь с ребристыми стеклышками наверху; огромный шкаф; журнальный столик, желтый, с какой-то крепостью на крышке (он знал когда-то, что это за крепость), на тонких шатких ножках; телевизор на тумбочке; окно, сквозь плотно задернутые светлые шторы в комнату протекает туман; стул у кровати; над кроватью полки, деревянные, на черных железных решетках. Что за книги на них? И вообще – Ваткумада садится на кровати – это мой дом? Какого черта я здесь один?
Впрочем, не к этому ли ты стремился? Абсолютная свобода: от друзей, от любовниц, от вещей, от мира. Чего же ты еще хочешь? Ты, кажется, ищешь что-то? Да нет, конечно, не себя, ты – личность вполне гармоничная, ты умеешь разбираться в самом себе, ты все о себе знаешь. Свое место в мире? На фиг тебе сдался этот мир и место в нем? У тебя – свой мир, где все – твое. Тогда чего же тебе еще нужно? Почему иногда ты чувствуешь себя таким одиноким? Разве ты не самодостаточен?
К тому же, у тебя есть друзья, не прибедняйся.
- Нет, - говорит Ваткумада вслух. – Я действительно одинок. А друзья...
Они собираются иногда у Элл, или у него, заводят разговоры о метафизике, о Боге и Дьяволе, о роли личности в обществе. Всегда одно и то же, всегда об одном и том же. Это не диалог; здесь каждый говорит свою реплику, но за ней нет ничего, нет чувств и переживаний, выученная наизусть роль, как в школьном театре… И никому нет дела до того, что чувствуют другие. Каждый замкнут, закрыт в своем панцире, как черепашка. Моя душа – моя крепость.
Ведь ту же Элл не интересует ничего, кроме ее пасьянсов. Но так думает он, Ваткумада. А что в ней есть на самом деле? И есть ли вообще это что-то? В принципе, ему не очень-то интересно это знать; так, мгновенное любопытство – было и перегорело на счет "раз". Он сам спрашивал когда-нибудь кого-нибудь о том, что на самом деле тревожит их? Ну не война же в Югославии, в конце концов! Нет – никогда ничего подобного он у них не спрашивал: ни у Элл, ни у Свитте, ни у Михаила, ни у Марго. Ему всегда было достаточно своих собственных переживаний, своего собственного мира. И что теперь он хочет от них? Они ведь абсолютно такие же, как он. Они тоже самодостаточны. Человек вообще – существо самодостаточное. Человек рефлексирующий, конечно. Вряд ли обыватель чувствует себя одиноким и самодостаточным...
Но откуда же тогда этот страх одиночества? Почему ему так необходимо знать, что в этом мире есть еще кто-то, кроме него? Зачем ракушке компания? Зачемзачемзачем...
Ваткумада вновь ложится, натягивает на себя одеяло, чувствуя, как болото сновидений медленно затягивает его.
Зачем я живу? Есть ли у моей жизни смысл? И почему мне так важно знать – не сам этот смысл даже, а то, что он есть, что я живу зачем-то, а не просто так?
И во сне нет спасенья от этих мыслей. Не убежать, не спрятаться...
Я всегда был один –
в этом право стрелы...
БГ
Я проснулась. В комнате все так же полутемно, как и N-дцать часов назад, когда я ложилась спать. Плотные шторы темно-зеленого бархата, словно каменные стены, отгораживают меня от мира за окном. Тепло, тишина, покой. Дремлют книги в гигантских, от пола до потолка, шкафах. Сотни, тысячи книг, живущих в каждой комнате этой квартиры, хранители покоя и тишины.
Может быть, это мой Туле?
Времени нет. Единственные часы в этом доме – часы Князя. Мои показывают время моего мира, стрелки застыли где-то около тройки. Часы не живут в этом доме, потому что времени в этом доме не существует.
Я встаю и, завернувшись в покрывало, выхожу из комнаты. Двери открыты, и я вижу где-то далеко от меня полоску света.
Князь сидит за столом на кухне и пьет кофе.
- Привет, - говорит он, когда я появляюсь в дверях. – Что так рано встала?
Я сажусь на табуретку.
- А ты знаешь, который час?
- По крайней мере, мне пора на работу.
- Ты живешь по местному времени?
- Будешь кофе?
- Нет, - говорю я. – Я сейчас вернусь досматривать. Я просто забыла вчера… С днем рождения, Князь.
- Спасибо.
- Только извини, у меня нет подарка…
- Ничего страшного... Сколько же мне в твоем Мире?
- Тридцать девять. Там у меня двухтысячный год. Скоро Миллениум. Созвездия сменятся. То есть, сдвинутся...
- Тридцать девять... Кошмар.
- Не то слово. Мне самой в январе будет двадцать пять, но это уже в следующем году... Другое дело – на сколько сам себя ощущаешь. Иногда я думаю, что с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, ничего не изменилось. Или почти ничего. А иногда я чувствую, будто мне лет пятьдесят...
Дурацкий разговор о возрасте... Кажется, и Князю он не слишком нравится.
- Значит, у вас там скоро Хэллоуин?
- Да.
- Надеешься, что встретишь в Мирах его?
- Нет. Не надеюсь.
- Почему?
- Просто не думаю об этом. Миры непредсказуемы... Может, именно в Хэллоуин и вообще ничего не приснится. Хотя в этот Белтейн я летала на шабаш!
- Твой педагог по летному делу пригласил?
- Кто же еще... Но, возвращаясь к вопросу о надежде... Знаешь, Князь, на самом деле я уже вообще ни на что не надеюсь. Это глупо. Чудес не бывает. Мне надоело. Я много лет выходила из дома с надеждой, что сегодня что-нибудь случится – такое, что изменит мою жизнь к лучшему. Ничего не случалось, Князь. Все как прежде. И нет смысла надеяться на что-то, от этого только хуже.
- Нет, ты все-таки надеешься. Хотя бы на силу нелепого заклинания "пусть все будет хорошо".
Я вздыхаю.
- Да. По крайней мере, до этого Нового года.
- А потом?
- Потом буду ждать следующего.
- Ждать и надеяться, как говорил твой друг Монте-Кристо.
- Он мне не друг. Он друг Марго.
Князь поднимается, чтобы вымыть чашку и поставить ее на место.
- Послушай, - говорю я. – Ведь если настоящее путешествие всегда включает с себя возвращение, куда вернемся в конце концов мы?
Он задумчиво смотрит на меня.
- Не знаю. Но надеюсь, что там будет лучше, чем здесь.
Мы выходим в прихожую. Прислонившись к стене, я смотрю, как Князь надевает
куртку.
- Я заеду за тобой, не забудь, - говорит он. – Придумай себе какую-нибудь сказку, хорошо?
- Ладно. Придумаю.
Дверь за ним закрывается. Я выключаю в прихожей свет и иду обратно, в дальнюю комнату, досматривать сны...
И видеть в бодрствованье – сновиденье,
Когда нам снится, что не спим,
а в смерти –
Подобье нашей еженощной смерти,
Которая зовется сновиденье.
Х.Л. Борхес
Маргарита остановилась перед малиновым забором. С ним было связано что-то – но что, она никак не могла вспомнить. Какой-то разговор о некоем ангеле – или не об ангеле. Когда? В прошлой жизни? Во сне?
Она посмотрела вверх, на низкое сине-серое небо. На какой-то миг оно показалось ей каменным; она даже подумала, что если сейчас дать залп в небо из пушки – или ружья – или еще чего-нибудь, – то сверху посыплется штукатурка.
- Развивается клаустрофобия, вам не кажется?
Вопрос прозвучал неожиданно, и она даже не поняла, о чем он. Обернувшись, она недоуменно уставилась на Итальянца.
- Я имею в виду, что впечатление такое, будто находишься в помещении. Улицы в любом нормальном городе – открытое пространство, открытое вверх. Здесь – закрытое.
- Как галереи у Кортасара?
- Нет, там немного по-другому… Здесь Город – словно дом…
- Просто мне кажется почему-то, что я уже была здесь. Но не в этой жизни. Понимаете?
- Иногда нам снятся весьма занятные места, - задумчиво сказал Итальянец. – Возможно, вы видели нечто подобное во сне.
Марго пожала плечами. Бросив последний взгляд на малиновый забор, она направилась к дому. Итальянец галантно открыл перед ней дверь. В подъезде, рядом со ступеньками, ведущими к лифту и входам в квартиры, прислонившись к стене, сидел мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Одного взгляда на его поношенную одежду и грязные спутанные волосы хватало, чтобы понять – мальчик был бродягой. Рядом с ним, положив голову на вытянутые лапы, лежала рыжая тощая дворняга. Когда Марго и Итальянец вошли в подъезд, собака подняла голову и посмотрела на них грустно, вздохнула и снова улеглась и закрыла глаза.
У двери в квартиру Марго обернулась: Итальянец о чем-то тихо беседовал с бродягой.
Вечером, когда соседки по комнате вернулись, Марго спросила у них о мальчике с собакой.
- Это сын хозяина, - ответила Фигаро. – Он наркоман. Отец выгнал его из дома, но он все равно приходит иногда. Когда отца нет, мать дает ему немного денег.
- А почему они не лечат его?
- Может, денег жалко, - Фигаро пожала плечами. – Конфликт отцов и детей, слышала, может?
Весь мир меня бросил,
Променял меня на войну.
Ну, а нас пожирает осень,
Нам осталось достойно уснуть.
М. Борзыкин
Дом стоял на длинном деревянном помосте, укрепленном на высоких столбах, метра на два выступающих из воды. Невысокие перила по краю помоста были единственной границей между рекой и домом. Вероятно, весной, во время половодья, жить здесь было несколько некомфортно; возможно даже, что река порой затапливала дом. Запах воды и мокрых досок был привычным для здешних обитателей... Но было и другое. Утренняя река прямо под окнами, блики солнца на волнах. Дом казался кораблем, затерянным в пустыне океана. Здесь хорошо было мечтать...
Ваткумада сидел на кровати и курил.
- Привет! – сказала я. – Что-то случилось?
- Я одинок, - сообщил он.
- Мы все одиноки, - сказала я, усаживаясь рядом с ним. – Что ж поделать…
- Так не должно быть.
- Почему же? Вполне нормально для человека – чувствовать себя одиноким… Кстати, у тебя вроде были друзья?
- Да, но это не значит, что они понимают меня, а я – их, что я не чувствую себя одиноким в их компании. Видишь ли, Ланон, я общаюсь с людьми только потому, что они хотят со мной общаться; лично мне все равно, кто они и что они. Они могут быть мне интересны, могут быть мне не интересны – это все равно. Впрочем, в общении для них тоже важны не те, с кем они общаются, а они сами с их проблемами и проблемками.
- И чего ты хочешь? Эгоист пытается бороться с эгоизмом?
- Ясно, надо начинать с себя. Но отказ от эгоизма не может быть односторонним. Вернее, может, но тогда это будет лишено смысла. Нужно, чтобы другие тоже сделали шаг навстречу...
- Да, но кто подаст сигнал?
Ваткумада засмеялся.
- В том-то и дело. Все, может быть, готовы, но вот как начать всем вместе?
- Послушай, а как же Марго? С ней ты тоже чувствовал себя одиноким?
- Марго – это другое. Марго – идеал.
- И ты бросил ее, потому что идеал должен оставаться недостижимым?
- Если можно достичь идеала, какой же это идеал?
- Дурак.
- Я знаю.
- Процесс всегда интереснее результата…
- Что?
- Да так. Мы тут с Князем говорили об идеале… То есть, не совсем об идеале… Впрочем, не важно.
- Как ты думаешь, почему так? Почему мы чувствуем себя одинокими даже в компании родственных душ?
- Не знаю. Из страха показаться хуже, чем они думают о нас?
- Или мы просто не уверены, что они – родственные души?
- Кошмар. Ты думаешь, что нужно знать ответы на эти вопросы?
- Как иначе найти объяснение?
- Знаешь, у меня еще хуже. Ты хоть можешь общаться с людьми, не чувствуя особого дискомфорта. А я... Я люблю, конечно, одиночество. Но никто не бывает один, даже если б он смог. Я не могу без людей, но и не могу быть с людьми. Я чувствую все их эмоции, я что-то вроде эмоционального вампира, только вампиризм этот меня не устраивает... Не знаю, понятно ли я объясняю...
- Более или менее.
- Послушай, а в Мирах? В Мирах ты одинок?
Он задумался на мгновение.
- Не знаю. Нет, кажется. Понимаешь, Ланон, в Мирах я часто женат, есть дети. Возможно, это ненормально – видеть такие сны, тем более, что в реальности мне не слишком хочется связывать себя с кем-то, создавать семью... Но в таких снах я счастлив.
- А в реальности как с личной жизнью? После Марго никого не было?
- Были, конечно. Я пытался найти такую женщину – пусть не идеал, но с которой я мог бы хотя бы иногда чувствовать себя счастливым. Пока не нашел. Я думал когда-то даже об Элл. Но, боюсь, ничто земное ее не интересует. Иногда я думаю, а женщина ли она?
- А кто же еще?
- Ну, не знаю. Оборотень? Дух, принявший облик девушки. Что-то в этом роде… А как у тебя?
- С личной жизнью? Никак. И дело тут не в идеале даже. Понимаешь, Борек, моя жизнь довольно традиционна. У меня есть какие-то привычки, которые неизбежно придется менять, если... Понимаешь, я не готова пустить в свою размеренную жизнь, в свой дом биологически совершенно другое существо. Как только я подумаю об этом, возникает множество каких-то мелочей, которые могут испортить любые отношения. Ну. Например, у нас в семье так принято: каждый моет сам свою посуду после обеда или ужина. А если у моего любимого в семье принято оставлять в раковине грязную посуду, чтобы вечером все вымыть или чтобы кто-то другой вымыл? Нет, я, конечно, могу вымыть вместе со своей мамину тарелку, или еще чью-то, я понимаю: человек устал, или некогда и так далее... Но если здоровый мужик не может сам вымыть за собой посуду – я ведь и скандал могу устроить из-за такого пустяка. Какие тут могут быть отношения?
- Ну ты даешь! – говорит Ваткумада. – Все равно, если любишь кого-то, надо что- то менять в себе, не все, конечно, но...
- Но если он не хочет меняться, почему я должна? Сам говоришь: нужно, чтобы другие тоже делали шаг на встречу... Но это еще не все! Я уже говорила тебе об эмоциях. Так вот, мне нужно, чтобы человек этот был, ну, что ли, настроен в унисон со мной. Чтобы мне не пришлось потом очищаться от чужих эмоций, поглощенных за время общения с любимым. Это очень неприятно – чувствовать за других… Ну, и идеал тоже важен. Мне нравятся герои, но в моей реальности герои вымерли, как динозавры.
- А в меня ты могла бы влюбиться?
Я удивленно посмотрела на него.
- Чего это вдруг?
- Интересно просто.
- Ну, вообще-то… Внешне ты, конечно, не в моем вкусе. Мне нравятся мужчины
повыше и посильнее, чтобы я, маленькая, могла за них спрятаться. Только про Фрейда не
вспоминай – поколочу. А что касается всего остального… Не исключено.
- Попробуем?
- Ты спятил. Не забывай, что мы в Мирах, по крайней мере, я в Мирах, это я точно знаю. Даже если у нас что-то получится, это будет обычная для Миров любовь. На период одного путешествия. Если когда вернемся... Но тогда может ни тебе, ни мне уже не захочется...
- Кстати, я тут подумал... Что касается любви в Мирах, то, может быть, на время сна нам дается возможность увидеть чужой мир глазами наших двойников. То есть мы существуем как бы в нескольких Мирах одновременно (или имеем двойников в некоторых Мирах). И во время сна мы как бы проникаем в их сознание и видим их жизнь, и переживаем то, что переживают они: счастье, любовь, разочарование. А когда они ложатся спать, то, возможно, тоже могут видеть нашу реальность, видеть нашими глазами и чувствовать все то, что чувствуем в данный момент мы... Поэтому очень часто мы воспринимаем Миры не как Миры, а как единственно верную реальность.
- А сейчас? Мы сидим, беседуем о Мирах, и мы знаем, что мы в Мирах.
- Но это же Железный Город! Наверное, это особое место, может, и не Миры даже. Что-то другое. Где все чужие знают, что они чужие. Обычно же мы не знаем, что отлучились куда-то из своей реальности.
- И поэтому мы не можем остаться там, в Мирах...
- А ты хотела бы?
- Не знаю... Не во всех, наверное.
Когда Бог сказал Лазарю:
"Мне нужен кто-то живой".
Господь сказал Лазарю:
"Эй, проснись и пой!".
А Лазарь сказал: "Я видел это в гробу.
Это не жизнь, это цирк Марабу.
А ты у них как фокусник-клоун,
Лучше двигай со мной!"
БГ
Мы болтаем о пустяках. Когда мы вернулись из поездки, оказалось, что наши младшенькие уже все для себя решили, и Келпи переехал к нам.
С Дымом мы виделись редко, он приезжал иногда из Москвы, и я даже не понимала, к кому: ко мне или к брату. Мы вместе пили чай, болтали о пустяках, даже когда оставались наедине, как сейчас. Я смотрела на его красивое, немного усталое лицо и мысленно ласкала и целовала его. Я чувствовала его тепло, даже не прикасаясь к нему, и мне снова хотелось обнять его, почувствовать прикосновения его рук, его поцелуи… Но гордость мешала дать волю эмоциям, я не могла вести себя иначе – пока он не даст мне понять, что я нужна ему, но Дым был вежлив – и только. Будь на его месте кто-то другой, я могла бы подумать, что он тоже неуверен, смущен или что-то в этом роде; но у Дыма был слишком большой – по слухам – опыт в любовных делах, и его нынешнее поведение только усиливало мое недоверие и мои сомнения.
И вот сейчас снова – пустые разговоры о видеокассетах, которые привез Келпи, о музыке, о Москве... Зачем? Мне хочется, чтобы он обнял меня, чтобы целовал долго- долго, до бесконечности. Мне хочется устроиться уютно в его руках, закрыть глаза и молча слушать его дыхание, биение его сердца...
Это так странно: видеть его здесь, в этой квартире… видеть здесь Дыма, такого большого, с медлительными, немного неуверенными движениями… как он входит на кухню, смущенно улыбается на мое "садись!", отводит с лица прядь темно-каштановых, почти черных волос и послушно садится на стул… как он смотрит, как улыбается… во взгляде столько тепла и нежности… Говорить с ним… "Видишь, за окном – дерево? Это мой ясень. Я вырастила его почти что из семечка…" – "Правда?" – "Да, он был маленьким-маленьким, мы перевезли его со старой квартиры, выкопали, потом здесь посадили... Он у нас однажды упал, здесь очень плохая земля, а корни у него были совсем слабые. Ну, а теперь постоянно приходится его подрезать, потому что соседи сверху ругаются".
И это не сон, он действительно здесь, мой Дым – но между нами словно стеклянная стена. Могу я ее разбить и не пораниться?
Я достаю из духовки кекс. Дым смотрит на меня и улыбается, словно любуется.
- Сейчас будем пить чай, - говорю я, чтобы что-то сказать, а не молчать глупо.
Дым поднимается со стула, подходит ко мне.
- Малыш, давай поговорим.
- Мы и не мочим, вроде бы, - говорю я.
- Да, но не о том. Ленусь, я не могу так больше. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом, каждую минуту. Ты нужна мне, малыш.
Я обнимаю его, уткнувшись лицом в его старенький прокуренный свитер. Дым гладит меня по голове, целует мои волосы.
- Я люблю тебя, Леночка.
И я понимаю, что тоже должна ответить… то, что никому никогда не говорила. И ему не могу сказать, потому что никогда раньше не любила – влечение и только, сейчас, с Дымом, все иначе – но если это тоже влечение, только на другом уровне, более сильное. Я не знаю – а скорее даже дело не моей собственной любви. Я не знаю, можно ли любить меня? Словно все это из другого мира – не из сна, а из незнакомого фильма.
- Дымушка... я тоже...
И не зная, куда деться от смущения, снова прижимаюсь к нему, закрываю глаза.
- Малыш, я снял квартиру... Здесь недалеко...
Я резко отстраняюсь – может быть, даже слишком резко.
- Здесь? В Твери? А Москва?
- Ну да, в Твери..., - он улыбается мне. – Что такого?
- Но ведь все... твоя работа... все – в Москве!
- Не все. Келпи здесь. И ты здесь. Что может быть важнее? К тому же Москва не так уж далеко, пару часов езды... Там ведь у меня даже квартиры нет, даже съемной, я у друзей живу...
- И ты теперь будешь жить здесь, в Твери?
- Ну да. Мы будем жить. Я квартиру не для себя же снял, правильно? Многие так делают... работают в Москве, а живут где-нибудь еще...
Потом были сумасшедшие сборы: что брать с собой в первую очередь? как запихать все это в сумку?
Наконец, Дым погрузил вещи в машину, и мы уехали…
Дом назывался Пентагон. По идиотской прихоти архитекторов, дом был построен по ломаной линии – даже не просто дом, а два корпуса друг напротив друга, один – двойной, другой – тройной раскладушкой.
Двухкомнатная квартира на восьмом этаже напомнила мне почему-то Убежище из Миров. Впрочем, Убежище и находилось примерно в районе Торгового центра.
И я понимаю – наверное, даже с ужасом, – что сегодня я буду спать не в своей уютной постели... И рядом со мной будет спать Дым. Я почему-то снова чувствую себя неловко. Нет, все-таки как-то не так у нас... Но как должно быть, я не знаю.
Все равно, слишком уж все быстро и бестолково. Хотя почему мне казалось, что процесс принятия решения о совместной жизни должен быть длительным?
В гостиной погашен свет и задернуты плотные темные шторы, почти такие же, как в Убежище. На столике горят высокие красные свечи, освещая ярким дрожащим пламенем фрукты, вино, хрустальные высокие бокалы, тортик, какие-то закуски на тарелочках...
Дым включает музыку, совсем тихо, и поворачивается ко мне.
- Наверное, немножко банально...
- Да нет, все просто замечательно... Замечательно, просто замечательно...
Хорошо, что он не понял... Впрочем, кто сейчас, кроме нас с Ольгой и, может быть, Нельки, помнит шуточки Капитана?
Все было как-то не по-настоящему, я по-прежнему чувствовала себя так, словно попала в какой-то фильм, причем не из лучших.
Дым разлил вино. Странно, но мне показалось, что он тоже чувствует себя неловко. Неужели он тоже боится? Он произносит какой-то тост, я абсолютно автоматически улыбаюсь ему. Нет, все словно бред… Это я сейчас сижу рядом с Дымом на диване? И это мои вещи разложены в спальне по полкам…. чужого шкафа?
- Что не так? – вдруг спрашивает Дым.
Я смотрю на него и думаю: я знаю его очень хорошо, может, даже слишком хорошо для недавнего знакомства, каждый жест, каждую интонацию, все – и в то же время я нахожусь сейчас в одной комнате с совершенно чужим человеком, абсолютно чужим.
- Не знаю. Но в любом случае, это рано или поздно пройдет.
Дым смотрит на меня и улыбается, как всегда ласково и добродушно, и в глазах – такая нежность... Но мне по-прежнему страшно – и я не могу понять, почему. Я не чувствую его сейчас… как чувствовала раньше когда-то, меня бьет дрожь, и даже вино не помогает согреться...
Чувство неуверенности не проходило. И когда наступил вечер…
Я возвращаюсь из душа, закутанная в длинный халат, и сажусь на кровать. Почему-то я не могу заставить себя снять этот халат и остаться перед Дымом в одной ночной рубашке, хотя мы уже занимались любовью, и Дым видел меня без одежды…
Он садится рядом со мной, обнимает меня за плечи.
- Давай завтра устроим праздничек? Накупим вина, фруктов... Или в ресторан какой-нибудь сходим, давай?
- Ага... Конечно...
Дым улыбается. Я поднимаюсь с кровати, снимаю халат и забираюсь под одеяло.
Дым уходит в ванную; я устраиваюсь на самом краешке кровати, поворачиваюсь на бок, чтобы оказаться к Дыму спиной. Как это будет? Бог с ним, с сексом, тут как раз все более или менее понятно; смогу ли я заснуть рядом с кем-то, рядом с другим человеком? Куда девать территориальный рефлекс? А что, если он храпит? Я же с ума сойду!
От этих мыслей мне вдруг стало смешно. Нет, о чем я думаю?
Дым возвращается. На мгновение у меня возникает мысль притвориться спящей, а потом другая – ведь глупо же! Он ложится рядом, обнимает меня, целует в шею. И почему-то он его поцелуев снова исчезает чувство неуверенности. Довольно-таки бесцеремонно его руки лакают меня, и, повинуясь его рукам, я поворачиваюсь к нему лицом, прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя тепло его кожи.
- Ничего, малыш, ты привыкнешь, - говорит Дым. – Все будет хорошо.
- Дым, понимаешь, я... У меня никогда отношения не заходили так далеко…
Чтобы жить вместе...
- Не объясняй ничего, я же все понимаю, Леночка. Хочешь, я спою тебе колыбельную?
И он действительно начинает мне петь песенку про "спят усталые игрушки", а я вдруг вспоминаю Князя,
- Слав, скажи что-нибудь!
- Спят усталые игрушки.
и голос Дым так смешно звучит в этой комнате, рядом со мной, и, естественно, я не могу удержаться от смеха. Ему тоже смешно, на слове "сказка" он сбивается, хохочет.
А завтра я проснусь рядом с ним. И это будет начало новой жизни. Или конец старой?
Чудовища в ночи
Не властны имена твои назвать.
Пришла пора любви.
Кто здесь твоим любимым должен стать?
БГ
Их разбудили выстрелы. Маргарита, услышав за окном сухие щелчки – словно кто- то прокалывал воздушные шарики – первая бросилась к окну.
Ночной двор был залит желто-оранжевым светом фонарей. И он был пуст.
Вдруг откуда-то из-за угла выскочила маленькая черная фигурка и бросилась к сараям. В мгновение ока человек вскарабкался на сарай и побежал по крыше. Но вдруг резко остановился, словно наткнувшись на стекло, странно взмахнул руками и повалился на крышу сарая.
И соскользнул вниз, ударившись о землю, словно мешок с мукой.
- Убили? – тихо спросила Галька.
- Это сын хозяина, - сказала Фигаро. – Черт возьми, за что они его?
Из-за угла появились другие черные фигуры, и в тусклом свете фонарей можно было разглядеть автоматы наперевес.
Вдруг, откуда-то сверху снова раздались выстрелы, две черные фигуры упали; остальные, пригибаясь, побежали куда-то за дом. По лестнице затопали сапоги.
Все стихло примерно через полчаса. Фигуры с автоматами ушли, забрав с собой убитых.
Девушки разошлись по своим постелям, но спать уже не хотелось. Марго достала сигареты и закурила.
- Интересно, что он сделал?
- Ничего, наверное, - сказала Фигаро. – Просто надоел отцу, вот и все.
- Да нет, - сказала Галька. – Ограбил кого-нибудь или убил.
Тихий стук в дверь заставил их замолчать.
- Девчонки, вы не спите?
Они узнали голос Итальянца.
- Пустим его? – спросила Марго.
- А! Все равно не спим, - ответила Галька.
Маргарита открыла дверь, и Итальянец тенью проскользнул в комнату.
- Ты стрелял по омоновцам? – спросила Фигаро.
Итальянец уселся на стул в углу комнаты.
- Я.
- И какого черта, скажи на милость?
- Они убили мальчишку. Я отомстил.
- Боже мой! Он отомстил! – воскликнула Фигаро. – Ты знаешь, почему его убили? Ты знаешь, что он сделал?
- Нет, - тихо сказал Итальянец. – Но так нельзя.
- Да, и поэтому ты сам стал убийцей. Чем, скажи, ты тогда лучше их? Они хоть приказ выполняли, а ты? Ты, вообще, чем руководствовался?
Марго молча курила, не сводя глаз с Итальянца. Она думала, что понимает… Почему-то он был симпатичен ей со всеми своими, на самом деле, дурацкими принципами.
- Послушай, Фигаро, - сказала она. – Может, не стоит так наезжать на него? Кажется, ему и так не по себе.
- Сам виноват, - отрезала Фигаро. – Никто его стрелять не заставлял.
Итальянец резко поднялся со стула.
- Я думал, вы поймете. Извините.
Дверь захлопнулась. Марго бросила сигарету в пепельницу.
- Зря ты так, Фигаро. Он неплохой парень, кажется.
Я пущенная стрела...
Я не могу этот город любить.
И пусть будет сердце из чистого льда,
То, что зовут они кровью, только вода
"Пикник"
***
Вот он и умер. Кое-кто похоронил его еще год назад, но это было ошибкой. Год он еще протянул и умер только сейчас. Ровно в полночь. Можно жалеть его, можно радоваться его кончине – что случилось, то случилось.
Нам выпала великая честь –
Жить в перемену времен...
БГ
Новый год – и новый век, новое тысячелетие. Мне казалось, я почувствую перемены. Но вот первое января – и ничего не изменилось, я не чувствую ничего нового. Ничего. И стоило ли так шуметь по этому поводу?
***
P.S. (спустя четыре года). Кто ж знал, что спустя несколько месяцев... Черт возьми, еще не известно, что хуже.
***
Нет, то, что лежало на кровати, не могло быть Князем. Что-то было не так, я чувствовала это.
Утром позвонил Ваткумада. Я была одна. Князь и его жена были на роботе, их дочь – в садике. Ваткумада сказал, что Князь попал в аварию, что он в той же больнице, где и работал.
Потом я звонила его жене -> поездка в больницу -> плач -> попытки утешить бьющуюся в истерике женщину, совершенно непохожую ни на одну из двух жен Князя моей реальности... И все это время я чувствовала, что что-то не так.
И теперь я сидела в палате и смотрела на забинтованное по макушку существо, не чувствуя жалости – только отвращение. Это не мог быть Князь.
Дверь открылась, и он появился на пороге.
- Всегда хотел увидеть тебя у своего смертного одра, - сказал он. – Неплохо смотришься.
- Сволочь, - тихо сказала я. – Как ты посмел? Зачем тебе это надо? Они же любят тебя.
- Думаешь, было бы лучше, если бы я исчез прямо из супружеской постели?
И я вынуждена была согласиться с ним: Миры есть Миры; иначе, наверное, нельзя было поступить.
- Где ты был? – спросила я.
- Прощался, - коротко ответил Князь.
- А это кто?
- Это? – он посмотрел на человека на кровати. – Мираж. Он умрет завтра ночью вместе со мной. Или вместо меня? Нет... Уже сегодня. Вечером.
Мы вышли на улицу. Ваткумада сидел на скамейке в больничном парке и курил. Увидев нас, он затушил сигарету и встал.
- Разве сегодня Хэллоуин?
- Я еще не умер, - говорит Князь.
- Послушай, ты же мог подождать до вечера. Зачем надо было устраивать все это сейчас? – спрашиваю я.
- Не знаю... Случай представился подходящий...
- Значит, у вас есть еще день жизни? – насмешливо спрашивает Ваткумада.
- Да, - говорит Князь серьезно. – У меня есть еще день, и я хотел бы провести его с вами...
Улицы пусты. Час Волка, и все уже давно спят; а те, кто не спит – просто прячутся за стенами своих квартир. Каждому свое.
Город совсем чужой. Он и днем-то был таким, но ночь принесла с собой какой-то древний необъяснимый страх. Абстрактный страх. Сегодня ночью ничего не будет хорошо.
Редкие прохожие при виде нас спешат перейти на другую сторону улицы или спрятаться в ближайшем подъезде. Ночной холодный ветер – глашатай приближающейся к Железному Городу осени – разогнал дневные облака, и теперь над нами роскошный тяжелый черный купол со звездами, то гаснущими, то снова вспыхивающими. И звезды действительно похожи на дырки, оставленные пулями в бумажной мишени.
Мы здесь чужие. Мы везде чужие.
Но вообще-то я люблю незнакомые места. Они пугают, но это приятный страх, из разряда: "Что ты здесь делаешь?" – "Я боюсь" – "Давай вместе бояться!".
Ночью, когда все очертания искажены и размыты, город превращается в гигантский Дом Астерия. Можно ли теперь найти в нем дорогу домой? И будет ли это моим домом?
Я беру Князя за руку.
- Куда мы идем?
- Не знаю, - говорит он. – Куда-нибудь.
В одном из магазинчиков, что работают круглые сутки, мы покупаем мороженое. Ваткумада, естественно, не может удержаться от замечания: мол, именно та погода, чтобы есть мороженое.
Мы идем к Волге, спускаемся вниз. Вода в реке такая темная, что кажется твердой, как асфальт. Высоко над нами, на мосту, на набережной горят фонари, и в их тусклом свете все выглядит каким-то неестественным, застывшим, словно декорации в театре. И кажется, что время течет здесь только для нас, что мы здесь одни живые, все остальное мертво, давно мертво.
Урн здесь, как всегда, нет, и обертки от мороженого приходится бросать прямо на тротуар. И ветер подхватывает их и гонит вдоль парапета, дальше от нас, к причалу. Князь достает сигареты.
- Кажется, я люблю их, - говорит Князь. – Я не хотел их бросать…
Пепел медленно падает на темную воду.
- Иногда приходится, - говорит Ваткумада. – Я знаю, у меня тоже было такое.
- Князь, - говорю я, - может, стоило все-таки подождать до вечера? Может, так было бы легче?
- Нет, - возражает Ваткумада, - не было бы. Память все равно останется. От нее не избавишься, даже если проснешься.
Не избавишься. Мне жаль его, но помочь я не могу. Я могу волей автора изменить сюжет, но такое насилие над действительностью ни к чему хорошему не приведет и, рано или поздно, все вернется на круги своя. Он должен уйти, и он уйдет. Как уходят все, когда сон кончается. Так надо.
- Что мы будем делать? – спрашиваю я. – Ты хочешь проститься с Железным Городом?
- Возможно, - отвечает Князь. – Вы ведь никуда не торопитесь?
- Куда можно торопиться во сне? – говорит Ваткумада.
- Мы же нужны тебе, - говорю я.
Как мы делаем больно тем, кому дарим небо.
И за сладкие речи нам придется стыдиться,
И в груди моей клетка, а в ней вместо сердца
Бьется, крылья ломая, эта бедная птица.
Наутилус
Собаку Марго встретила как-то на помойке. Вытряхивала мусорное ведро в бак и вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Обернулась и увидела рыжую собаку. Та смотрела на Марго заискивающим взглядом, вероятно, ей хотелось есть. Но у Маргариты не было даже банальной конфетки в кармане.
У подъезда Марго обернулась. Собака стояла на груде мусора в баке. "Ангел помойки", – подумала Маргарита.
Интересно, помнит ли она мальчишку? Жалеет ли его?
Кто мог знать, что мы
Никогда не вернемся назад,
Однажды выйдя из дверей...
БГ
Странно, но дом был на месте. Все было точно так же, как и сколько-то там дней назад. И дверь в квартиру на восьмом этаже открылась с первого оборота ключа.
Заняться было нечем. И говорить, в общем-то, тоже не о чем. Мы с Ваткумадой играли в дурака. Князь молча курил.
Не знаю, сколько прошло времени... По-моему, мы успели сыграть раз десять, и у Ваткумады, наконец, лопнуло терпение. Он швырнул карты на стол.
- Нет, слушайте, так же нельзя, - он поднялся с кресла. – Сидите здесь, я иду за водкой.
И ушел. Я разложила карты для "Пустой ячейки". Но пасьянс быстро надоел. Я отложила карты и пересела на диван к Князю.
- О чем ты думаешь?
- Ни о чем, - ответил он. – Наоборот, отдыхаю от мыслей.
- Ты знаешь, куда отправишься отсюда?
- Не знаю. Может, проснусь.
- Послушай, Князь, а ты веришь, что все будет хорошо?
- Я надеюсь, что не случится ничего такого, чего я не смог бы исправить.
- Да, но я, например, не хочу подстраиваться под обстоятельства. Я хочу, чтобы все было так, как я хочу.
- Тебе все еще грустно?
- Отвратительно, мой Князь. Хотя случаются мелочи, заставляющие чувствовать себя счастливой. Например, снег. Или шоколад. Или горячая вода.
- Так мало?
- Не так уж мало. Что может быть лучше, чем забраться в ванну на пару часов с книжкой, яблоком, жареными семечками и чаем? А после ванны – маслице…
- Что?
- Масло для тела, дубина.
- Могу как-нибудь составить компанию…
- Обойдешься.
Вернулся Ваткумада.
- Ну что, оттаяли, кажется? – спросил он, доставая стаканы.
- Немного, - ответил Князь.
Ваткумада разлил водку.
- Ну что ж, дорогие мои, давайте за то, чтобы эта наша встреча была не последней.
Мы будем ждать,
пока не кончится время,
И встретимся после конца!..
БГ
Мы стояли на крыше. Ваткумада остался внизу, в квартире.
- Почему здесь? – спросила я.
- Здесь переход, - Князь закурил.
Снова была ночь. Вероятно, из города можно было бы видеть звезды. Но дом находился не совсем в городе и не совсем в этом мире, и небо было темным, без звезд и облаков, словно каменное.
- Помнишь Замок? – тихо спрашиваю я.
- Помню.
- Если бы мы оказались сейчас там, я сказала бы "да". Я не люблю тебя, но мне хорошо с тобой. Конечно, когда мы с тобой не ругаемся.
Он засмеялся.
- Все в твоих руках, моя радость. Ты же знаешь, я никогда не хотел, чтобы тебе было плохо.
- Я тоже не хочу, чтобы тебе было плохо, мой Князь… Мне грустно с тобой расставаться.
- Мы еще увидимся, я надеюсь.
- Да, но сотни встреч в Мирах не избавят от тоски в реальности.
- Все будет хорошо. Ты веришь в это, а, значит, так и будет. К тому же… Мне кажется, что скоро все изменится. В твоей жизни… Ты говоришь, что никого и никогда не любила, что, наверное, вообще не способна полюбить… Я хочу спросить тебя: а, может, еще не было достойного?
- Ты думаешь, что есть люди, достойные моей любви, а есть – недостойные?
- А разве не так?
- Нет тех, кто не стоит любви.
- Любви вообще, но не твоей лично. Видишь ли, Ланон, я могу предвидеть будущее... Просто я подумал тут об одном человеке… Впрочем, пока помолчу, я еще не совсем уверен. Но если я прав – ты очень удивишься.
- Надеюсь, это не Дрейк?
- Почему именно Дрейк?
- Ну, я бы очень удивилась, если бы вдруг влюбилась в него. Хотя мне он очень нравится...
- Этот тебе вообще никогда не нравился, я уверен.
Он разжал пальцы, и окурок маленькой звездочкой полетел вниз, в темную пропасть двора.
- Мне пора.
- Счастливой дороги, Князь. Если она у тебя есть…
- У каждого есть своя дорога. И у тебя тоже. До встречи, дорогая Ланон.
Князь шагнул к краю крыши и исчез, растворился в ночном воздухе. Я посмотрела вниз, во двор – убедиться, что он не покончил с собой. Но там никого не было, желтый свет фонарей освещал дорожку перед домом, и она была пуста.
Я вернулась в квартиру. Ваткумада был на кухне, на плите ворчал чайник.
Может, это о нем говорил Князь? Тоже мне Кассандра.
- Он ушел?
- Да, - ответила я.
- Извини за нетактичный вопрос, но между вами есть что-то? Ну, отношения?
- В некоторых Мирах что-то было, в некоторых нет, а иногда мы даже незнакомы...
Ваткумада достал сигареты.
- Не возражаешь, если я закурю?
- Кури.
Он вытащил из кармана зажигалку и – на пол падают два красноватых кубика на золотой цепочке.
- Это те самые?
Ваткумада нагнулся, поднял кубики.
- Да, - он подержал их на ладони, разглядывая, словно увидел их впервые. – Те самые.
- Слушай, ты не обижайся, пожалуйста, но... Видишь ли, я не понимаю... почему ты? Я не слишком хорошо знаю тебя, но я думаю, что за свою жизнь ты не совершил ни одного по-настоящему плохого поступка. Но еще я думаю, что за свою жизнь ты не совершил и ни одного по-настоящему хорошего поступка, который объяснил бы, почему выбрали именно тебя.
- Наверное, ты права, - задумчиво сказал Ваткумада. – Я сам уже сто раз задавался этим вопросом: почему Пинни выбрал именно меня? – но так и не нашел ответ.
- Ну что ж, значит, ты тоже годишься только на пуговицы. Как и я, в общем-то.
- На пуговицы?
- Да. Тот, кто за свою жизнь не сделал ничего плохого и ничего хорошего, не попадет ни в Рай, ни в Ад. Он годится только на пуговицы. Хотя, вероятно, таких людей не слишком много, иначе я не искала бы столько времени пуговицы к коричневому костюму. А Ольга – к белой блузке. Так что пуговиц очень мало.
Ваткумада засмеялся.
- Я думаю, мы с тобой исправим это. Хотя тогда уже тебе вряд ли будут нужны пуговицы. И костюм тоже… Вообще-то, меня больше устраивает другая сказочка. Мы будем фейри, дини ши, которые слишком хороши для Ада, но недостаточно хороши для Рая.
- Ха, а сейчас мы кто, по-твоему? Фейри и есть.
- Правда? Стоит подумать над этим…
Он разлил чай по чашкам.
- Кажется, тебя не слишком расстраивает перспектива пойти после смерти на пуговицы?
- Да нет, - ответила я. – Чего расстраиваться из-за того, что наступит еще черт знает когда. Это, кстати, очень даже неплохо: сохранять теплые отношения и с теми и с другими. При благоприятных условиях можно даже стать посредником на переговорах.
- Ну, это уже чистая фантазия...
По небу ангелы летят,
В канаве дьяволы ползут
И те и эти говорят:
"Ты нам не враг, ты нам не друг".
Ни там, ни тут.
"Агата Кристи"
Будильник трезвонил как сумасшедший. Марго открыла глаза.
В комнате было уже светло, несмотря на ночные шторы. Все было также, как и восемь часов назад. Она снова вернулась в свой спокойный и уютный болотный город. Здесь нет революций, здесь все протесты называются "акциями" и выглядят как прикол. Здесь обычное небо. Здесь нет высоких чувств и низменных страстей – все окрашено в серый цвет китайской мудрости, в цвет золотой середины. Здесь никогда не было тоталитаризма, даже в те времена, о которых трезвонят сейчас все новые учебники истории и маразматические старцы типа Солженицына. Здесь не за что бороться, потому что можно попросить и все получишь. Здесь скучно и тихо. Здесь нечего бояться.
Утро, и надо вставать. Завтрак, университет, ужин. Мир, где она – примерная дочь, сестра, подруга, студентка. Красавица и активистка – ни одна весна истфака не обходится без нее. Но это все – не то, все это игра, в которую она вынуждена играть с рождения до смерти. Что ждет ее в будущем: замужество, работа – дети – дом, бесчисленные стирки и обеды; скорый секс с мужем, который через год после свадьбы отрастит себе пузо и перестанет быть тем принцем, за которого она выходила замуж; он перестанет видеть в ней женщину, начнутся сплетни и скандалы, ссоры и измены; все пойдет не так, как мечтает она, не так, как она хочет сейчас, и ей останется только бессильно смотреть, как уходит ее жизнь, и мучиться вопросом: есть ли смысл в ее существовании? заметит ли мир ее смерь? и что, черт возьми, изменилось бы в этом мире, если бы она вообще не рождалась на свет? И находить единственно возможные ответы на эти вопросы: нет, нет, ничего.
И жизнь обещает быть долгой – но она все отдала бы за... за короткую жизнь, но такую, какой она видится ей в Мирах. За опасности и – банальное слово – приключения, за возможность почувствовать, что ее жизнь имеет смысл и что она может изменить мир. Лишь перед лицом опасности, перед лицом смерти жизнь становится особенно желанной и сладостной. А в этом привычном и тихом мире ты была, тебя нет – но ничего не изменится, все будет так же, как и всегда. Так зачем было приходить сюда?
... Рыжая собака стоял у скамейки рядом с подъездом и смотрела на Марго. Рыжая собака из мира Железного Города.
Потом она повернулась и побежала, но на углу остановилась и снова уставилась на Марго. Словно звала ее куда-то. И на мгновение Маргарита поверила, что собака знает путь в иные Миры и сможет провести ее к переходу.
И тогда мечта стала бы реальностью...
Маргарита улыбнулась и пошла к остановке: она и так уже опаздывала на первую пару. Ей хотелось обернуться, но она не обернулась.
Потому что боялась.
Do you know we exist?
J. Morrison
Я так хочу наполнить
твои глаза последней печалью
Мы здесь ненадолго,
мы здесь совсем случайно…
М. Борзыкин
Сегодня я проснулась с ощущением Белтейна. Нет, он не приснился мне; просто, открыв утром глаза, я подумала, что сегодня должен быть праздник. Должен быть Белтейн. Я знала, конечно, что сегодня только 31 марта, что ждать еще месяц, и все равно радовалась. Не знаю, почему я так жду этот день. Может быть, я все еще надеюсь, что смогу вернуться в свой мир. Именно в этот день.
В общем, я поделилась своей радостью с Женькой. Но, как обычно по утрам, она была сонная и злая и заявила, что все это бред, что Белтейн бывает 1 мая и что ей давно уже нет дела до подобной ерунды. Выложив мне эти свои соображения, она ушла в свою комнату.
С тех пор, как мы познакомились с ней, Женька сильно изменилась. Но, наверное, я должна рассказать все по порядку.
Собственно говоря, мир, в котором я живу сейчас – не мой реальный мир. Я родилась в мире Великого Леса шестнадцать весен назад.
Наша земля располагалась в самом сердце Леса – по крайней мере, так мы считали. В семье я была младшей, а всего нас у папы с мамой было девять: пять дочерей и четыре сына. Мои братья и сестры уже жили отдельно, со своими семьями. Моя мама была младшей у своих родителей, и потому, по существующей традиции, бабушка и дедушка по материнской линии жили вместе с нами. Родители моего отца жили в соседнем селении, вместе с его младшим братом.
Мой отец был Хранителем Леса. Он знал все тропы в лесу и умел читать любые следы; он знал по именам все деревья, всех зверей и птиц и понимал их язык. Он часто уходил в лес, и, бывало, мы неделю не видели его. Он приносил с собой из леса разные вести: где созрели ягоды или орехи, какие деревья можно срубить, если кому-то было нужно построить дом. Один раз в год Лес посылал нам в дар одного из своих обитателей. Обычно это случалось осенью, и мой отец уходил в Лес, чтобы узнать, кого Лес послал в этот раз. Потом он возвращался, чтобы вести мужчин нашего селения по следу зверя.
Моя мать была знахаркой. Она лечила травами больных в нашем и соседних селениях. Она лечила заболевших животных. Она предсказывала погоду. Она знала обряды, приносящие удачу и счастье. Она принимала роды и провожала умирающих в последний путь. Летом мы с ней уходили в лес, и мама учила меня узнавать нужные травы и корешки. Потом мы сушили их и развешивали под потолком на кухне и чердаке. И у нас в доме всегда пахло травами.
Мы никогда не задумывались над тем, насколько велик наш мир. Вселенная для нас ограничивалась двумя десятками поселений, с которыми мы торговали. Этого вполне хватало и нам, и нашим соседям. Земледелие давало нам достаточно пищи, мы держали разную домашнюю живность, так что поселения были обеспечены и хлебом, и фруктами, и овощами, и молоком, и мясом. Что еще нужно? Все остальное производили Мастера, которые были в каждом селении. У нас, например, были Мастер-кузнец и Мастер- кондитер. Они производили достаточно продуктов, чтобы обменивать свой товар в других селениях, например, на ткани или посуду для всего селения. Я не хочу сказать, что мы жили какой-то там коммуной, где все было общее или все поровну. Вовсе нет. Просто у каждого всегда находилось что-то лишнее, что он мог обменять на то, чего у него не было.
Можно, наверное, подумать, что мир, в котором я жила, был маленьким и ограниченным. Но он мне казался огромным и причудливым. Мне предстояло еще многое узнать и многому научиться. Тем более, что было у кого учиться.
Конечно, всегда были те, кому хотелось новых неизведанных земель. Они уходили за край известного мира, поодиночке или семьями. Они брали с собой домашних голубей и, когда находили себе новое место, посылали их с весточкой домой. Иногда голуби прилетали без вестей, и это могло означать, что ушедшие умерли. А могло и не означать. Но когда шло время, месяцы, годы, а голуби не прилетали – никто уже не сомневался в том, что путешественники нашли свою смерть. Так ушел мой старший брат. Мне было тогда два года, я почти не помню его. Он ушел вместе со своей женой и еще несколькими людьми, и больше о них не слышали...
Мой мир не был идиллией или утопией, как это может показаться. Нет, у нас случались несчастья, пожары, смерти. И нам приходилось трудиться, чтобы выжить в нашем мире. И, возможно, кто-то тоже мечтал о мире, более идеальном, чем наш, где не нужно так долго ждать, так много работать, так быстро стареть. Но таких был немного, и их считали чем-то вроде блаженных. Даже теми, кто уходил на поиски новых земель за край мира, двигало просто любопытство, а не желание найти идеальный мир. Наше счастье было в том, что мы умели принимать мир таким, какой он есть, со всеми его плюсами и минусами. И мы ничего и никого не боялись. Моя мать предсказывала ураганы и наводнения, и мы успевали принять меры, чтобы избежать больших потерь. А что касается людей... Дело ведь в воспитании, не так ли? Нас учили слушать друг друга и избегать конфликтов. Нас учили, что истин – множество, а, может, истины и вообще не существует, и потому нельзя никогда настаивать на своей исключительной правоте. Нас учили радоваться жизни и быть любопытными. И никогда ничем не пугали, даже в детстве. Так что не идиллия, нет...Просто мы как-то так жили... не мешая другим, и нам никто не мешал.
Однажды зимой отец нашел в лесу умирающего волка. Он привез его домой, и моя мама лечила его. Мы поместили волка в одну из нежилых комнат, там было тихо и тепло. Я помогала маме готовить для него лекарства и ухаживать за ним. И однажды, когда мы утром зашли в комнату, мы увидели, что наш волк стал человеком.
У нас, конечно, были легенды про людей, которые умели обращаться в зверей и птиц, но никто особенно в них не верил. Вот так оказалось, что все ошибались. В мир Великого Леса пришел оборотень.
Он назвал нам свое имя, но оно было слишком непривычно для нашего мира, и мы стали называть его Волком-Который-Приходит-В-Гости. Или просто Волком.
Он пришел из другого мира. Заблудился в переплетениях снов и реальностей и не смог найти дорогу обратно. Он много путешествовал по Мирам в поисках двери в свой Дом, и однажды понял, что путь закрыт навсегда. Он должен найти другой Дом и остаться там.
Можно снова вернуться домой..., до тех пор, пока ты
понимаешь, что дом есть некое место, где ты никогда не
был.
Урсула К. Ле Гуин.
Однажды он понял, что может предсказывать события. Он стоял тогда на берегу спящего моря и знал, что через двадцать минут оно уничтожит и берег, и всех, кто жил здесь. И он понял, что в его власти изменить судьбу и в его власти оставить все как есть. И он принял решение. Скитаясь по Мирам, он исправлял то, что считал нужным исправить, иногда позволяя свершиться судьбе, обрекая иногда целые миры на гибель. У него не было угрызений совести по этому поводу: то, что можно предвидеть, не всегда можно исправить.
Чем больше он путешествовал, тем чаще случалось – среди шума множества Миров он слышал голоса людей и понимал, что они зовут его. Он шел на этот зов, на удивление легко проходя границы между Мирам, – слишком легко, и потому он стал надеяться, что когда-нибудь его позовут из его родного мира, и он все-таки вернется домой – и встречал людей, с которыми был каким-то образом связан. Он не знал, что это за родство, но однажды кто-то из встреченных им рассказал ему о клане. И он понял, что все эти люди, такие непохожие на него, живущие в разных мира – они все – его клан, его племя. Некоторые из них были оборотнями, как и он сам, другие – совсем обычные, никогда и нечего не слышавшие про клан.
Так его вели по Мирам сила Волка и ум Человека.
Я стала его ученицей. Он открыл мне множество миров, таких непохожих на мир Великого Леса. Мы приходили, если кому-то нужна была наша помощь, и спасали Миры, если это было нужно.
Я не хочу называть нашу миссию героической. Мы были путешественниками по Мирам, и, наверное, все. Без всякого пафоса, без всякой патетики.
Однажды мы встретили забавную компанию. Они были абсолютно как мы: они знали, что чужие в этом мире, и старательно играли роль своих. Они были в меру безумны, в меру мудры. Они жили легко и весело. И в них было столько жизненной силы, что каждый, кто попадал в их электрическое поле, словно подзаряжался. Их было четверо. Две девушки и два парня. Они взяли себе имена, ничего не значащие для них. Очень красивая блондинка назвала себя Евгения, ее подруга – черноволосая и сероглазая – отзывалась на имя Моника. Одного из парней звали Джордж, хотя, как я понимаю, там, где они жили, это имя было достаточно экзотическим. Джордж был из тех удивительных красавцев, чье присутствие действует на женщин, как взгляд удава на кролика. У него были бархатные карие глаза и чувственные губы. Когда он говорил, он немного наклонял голову, словно заглядывал собеседнику в глаза немного снизу вверх, в таком поведении было что-то собачье – и в то же время наигранное, хотя на самом деле это было последствие детской травмы. Он курил трубку – для меня это было привычно, потому что в мире Великого Леса мужчины тоже курили трубки, но Волк сказал, что здесь это – анахронизм. Второго парня звали Марк. Он был гибким, с кошачьими повадками – и поначалу показался мне каким-то бесполым существом. Но иногда – в случайном жесте, взгляде, интонации проскальзывала такая сила, такая власть, что становилось понятно: из всей компании он – самый сильный.
Тогда они еще были добрыми... И тогда вокруг них еще крутилось множество друзей и знакомых.
Я не знаю, что со мной произошло. Я потерялась, когда мы возвращались домой, но я не знаю, как и почему это случилось. Возможно, со мной произошло то же самое, что и с Волком. Я осталась одна в чужом мире, без моего любимого, без моего учителя. И я не знаю, что бы со мной было, если бы не Женька.
Женька была одна. На мой вопрос о ее друзьях она не ответила. Но я поняла: что- то случилось. Она изменилась. Она больше не была веселой, немного сумасшедшей красоткой, которой показалась мне раньше. Она стала злой, а когда я увидела, насколько злой...
Она привела меня к себе домой.
- Ты будешь моей сестрой, - сказала она. – У нас у обеих светлые волосы, так что никто ничего не заподозрит. Тебя будут звать Оксана.
Имя мне не понравилось. Оно было каким-то зубастым и круглым. В мире Великого Леса мне дали имя Мерцающая-Весенняя-Бабочка, и меня оно вполне устраивало. Но спорить я не стала.
В общем-то, все сначала было не так уж плохо. Я училась в местном университете, Женька кем-то работала. Это казалось даже забавным: жить жизнью иного мира, когда все, что кажется другим обычным и будничным, для тебя – ново и необычно.
Мы почти не разговаривали с Женькой. Поначалу я как-то пыталась растормошить ее, развеселить, но все эти попытки разбивались, словно волны о волнорез. Мне казалось иногда, что она теперь – совершенно пустая внутри. Мертвая. Словно от нее осталась одна оболочка, которая ест, ходит, работает, произносит какие-то слова – но все это пустое, все это словно программа робота.
Однажды мы шли с ней по улице, по обычной улице того угрюмого города, в котором мы обе были вынуждены жить. Время было обеденное, и на улицах было многолюдно. Навстречу нам шли две женщины, обычные, таких здесь множество, из тех, которые никогда не упустят своего, которые, достигнув чего-то в жизни, а, может быть, и с самого рождения, жили только для себя, ничего не замечая вокруг. Я не осуждаю их – это их жизненная позиция, а жизненная позиция вряд ли может считаться неправильной, потому что слишком уж эфемерна, абстрактна как понятие. Тротуар был слишком узкий для того, чтобы мы могли разойтись с ними спокойно. Я посторонилась, пропуская вперед Женьку, но все равно попалась под ноги одной из этих женщин. Она была слишком занята разговором и даже не сделала попытки немного посторониться. Просто оттолкнула меня плечом и пошла дальше. Думаю, она даже не заметила меня. А вот Женька все заметила. Если бы она не обернулась… мы бы просто пошли дальше. Я целый день чувствовала бы себя несправедливо обиженной, но это было бы не так страшно…
Женщина как раз поравнялась с выступающим фасадом здания, когда вдруг невидимая сила подхватила ее и швырнула со всего размаху лицом о стену. Вокруг закричали, люди шарахнулись от нее как от сумасшедшей, а невидимая рука все колотила и колотила несчастную о кирпич здания. Ее подруга стояла рядом и визжала, прижав ладони к щекам.
Я схватила Женьку за руку и потащила прочь. Я не знаю, что стало с той женщиной, надеюсь, что она хотя бы жива.
Я попыталась вразумить Женьку, но она даже не дослушала меня.
- Тебе ее жалко! – возмутилась она. – А ей тебя не было бы жалко! Если бы ты упала, она прошла бы по тебе, даже не заметив. Ты никто в ее глазах, понимаешь, дурочка. Ты никто, я никто, множество других людей – никто для нее. Нет, таких нельзя жалеть. Чем меньше их будет на улицах, тем лучше!
Вот и весь разговор.
Потом... Случилось еще кое-что, и я, если честно, не знаю, как к этому
относиться...
Мы пошли с ней на вечеринку. Вообще-то, Женька к тому времени уже давно перестала куда-нибудь ходить. Вытащить ее в кафе, в кинотеатр или просто пройтись по магазинам было почти невозможно. А тут вдруг мне почему-то удалось ее уговорить.
Лучше бы я этого не делала. Весь вечер мрачная Женька просидела в углу, не танцевала, ни с кем не разговаривала, хамила парням, которые пытались познакомиться с ней. Мои друзья, которые устраивали эту вечеринку, думаю, были не слишком рады, что я привела ее. Конечно, мне они ничего не говорили, но я это чувствовала.
Поэтому решила уйти раньше. Вечер все равно испорчен.
Женька безропотно согласилась уйти. Мы вышли из клуба, где проходила вечеринка. На крыльце курили двое парней. Я почти не обратила на них внимания, помню только, что когда мы вышли, один из них что-то тихо сказал другому. Но я не придала этому значения: мало ли что может один парень сказать другому, и почему именно по поводу нас?
А потом я почувствовала удар по голове и потеряла сознание.
Очнулась я от холода, открыла глаза. Надо мной шатром смыкались ветви деревьев, между которыми клубился серый ночной воздух. Я села и огляделась.
Мы были в лесу. Оказалось, что сижу я сейчас прямо на земле. Чуть поодаль я увидела фигуру человека и поняла, что это Женька. Я позвала ее, она обернулась.
- А, проснулась, наконец, - сказала она. – Иди сюда, посмотри.
В нескольких шагах от нас я увидела лежащего на земле парня, одного из тех, что курили на крыльце, когда мы выходили из клуба. Верхом на нем сидела женщина самого омерзительного вида. Полностью обнаженная, с отвисшими грудями, дряблой кожей, длинными черными волосами. Она стонала и смеялась, ее тело тряслось, словно гигантское желе. В такт ее движениям вздрагивало и тело парня, но он вряд ли чувствовал наслаждение. Кажется, он был уже в агонии, его руки и ноги были вывернуты, изо рта шла пена. Женщина наклонилась – казалось, что она целует парня в шею, но когда она выпрямилась, я увидела, что по ее подбородку течет кровь, она слизнула ее длинным красным языком. Когда она закричала, зашлась в экстазе оргазма, парень под ней странно изогнулся, из его рта вырвался хрип, потом он обмяк, распластавшись на земле. Женщина встала, перекинула через плечи свои отвисшие груди и подошла к нам. Вблизи она выглядела еще более омерзительной, ее рот был испачкан кровью, кожа была какой-то синюшной. Ее лицо, наверное, можно было бы назвать красивым, но было в нем что-то такое, что заставляло вздрогнуть от омерзения. Ее огромные синие глаза горели каким-то ледяным пламенем, словно газовая горелка.
- Знакомься, - сказала мне Женька. – Это Мириэль, она суккуб. Почти что высшее существо. Мастер своего дела.
Женщина засмеялась и облизнула губы. Я посмотрела на лежащего на земле парня. Кажется, он был мертв.
- Что происходит?
Обе – и Женька, и суккуб – засмеялись.
- Эти двое придурков пытались нас с тобой похитить. Думаю, хотели изнасиловать. Но они не знали, с кем имеют дело!
В ее голосе звучало торжество.
- К счастью, мы с Мириэль хорошо знакомы. Когда эти подонки привезли нас в лес, я позвала ее, и она пришла.
- А где второй?
- Там.
Я посмотрела туда, куда показывала Женька. Второй парень был привязан к дереву. Судя по всему он был в обмороке.
- Пожалуй, пойду, - сказала Мириэль, - доем второго. Не оставлять же зверям такой лакомый кусочек.
Она направилась к парню. Я повернулась к Женьке.
- Скажи ей, чтобы отпустила его!
Она улыбнулась.
- И не подумаю. Это ее законная добыча. Пусть кушает.
- Ты что делаешь? Ты вообще кого из себя строишь? – закричала я. – Зорро?
- Заткнись, - сказала Женька. – Желаешь, чтобы я позволила им изнасиловать тебя? Это легко устроить хоть сейчас. Я знаю еще парочку инкубов, могу вызвать их, и думаю,
тебе мало не покажется.
Мне так и не удалось переубедить ее.
Я съехала с ее квартиры, и больше мы с ней не виделись. Зато в городе стали происходить странные события: внезапно рухнуло здание мэрии, похоронив под обломками всех сотрудников вместе с главой города, взорвалась припаркованная на тротуаре машина и в ней не нашли ни малейшего следа взрывчатых веществ, внезапно вспыхнула и сгорела за секунды женщина, накричавшая на своего ребенка. Наверняка это была Женька.
Если честно, я знала: ее нужно остановить. Вот только как? У меня не было активных сил, все, что я умела – это лечить раны. Я ездила к ней на квартиру, чтобы поговорить, но на звонок мне никто не открыл. Вычислить, где она появится в следующий раз было невозможно. И вот однажды, когда в полном отчаянии от сознания собственного бессилия я вернулась домой, меня встретил Волк.
Человек – это звучит гордо. А
выглядит отвратительно.
"Куклы"
Берег встретит героя,
Берег встретит врага...
В. Бутусов
Марго злилась. Какого черта она разоткровенничалась с этим придурком? Ну, учились в одном классе когда-то; подумаешь, школьные приятели! Можно было просто сказать "Привет!" и разойтись. Нет, надо было выслушивать всю его биографию, о том, как он учился в духовной семинарии – или академии? – Марго забыла благополучно. О том, как бросил все: церковь, учебу – и решил восстанавливать справедливость своими руками, стать орудием возмездия в руках Господа. И почему ей, отъявленному цинику, в голову не пришло, что парень насмотрелся примитивных фильмов и на этой почве у него капитально сдуло крышу? Нет, она позволила себя уболтать, увезти в какой-то бывший санаторий, где базировалась его организация. "Мы активно помогаем правосудию, - сказал Красин. – Думаю, тебе тоже найдется работа".
Допомогались. Чем, скажите на милость, помешал им бордель, организованный каким-то то ли бизнесменом, то ли братком? Зачем нужно было устраивать марши протеста, шумиху в газетах, визиты чертовой уйму инстанций – где только Красин их находил и как уговаривал приехать? Налоговая, строительная инспекция, природнадзор и прочее, прочее. Как же, на окраине деревни Такой-то, а деревня, как известно – оплот русской духовности. А тут – бордель!
Марго, ты же ведьма!
Но ведь в бордель этот никто никого насильно не тянул. Да и не бордель это вовсе, так, загородная вилла для переговоров в неформальной обстановке, с девочками, бассейном, кортом. Мужик, который это все организовал, был неглупым человеком; он почти понравился Марго. "Меня бьют, и я бью", - сказал он. Это было объявлением войны.
Дело кончилось трупом. Кого убили – не так важно, другое дело, что он был жителем местной деревни. И люди бизнесмена с помощью невероятного количества водки вдолбили в головы жителей оплота русской духовности нужную боссу версию: убили приезжие, то есть Красин с компанией, а помогал им в этом сын местного фермера. Милиция куплена и восстановить справедливость некому.
Конечно, это было слишком жестоко: зачем они еще и семью фермера приплели? Но Красин и его люди действительно несколько дней жили у этого самого фермера, а может, у бизнесмена были еще какие-то свои счеты.
По хорошему, Красин должен был сказать: ладно, я кретин, давай разберемся между собой, зачем впутывать аборигенов? Нет, знаете, что он сказал? "Маргошка, ты же мастер улаживать всякие дела! Это будет твое первое задание. Разберись тут сама, и станешь полноправным членом нашей организации. Потом мы будем давать тебе более трудные и опасные здания!". И укатил в свой санаторий. Марго попыталась поговорить с бизнесменом. Тот только посмеялся над ней. "Уезжай лучше туда, откуда приехала, коза глупая. Это точно не твое дело. Уедешь – у тебя не будет никаких проблем, даже денег дам, мне лишние трупы не к чему. Останешься – пеняй на себя, не надо было в заказуху впутываться". Марго удивилась: какая заказуха? Красин действует самостоятельно, без чье-нибудь указки, он думает, что борьба с подобными людьми – это его священный долг! Бизнесмен очень долго смеялся. "Это обычный политический заказ, детка", - сказал он. – "Я даже знаю, кто заказал эту кампанию и сколько денег он заплатил твоему Красину".
Марго звонила Красину, просила его увезти семью фермера или найти охрану. "Да все в порядке, ты не паникуй. Мы тут роем на него компромат, потерпи немного. Вряд ли он сейчас приступит к активным действиям!".
Как же! Не приступит! Впрочем, бизнесмен, может, может и не приступил, а вот аборигены...
Марго стояла у окна и смотрела, как приближается пьяная толпа. Что она могла сделать? Сейчас эта полупьяная орда с кольями ворвется сюда, и они не пожалеют ни фермера, ни фермершу, ни их сына, ни жену сына, беременную восемнадцатилетнюю девочку. Ни Марго. Никого.
На крыльцо вскочил какой-то человек, кажется, местный председатель, или как они там сейчас называются – глава администрации. Он что-то начал говорить толпе, кажется, пытался ее вразумить; вышел хозяин дома. Марго смотрела, как эти двое уговаривали толпу, и понимала – все бесполезно, они только раздразнят стоящих перед домом людей.
Так оно и вышло. Кто-то дернул председателя за ногу, тот, не удержав равновесия, свалился с высокого крыльца в толпу и исчез. Фермер бросился назад, в дом, но дверь закрыть не успел, и толпа потекла в сени, вопя и размахивая кольями.
И вдруг раздался выстрел, откуда-то из-за спины Марго, от дверей в прихожую. Взвизгнув от неожиданности, Маргарита отпрянула к стене и обернулась. Стрелял какой- то незнакомый ей парень, рыжеволосый, в зеленой ковбойке. Он целился не в людей; второй выстрел, как и первый, пришелся в балку над входом, но на толпу это подействовало, и хозяин запер, наконец, дверь.
- Вы от Красина? – спросила Марго. – Наконец-то!
- Черт бы побрал этого вашего Красина, - сказал парень. – Скотина та еще.
- Он такой же мой, как и ваш, - обиженно сказала Марго, но, вообще-то, она была согласна с рыжим.
- Что делать-то теперь? – дрожащим голосом спросила хозяйка.
- Уходить, - коротко сказал парень.
Фермер развел руками.
- Но как?
Дом стоял на краю обрыва, на высоком выступе с почти отвесными склонами, глубоко врезавшемся в пляж внизу. Когда-то он был частью берега, но постепенно земля осыпалась, пока не остался только этот узкий клин. Собственно ферма находилась за деревней, недалеко от дома. Это было неудобно, и фермер давно собирался поставить новый дом рядом с хозяйством, но сейчас такая неприступность их жилища была, с одной стороны, весьма кстати – они могли не опасаться, что их начнут штурмовать через окна. С другой стороны, выход из дома был только один – через дверь, окна выходили на обрыв, и дом вполне мог стать вместо крепости ловушкой.
- Через окно.
- Вы с ума сошли, - сказал фермер. – Там обрыв.
- Я пришел сюда именно этим путем, - сказал парень. – А где можно войти, там можно и выйти. Там у меня веревка. Марго, закрепите ее как следует и спускайтесь. А я прикрою.
Маргарита с удивлением посмотрела на него.
- Мы знакомы?
- А разве нет? – в свою очередь удивился парень. – Я Итальянец, помните?
- Какой вы к черту итальянец? – Марго подумала, что парен шутит, и разозлилась. – Рыжих итальянцев не бывает. А стреляешь ты как ковбой.
Веревка оказалась длинной и прочной. Ее просто продели из окна в окно, и сын фермера спустился вниз. Потом один конец веревки снова втянули наверх, обвязали фермершу, и та, причитая, начала спускаться. Марго уходила последней.
- Там катер, - говорил Итальянец, обвязывая ее веревкой. – Думаю, хозяин справится с управлением.
- А вы?
- Если успею, присоединюсь к вам.
Треск ломающейся двери заставил Марго вздрогнуть.
- Идите! – крикнул ей Итальянец.
- А вы? – еще раз повторила Марго.
Но он уже скрылся в коридоре.
Веревку они оставили: вдруг Итальянцу удастся уйти. Если же нет – у их преследователей все равно нет лодок, пристань находится выше по реке, а им надо вниз, на базу Красина.
Плыли молча. Марго смотрела на сероватую воду и думала об оставшемся в доме человеке.
- Не хорошо как-то вышло, - сказал фермер. – Надо вернуться за ним.
- О детях подумай! – воскликнула его жена и заплакала.
Их сын молчал, прижимая к себе дрожащую девочку-жену.
- Далеко до санатория? – спросила Марго.
- С полкилометра будет, - ответил фермер.
- Пешком дойти сможете?
- А что ж…, - фермер посмотрел на жену, на сына с невесткой. – Сможем, я думаю.
- Тогда покажите мне, как управлять катером, - сказала Марго.
- Что вы сможете сделать там одна? – нерешительно спросил сын фермера.
- У меня черный пояс по карате, - бодро соврала Марго.
Плохо было то, что двустволку постоянно приходилось перезаряжать. Поначалу Итальянцу везло, и он, безо всяких угрызений совести, стрелял по врывавшимся в дом людям. Но в какой-то момент, уже вскинув ружье для выстрела, он почувствовал, как что- то толкнуло его в плечо, и он, не удержавшись, скатился с лестницы, самой лучшей огневой позиции в доме, прямо под ноги носителей русской духовности.
Были уже сумерки, когда Маргарита втащила катер на берег прямо перед обрывом, на котором стоял дом. Все было тихо: ни голосов, ни шума. Веревка была на месте, Марго подергала за нее: никто не перерезал ли? Нет, все в порядке. Марго несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь унять нервную дрожь, и взялась за концы веревки.
С трудом она вскарабкалась на верх обрыва и снова прислушалась. Все по- прежнему было тихо, и она приблизилась к дому. Кто-то захлопнул створки, видимо не заметив веревки. Не раздумывая долго, Марго сняла ботинок и ударила по стеклу. Осколки со звоном посыпались на землю, и ей стало страшно: вдруг сейчас из темноты комнаты выплывет белое лицо кого-нибудь из тех, кто осаждал дом. Шлепнувшись ничком на землю под самой стеной, Марго замерла и прислушалась, но стук собственного сердца заглушал, казалось, все остальные звуки.
Но ничего не произошло, вокруг, как и прежде, царила звенящая тишина. Марго, немного осмелев, села, прислонившись к стене и надела ботинок, напряженно вслушиваясь. Потом резко выпрямилась и облегченно вздохнула: у окна никого не было. Она открыла шпингалеты и влезла в комнату.
В сгущающемся сумраке она увидела разбросанные на полу вещи и поняла, что нападавшие разошлись не с пустыми руками.
Дом был большим, комнаты с тремя дверями складывались в огромный лабиринт, а фонарь Марго зажигать боялась: вдруг кто увидит. На ощупь, держась за стены и мебель, едва различимые в темноте, Марго медленно шла из комнаты в комнату.
И вдруг, совершенно неожиданно, она почувствовала, как ударилась ногой во что- то мягкое, и, не в силах уже остановить движение, шлепнулась на пол. Протянула руку, чтобы определить, что за преграда возникла у нее на пути, почувствовала под пальцами мягкое и липкое и в ужасе отпрянула назад, зажимая рот рукой, стараясь подавить рвущийся из горла крик: она поняла, обо что споткнулась. Усилием воли она заставила себя подняться, хотя сейчас ей больше всего хотелось отползти подальше, в комнату, из которой пришла, где было спасительное окно с веревкой. Некоторое время она стояла, прислонившись к стене, пытаясь унять дрожь в коленях, потом вернулась и зажгла фонарь, чтобы убедиться, что убитый – не Итальянец. Наличие мертвеца даже в какой-то мере вселило в ней надежду: она боялась, что Итальянца, живого или мертвого, нападавшие утащили с собой. Но, вероятно, они настолько перетрусили, что бросили даже своих павших на поле боя.
Марго пошла дальше. Ей все-таки пришлось оставить фонарь включенным, потому что трупов становилось все больше. Перешагивая в очередной раз через лежащее на полу тело, Маргарита услышала слабый стон. Женщина была жива. Марго замерла на секунду и решительно направилась дальше. В конце концов, у нее нет никаких обязательств перед этой женщиной, ее никто сюда не звал, и Марго не собиралась играть для нее роль ангела- хранителя.
Итальянца она нашла у лестницы, ведущей на второй этаж. Он лежал на спине, его лицо было залито кровью. Маргарита опустилась на колени рядом с ним, и он открыл глаза.
- Ты топаешь, как слон, - хрипло сказал он. – Какого черта ты вернулась?
- Мог бы сказать спасибо, - возмутилась Маргарита. – Знала бы, что ты такой хам, ни за что бы не вернулась.
- Извини, что не предупредил.
В ближайшей спальне Марго нашла чистую простыню и ножницы, потом, подумав, взяла еще чистую рубашку.
Когда она вернулась, Итальянец, сидя на полу, ощупывал голову.
- Цела? – поинтересовалась Марго.
Усевшись на полу рядом с ним, она принялась разрезать простыню на длинные узкие полосы.
- Она у меня железная, что ей сделается.
Ей пришлось разрезать на нем рубашку, чтобы снять ее. Пуля прошла плечо навылет; Марго с трудом справилась с перевязкой – это все, что она могла для него сделать.
- Здорово же тебя отделали, - сказала она, глядя на кровоподтеки, покрывавшие его тело.
- Работали дилетанты, - проворчал он. – Если бы за дело взялись профессионалы, мы бы с тобой сейчас не говорили.
- Не знаю, дилетанты или нет, но я удивлюсь, если после всего этого ты сможешь иметь потомство.
- Благодарю вас, доктор. Вы меня утешили.
- Никогда не хотела быть врачом, - отрезала Марго. – Даже в детстве.
Она помогла ему одеть рубашку.
- И что теперь?
- Надо уходить, - ответил он.
- Но не тем же путем, которым я пришла сюда? Там уже темно, я не ручаюсь за себя, а тебя мне тогда вообще будет не собрать.
Итальянец засмеялся, но тут же скривился от боли.
- Не смеши меня. У нас все получится.
Перед уходом она взяла из спальни пару пледов. Связывая все это веревкой, Марго вдруг подумала: а сколько, собственно, прошло времени? На кухне она нашла котелок, пару железных походных кружек.
- Поесть взять что-нибудь? Там хлеб, колбаса…
Итальянец поморщился.
- Если ты хочешь есть – бери. А я, наверное, месяц буду питаться одними кашами.
Марго хотела сказать: мол, тебе вроде не все зубы выбили, но решила, что будет слишком уж грубо.
Опираясь о ружье, с помощью Марго, Итальянец поднялся, сделал пару шагов.
Откуда-то из глубины дома раздалось слабое "Помогите!".
- Там есть еще кто-то живой? – Итальянец прислонился к дверному косяку.
Марго посмотрела на него.
- Да. Какая-то женщина.
- И ты ничего не сделала для нее?
- Мне плевать на нее и на всех остальных, кто там еще валяется.
- А на меня, значит, не плевать?
Девушка не ответила. Итальянец смотрел куда-то мимо нее, в темноту дома.
- Что бы сказала моя мама, если бы узнала, что я убивал женщин?
Марго фыркнула.
- Посмотрела бы она, что эти женщины с тобой сделали!
- Это не оправдание, - холодно сказал он.
На улице их встретила глубокая беззвездная ночь. Марго швырнула свернутые пледы вниз, на пляж.
- Я спущусь первым, - сказал Итальянец.
- Как? Ты сорвешься. Здесь, между прочим, метров пять, не меньше.
- Не сорвусь, - сказал он и взялся за веревку.
Когда Марго, вспомнив уроки физкультуры, лихо съехала по веревке вниз, Итальянец уже медленно брел к катеру. Маргарита подобрала вещи и догнала его.
- Деревня словно вымерла, - сказала она. – Грехи что ли замаливают?
Она расстелила пледы на дне катера и помогла Итальянцу лечь. Мотор, к счастью, завелся быстро, и катер заскользил по черному зеркалу спящей реки.
- Почему все-таки ты вернулась? Насколько я знаю, среднестатистическому человеку обычно нет дела до проблем незнакомых людей.
- А мне действительно нет дела до чужих проблем, - согласилась Марго. – Но видишь ли, я себя очень люблю. Если бы я не вернулась, потом меня мучили бы угрызения совести. А это неприятно, согласись.
- Надеюсь, ты не подвержена синдрому Флоренс Найтингейл?
- Не думаю, - Марго пожала плечами. – В свою очередь надеюсь, что ты не подвержен синдрому Хэммингуэя. Но вообще-то, скажу честно, ты не в моем вкусе. Мне нравятся мужчины покрасивее.
- Успокойся, ты тоже не в моем вкусе. Мне больше нравятся блондинки.
- Они все глупые! – сказала Марго презрительно.
- А брюнетки все злые.
Марго хотела обидеться, но почему-то передумала.
- Пожалуй, лучше пристать к берегу, - сказал Итальянец.
- Зачем? – удивилась Марго. – Тебе нужно в больницу.
- Если мы продолжим путь, то в больницу нужно будет нам обоим. Если, конечно, нас успеют выловить. Сейчас темно, а реку ты не знаешь.
- Но пока все нормально!
- Маргарита, поворачивай к берегу!
Она пожала плечами и развернула катер. От песка на берегу веяло теплом, и вода в реке была еще теплая, и Марго так захотелось искупаться, но…
Собрав хворост, Маргарита разожгла костер и заварила чай. Итальянец отказался от бутербродов, да и чай пить не стал – сделал пару глотков, отставил кружку и лег на плед, который Марго расстелила на песке.
Маргарита пила чай и смотрела на реку, наслаждаясь тишиной. Ей нравился этот теплый песок, черная дремлющая река, звезды, потрескивание хвороста в костре; ей нравился запах воды, смешанный с ароматом лесных трав, засыпающей листвы и горького дыма; ей вообще нравилось жить.
Не спрашивай меня,
Я не знаю, как испытывать грусть.
БГ
Смерти нет, и мы не дети,
Вот и надо выбирать –
Или жить, как все на свете,
Или умирать
Г. Иванов
- Странно, что ты тоже не едешь на поминки.
Он обнимает меня за плечи, и я почему-то, совершенно машинально, отмечаю, что Дым обнимает совсем по-другому. И вовсе не потому, что у нас особые отношения...
- Почему?
- Мы с тобой были ее самыми близкими друзьями...
- Да. Самыми близкими... И пока мы с тобой решали свои личные проблемы, она свела счеты с жизнью. У меня должен быть рассказ "Холодный вариант". Про то, как умирают не нужные никому люди. И никто не замечает, и никто не сожалеет… Если ты заметил, из ее друзей, кроме нас с тобой, вообще никого больше не было на кладбище. Где Свитте? Где эта ваша Элл?
Мы медленно бредем к выходу с кладбища.
- Не думаю, что нужно так воспринимать случившееся, - говорит Ваткумада. – Мы были ее друзьями, но, видимо, существуют вещи, которые не доверяют даже самым близким людям.
- Она снилась мне... накануне. Предлагала остаться там, во сне...
- Предчувствие.
- Ну да... Только в последнее время мне слишком часть снятся подобные сны. В смысле, где предлагают остаться...
- Ты тоже несчастна?
- Ох, Борька. Ты мне счастье определи, пожалуйста.
- А где Дым?
- Наверное, дома. Он не знает о Марго... Я, правда, когда уезжала, оставила ему записку...
- А почему было не сказать?
- Ну... Он и так слишком часть видел смерть. Зачем ему еще и это?
- Глупо. Извини, но мне кажется, ты все еще выбираешь, в какую сторону идти: в любовь или еще куда-то там.
- В историю.
- По-моему, ты просто идиотка.
- Ну и ладно. Зато от других отличаюсь. Подвезешь меня до центра?
- О чем речь?! Конечно!
В общем, мне и не жаль… И Борису, кажется, тоже. Он любил ее когда-то, я была ее подругой. Но что зависит от того, жаль нам или нет? Это был ее выбор. Но скажите, если нужно уважать выбор другого человека, то к самоубийству это тоже должно относиться?
Как-то странно, горько...
У выхода с кладбища рядом с Борькиным джипом я вижу знакомую белую машину.
- Ну, Золушка, кажется, вам подана карета, - говорит Ваткумада.
- Иди ты со своей Золушкой.
- Ну да, на принца твой явно не тянет.
Мы прощаемся. Дым выходит из "Ауди", молча открывает передо мной дверцу.
Он так и не сказал ни слова, завел машину. Я первая не выдержала:
- Как ты узнал, где меня искать?
Я оставила ему записку, но я не писала названия кладбища.
- Как обычно. Позвонил Оле.
- Ага, - сказала я, чтобы что-то сказать.
Он был обижен, и я чувствовала это. Но я не хотела его обижать, честное слово! Я думала, что поступаю правильно. И поэтому к чувству вины примешивалось теперь раздражение. В конце концов, у меня умерла подруга, а тут он еще со своими дурацкими обидами!
- Почему ты мне опять ничего не сказала?
- Извини, но ты почти ее не знал. И кроме того, терпеть ее не мог.
- Кажется, это она меня терпеть не могла. Да и вообще, какая разница: знал – не знал?! Не в ней дело.
- Дым, я не хотела загружать тебя еще и своими проблемами.
- Спасибо! Просто не знаю, как тебя благодарить! – он со злостью стукнул рукой по рулю автомобиля, хотя "Ауди" ему точно ничего не сделала. – Своими проблемами, черт возьми!
Машину занесло на встречную полосу. Слава Богу, шоссе было почти пустым, и мы ни в кого не въехали. Дым вывел "Ауди" на обочину и остановился.
- Я думал, мы все решили... Мне казалось, я все объяснил тебе тогда. Что мне важно все, что происходит с тобой... И вот ты снова закрываешься от меня… У тебя подруга умерла, а ты мне ни слова не сказала, так, записочку оставила. Господи, ну как же так?
- Дым...
- Нет, подожди. Неужели ты думаешь, что мне все равно? Неужели ты думаешь, что я откажусь разделить с тобой горе, малыш?
Он с досадой взмахнул рукой, открыл дверцу и вышел из машины. Сквозь стекло я видела, как он достал сигареты, закурил.
И все-таки, наверное, он был прав. Все мои сомнения в нем были связаны исключительно с тем, что я знала о его прошлом. Лично у меня не было никакого повода сомневаться, потому что по отношению ко мне Дым не совершал никогда ничего такого, что можно было бы счесть предательством. Мои сомнения – это только мои сомнения. И когда я писала ему записку, уверенная, что смерть Марго никого больше не касается, я не хотела обидеть Дыма – это правда. Но я даже не задумалась над тем, как он эту записку воспримет. И уж если говорить о доверии: это не он обманул мое доверие, это я, можно сказать, предала его… Дым выбросил сигарету.
Я вышла из машины.
- Дым!
Он обернулся.
- Дым, ты все не так понял, - я погладила его по плечу. – Я, правда, не хотела тебя обидеть.
- Да я ни в чем не обвиняю тебя, малыш.
- Понимаешь, Дым, долгое время единственным человеком, с которым я могла поговорить по-настоящему, которому я могла рассказать если не все, то почти все, – была моя сестра. Я убедила себя в том, – а, может, так оно и было на самом деле, – что всех прочих не должно интересовать то, что происходит со мной. Впрочем, до тебя никто действительно и не интересовался... Я привыкла быть закрытой. И сейчас мне сложно научиться быть откровенной с кем-то еще, кроме Сахарного Ребенка. Но это мой комплекс, и я ничего пока не могу с ним поделать. Поэтому не принимай это на свой счет, хорошо?
Дым обнимает меня.
- Прости меня, Леночка. Тебе и так тяжело, а тут я еще со своими обидами. Я, когда сюда ехал, думал, что надо поговорить, но потом как-нибудь. Но увидел тебя с Борисом, и почему-то обидно стало... Прости меня, малыш.
- Все равно ты самый замечательный... Все равно ты знал, что нужен мне. Иначе ты бы не приехал. Но ты приехал...
Мы возвращаемся в машину. Дым молчит, а я думаю о Марго. И мне все еще не жаль. Я понимаю, что такое смерть, но вместо горя я чувствую только холодное оцепенение, странную слабость... И слез тоже нет, говорят, поплачешь – и отпустишь. Но мне некого отпускать, потому что... Отпустить – значит, поверить в смерть. Но я и так верю, что Марго умерла. Она никогда ничего не делала наполовину.
Умирают гады и хорошие люди
"Агата Кристи"
Лучше венца рюкзак за плечами,
лучше дворца - награды с бичами -
вновь...
Пусть к тебе едут
страхи со свитой,
пусть твоя песня окажется битой
в кровь.
Е. Чикишев
В сумраке ночи, в неровном свете костра Итальянец казался почти красивым. И Марго вдруг подумала, что, пожалуй, он ей все-таки нравится.
- О чем ты думаешь? – тихо спросил Итальянец.
- Ни о чем, - быстро ответила она, испугавшись, что он вдруг разгадает ее мысли. –
Здесь красиво.
- На земле, Маргарита, есть много красивых мест. Единственное, что обычно нарушает гармонию – это люди. Они лишние на этой планете.
- Но мы, кажется, тоже люди. Мы тоже лишние здесь?
Итальянец не ответил.
- Ты спи, - сказала Марго. – Вот, это будет одеяло.
Она развернула второй плед.
- А ты?
- А я покараулю.
- Кого и от кого? – удивился Итальянец.
- Вдруг здесь водятся звери? Или люди?
Он засмеялся.
- Какие звери, милая?
Он отдвинулся на край пледа.
- Иди сюда.
- Ну вот еще! – возмутилась Марго.
- Послушай, Маргарита, - серьезно сказал Итальянец. – Я сейчас не в том состоянии, чтобы думать о сексе. В лесу по ночам холодно, это во-первых. Во-вторых, ты все равно уснешь, и я не хочу, чтобы ты спала на песка. Иди сюда.
Некоторое время Марго смотрела на него, раздумывая, потом расшнуровала ботинки и легла рядом с Итальянцем. Она вспомнила, что читала где-то: при большой потере крови человеку становится холодно. Вероятно, подумала она, Итальянец слишком горд, чтобы прямо сказать об этом.
- Ты только пообещай мне, что не умрешь за ночь, - сказала она. – Я не хотела бы проснуться рядом с трупом.
Он засмеялся, но смех перешел в стон. Осторожно, стараясь не причинить лишней боли своим прикосновением, Маргарита обняла его.
- Спасибо, - тихо сказал он.
Некоторое время они лежали молча. Марго спать не хотелось, и она знала, что Итальянец тоже не спит.
- Послушай, - наконец сказала она. – Можно задать вопрос?
- Задавай.
- Почему ты не ушел с нами? Зачем нужен был это бессмысленный героизм? Все эти убитые там, в доме? Нас не стали бы преследовать, у них же не было лодок.
- Бессмысленный героизм? – с горечью повторил Итальянец. – А ты встречала героизм со смыслом?
- Встречала.
- А-а... Но знаешь, со смыслом убивать тоже... Убийство в любом случае остается убийством.
- Зачем тогда?
- Там, в доме... Я застрелил, наверное, четверых. Остальные передрались из-за добычи.
И Марго вдруг стало жаль его. И стыдно за свою грубость.
- Извини, - тихо сказал она. – Я вечно говорю все, что думаю. Извини, ладно.
- Это не так уж плохо – говорить, что думаешь.
- Я просто хочу сказать, что не осуждаю тебя, понимаешь? Мораль и все такое – не для меня. Просто я хочу понять, почему ты остался.
- Я сам не знаю, милая.
- Ладно, - сказала Марго. – Давай больше не будем об этом. Спи.
Когда Маргарита проснулась, было уже совсем светло. Высвободив из-под пледа руку, она взглянула на часы. Шесть утра, она никогда не вставала так рано.
Итальянец спал. Марго потянулась, чтобы поправить плед, ее взгляд упал на темное пятно на его рубашке. Она торопливо расстегнула пуговицы. Лоскуты ткани, которыми она вчера перевязала ему рану, пропитались кровью; кровоподтеки на лице и теле потемнели, и на секунду Марго испугалась, что не сможет его разбудить.
- Итальянец! – позвала она.
Ей пришлось повторить его имя несколько раз, прежде чем он открыл глаза.
- Привет, - сказал он.
- Итальянец, нам надо ехать. Как можно быстрее.
- Да, конечно.
Она помогла ему подняться. Каждый шаг давался ему с трудом, но он дошел до катера без помощи Марго.
Он снова лег на дно катера, и Маргарита заботливо укутала его пледом.
Маргарита попыталась прикинуть, сколько им до базы, но не смогла вспомнить даже, где высадила фермера с семьей.
- Итальянец, - позвала она. – Далеко еще?
- Не очень, - ответил он. – Через полчаса будем на месте.
- Слушай, откуда ты знаешь Красина?
- У нас общие друзья. Однажды оказались в одной компании.
- И он пригласил тебя в свою организацию?
- Пригласил. Только я не пошел.
- А здесь ты как оказался?
Итальянец усмехнулся.
- Это долго рассказывать.
- У нас есть время, - сказала Маргарита.
Вообще-то ей было не слишком уж интересно. Просто она боялась, что он может потерять сознание – и что она тогда будет делать?
- Я пришел вернуть ему долг. Видишь ли, я лично не уверен, кто приносит больше вреда: Красин или те, против кого он обычно выступает. Я не собираюсь перекладывать совою вину на кого-то другого; да, я убил этих людей в доме; да, этого можно было бы избежать. Но если бы Красин не приперся сюда со своей дурацкой организацией, эта история вообще бы не началась.
- Тот парень, ну, против которого Красин устроил кампанию, сказал, что это все – чей-то заказ. Политика, в общем.
- Не удивлюсь, если принципы Красина подпитываются еще и чьими-то деньгами. Очень может быть. Хотя согласись, с деньгами или без денег, но все его идеи – полный бред.
- Да, я согласна, - сказала Маргарита. – Хотя поначалу его идеи показались мне очень даже... заманчивыми. В мире слишком много придурков, и я думала, что с помощью Красина их станет меньше.
- Придурков надо лечить, - сказал Итальянец. – Тогда их действительно станет меньше. А Красин этого не умеет. Он вообще ничего не умеет.
- А что за долг?
- Ты помнишь Фигаро? – Итальянец словно не услышал ее вопрос.
- Бомарше? Я читала. Так о каком долге ты говорил? Ты сказал, что пришел вернуть долг. Какой?
- Я, может быть, расскажу тебе об этом. Если мы еще когда-нибудь встретимся… Значит, Фигаро ты не помнишь? Девушку по прозвищу Фигаро?
- Нет. А должна?
Река повернула, и Марго увидела за поворотом трехэтажное белое здание – санаторий, где Красин устроил свой штаб. У деревянного причала покачивались лодки.
Маргарита выбралась на берег, привязала катер.
- Подожди, - сказала она Итальянцу, - я сейчас позову кого-нибудь. Я скоро.
И она бросилась к белому зданию. Вероятно, кто-то видел, как они приехали, потому что ей навстречу уже вышли люди. Марго увидела Красина.
- Там Итальянец! – закричала она. – Ему нужен врач.
Послали за носилками. А Маргарита повернула обратно к пристани. Красин пошел с ней.
- Когда мы узнали, что ты вернулась на ферму, мы послали своих людей. Но они не застали вас, - сказал Красин. - Искать вас ночью было бессмысленно. Так что…
- Послушай, там был еще кто-нибудь живой? – спросила Маргарита.
Бывший священник покачал головой.
- Нет. Мои люди нашли только умерших. А что?
- Ничего, - ответила Марго. – Просто я подумала: там так много людей, неужели все мертвые? Может, там кто-то был только ранен? Без сознания?
- Нет, все были мертвы.
- Понятно, - сказала Маргарита. – Очень жаль.
Из здания принесли носилки. Они подошли к причалу.
- Ты, кажется, знаком с Итальянцем?
- Ну да, - несколько смущенно ответил Красин. – Я удивился, когда фермер сказал, что их спас парень, который представился как Итальянец. Я думал, он тогда погиб…
- Погиб?!
- Итальянец! – позвала Марго.
Но ей никто не ответил. Красин отстранил ее и заглянул в катер.
- Там никого нет, - сказал он, оборачиваясь к Маргарите. – Там пусто.
Марго подошла ближе. Катер действительно был пуст, только на дне его лежали пледы, которые она забрала из дома. На одном из пледов, на светло-бежевых клетках были видны следы впитавшейся крови.
Я пытался быть справедливым и добрым,
И мне не казалось ни странным, ни страшным,
Что внизу на земле собираются толпы…
Наутилус
Люди, которые рожают детей,
Люди, которые страдают от боли,
Люди, которые стреляют в людей,
Но при этом не могут есть пищу без соли
Наутилус
- Может быть, она сама встала и ушла, - сказала я. – Ты же не знаешь. Может, ранение было легкое. Может, кто-то вернулся и нашел ее.
- Мне от этого не легче, - сказала Маргарита.
- Конечно, не легче. Я тебя очень даже понимаю. У самой на твоем месте случился бы эмпатический криз. Ты еще и постоянно об этом думаешь. Но пойми, в конце концов, эта женщина шла убивать. И попадись ты ей под руку – она бы и тебя прикончила. Это психология леммингов: один – топиться, и все – топиться. Коллективное бессознательное вытесняет личностное сознательное. Хотя решение идти со всеми, я думаю, она приняла совершенно сознательно. Это и отличает людей от леммингов: Бог дал нам свободу выбора, и любому нашему действию – ну или почти любому – в самом-самом начале предшествует выбор, совершенно сознательный выбор. Она шла по улице или сидела дома ? вдруг кто-то: "А ты слышала?! Это ведь сын такого-то убил! А милиция куда смотрит?". Она приняла решение: прислушаться к разговору, это надо обсудить. Она сделала выбор, я думаю эти действия совершаются сознательно: мне любопытно, и я подойду, послушаю новости, выскажу свое мнение. А дальше уже пошли лемминги – и толпу уже не остановить. Она идет убивать, ее переполняет гнев, она готова разорвать каждого, кто попадается на пути. А убийство – и ты это знаешь, Марго – в конечном итоге может вернуться к убийце, как и любое наше действие. И каждый в этой толпе уже не человек, Марго, винтик, частица толпы, атом ее. Хотя изначально каждый по собственной воле пришел в эту толпу и лично позволил лишить себя разума. Ты – не позволила бы, я тоже, сотни или тысячи, может быть, других не позволили. Кто позволил – сделал это добровольно, только потому, что лень было думать. И мне лично таких не жалко. И никогда не будет жалко.
- Это все, конечно, так, - тихо сказала Марго. – Их не жалко, пока они толпа. Но как только они выпадают из нее, они снова становятся самими собой. Понимаешь, когда они лежат там, поодиночке – смерть ведь всегда индивидуальна – они уже не толпа. У каждого из них были родные: мать, отец, жена или муж, дети, – которых они любили, наверное. Дом, работа, что-то еще. Ведь всегда есть вероятность, что вместе с ними умерло что-то хорошее, чего уже никогда в мире не будет. И тогда их жалко.
- Это был всего лишь сон, Марго. Не бери с меня пример и не принимай за реальность то, что видела в Мирах.
- Ты говоришь так только потому, что хочешь меня утешить. А сама знаешь прекрасно, что все происходящее во сне очень важно. И потом, как мы можем быть уверены – возвращаю тебе твою же любимую реплику, – что какое-то событие нам приснилось. Может, наоборот, это сейчас мне снится, что осада дома – это сон, а на самом деле – сон сейчас, а тогда была самая настоящая реальность?
- А теперь скажи мне, что ты все время употребляешь слова
"добрые люди"? Ты всех, что ли, так называешь?
- Всех, - ответил арестант, - злых людей нет на свете.
- Впервые слышу об этом, … но, может быть, я мало знаю
жизнь!
М.Булгаков
Если хочешь, ты меня полюби;
Просто так или с USB;
И может быть мы сразу
друг друга поймем –
Если у нас один и тот же разъем.
БГ
Иногда он ездил в Москву, играл со своей группой концерты. Случалось это обычно на выходных, когда в столице начинались клубные дни.
Я почти никогда не ездила с ним. Зачем? Суббота и воскресенье неожиданно стали для меня по-настоящему выходными, когда я не вздрагивала от каждого телефонного звонка, когда я точно знала, что никто не вызовет срочно меня на работу, потому что намечается какое-нибудь воспитательное мероприятие. Поэтому выходные – это возможность спокойно отоспаться.
Вместе с ним я ездила раза два-три, не больше. В принципе, нет ничего интересного слушать концерт из-за кулис. Звук с мониторов – это вам не звук с усилителей. Я вообще удивляюсь, как музыканты могут нормально играть и петь, когда слышат не себя, а какого-то монстра. Мне вообще показалось, когда я говорила в микрофон, что звук даже как-то отдельно идет; я уже начала новую фразу, а из динамиков еще звучит предыдущая. Правда, многие сейчас используют радиомонитор, кажется, так это называется, может, там звук идет иначе...
Впрочем, я не о концертных заморочках.
Просто однажды, когда я поехала с ним, случилось нечто, чего я сама от себя даже не ожидала.
Это был фестиваль, где участвует обычно куча групп и каждая исполняет по две- три песни, максимум пять – в зависимости от статуса на рок-сцене. На улице стояла дикая жара, а концерт, как назло, устроили не на открытой сцене, а в зале, поэтому уже после первой песни музыканты выглядели так, будто только что пробежали марафон с полной боевой выкладкой.
На Дыме была одета летняя рубашка, верхние пуговицы он расстегнул. Я стояла за кулисами и, в принципе, могла видеть его только в профиль, но он же не стоит на месте во время концерта...
И почему-то я подумала тогда... не знаю... очень трогательно выглядит, у него такие широкие сильные плечи, а тут – расстегнутый ворот рубашки, шея, на коже капельки пота... Он показался мне тогда таким почему-то беззащитным, несмотря на всю его силу, на его телосложение.
Он был стеной, крепостью, опорной башней – и все же был
смертным, хрупким, – его гораздо легче было ранить, чем
потом вылечить: победитель дракона, дитя дракона; сын
короля, бедный, бедная, недолговечная, несведущая душа.
У. К. Ле Гуин.
Да, наверное – это ощущение хрупкости жизни, почему-то вдруг понимаешь, как легко можешь все потерять. Его потерять. Видимо, я действительно волчица, и ощущение это – из звериного. Запрокинутая вверх голова и обнаженное горло – знак беззащитности, отказ от сопротивления и войны, "я весь в твоей власти, и от тебя зависит, сохранить мне жизнь или нет".
И мне захотелось прикоснуться губами к его блестящей от пота коже, к прилипшим к груди нежным волоскам… целовать его бесконечно нежно и бесконечно долго... пока еще мы живы, пока еще мы можем целовать...
И пока он шел от микрофона к мне, когда закончилось их выступление, я, почти не сознавая, что делаю, вытащила из сумки бумажный платочек и вытерла с губ помаду. Когда Дым подошел ко мне, я, чувствуя, как бешено колотится от возбуждения сердце, поцеловала его в шею, прикоснулась губами к его коже – и поняла, что если мы прямо сейчас не займемся с ним любовью, я сойду с ума. Хорошо, хоть остатки разума не позволили мне устроить секс здесь же, за кулисами, где всегда полно народу, а на сборных концертах в особенности. Я схватила его за руку и потащила прочь, куда-то вглубь здания...
Ну где можно уединиться в подобных местах?
Правильно, в сортире. Совсем не романтично, но больше негде.
И все было – ух! как ураган, стремительно, быстро, ярко. А потом, обняв меня, Дым вдруг произнес совершенно идиотскую киношную фразу: "Господи, малыш! Что ты со мной делаешь!". Думаю, ни одному другому мужчине не придет в голову такая глупость! И на меня вдруг нашел приступ истерического хохота. Я уткнулась лицом Дыму в грудь и думаю, что если бы он не обнимал меня сейчас, я не смогла стоять, потому что ноги стали как ватные. Наверное, Дым все-таки немного обиделся, когда я начала хохотать. Потому что он молчал, а я не видела его лицо.
Придя в себя, но еще не в силах оторваться от Дыма, все еще прижимаясь к нему, я спросила, совершенно искреннее недоумевая:
- Дым, скажи, пожалуйста, это была я сейчас?!
Он пару секунд молчал, потом засмеялся:
- Точно ты, кто же еще? И если честно, я совсем не против, если что-нибудь подобное повторится.
Потом весь остаток дня мне казалось, что все на меня смотрят. Многие же видели, как я утащила Дыма, и думаю, вряд ли мое поведение было двусмысленным.
Будем друг друга любить
Завтра нас расстреляют
Не пытайся узнать, за что
Не пытайся понять, зачем
Наутилус
Сны о смерти оставляют после себя такое странно гнетущее впечатление, словно эта смерть была пережита наяву. Однажды мне приснилось, что бабушка умерла. Это случилось за два года до ее смерти в моей реальности. После этого сна на целый день – а, может, даже больше – я впала в такое пред-истерическое состояние, я думала об увиденном каждую минуту, и мне хотелось плакать, словно реальность сна уже воплотилась в реальность яви.
Где-то я читала – у каких-то там очередных психологов, которые пытаются толковать сны, не зная их реальности – что если снится чья-то смерть, то сон означает психологическое отдаление от этого человека, мол, сознание таким образом показывает вам, что вы не желаете больше находиться рядом с этим человеком.
Если бы вы знали, какая это чушь! Такое может придумать только человек, ни разу не переживший во сне смерть тех, кого он любит.
Я помню какую-то кукольную деревеньку, во сне она была очень странной, и небо было странное, словно не небо, а потолок, опять Мулер-дом, может быть, как же они мне надоели! Дома были картинно красивыми, словно их фасады только что были выкрашены заново, а палисадники избавлены от сорняков и засажены прекрасными цветами, словно на картинках в глянцевых журналах. И это было настолько неестественно, что казалось даже страшным.
Во сне бывает, что живешь в ящике письменного стола, что
небо над головой бетонное и с него сыплется штукатурка,
что вместо дома – огражденный веревкой участок сквера.
Моей сестре, например, приснилось однажды, что на
антресолях шкафа – комната, все принимают это как
должное, только она никак не может понять, каким образом
туда может войти человек.
Я приехала сюда к человеку, которого уважаю и люблю во многие тысячи раз больше, чем родного отца. Чуть раньше в новостях объявили, что он купил в этой деревне дом, куда переехал с женой и новорожденным ребенком. Но по какой-то причине соседи приняли его за колдуна и однажды ночью подожгли его дом. Никто не успел выбраться.
И вот теперь я стою и смотрю на развалины сгоревшего дома, не в силах сдвинуться с места, потому что как мы сможем обойтись без Арауна? Как мир сможет обойтись без него?
Куда ночь – туда и сон.
А вокруг лето, на небе собираются тучи, чтобы устроить земле небольшой дождик. Деревня тиха и спокойна, и все вокруг такое красивое. И от этого еще страшнее.
Я думаю, кошмары в фильмах ужасов не стоит снимать, как это делают обычно, в полной темноте. Иногда мирный пейзаж или яркий солнечный свет может наводить ужас гораздо более сильный, чем шаркающие шаги в темноте.
Ведь каждый, кто уходит со сцены, приходит куда-то еще...
Т. Стоппард
Миры.. они дают возможность прожить несколько жизней за доли секунды. Опыт, который нельзя приобрести в собственной реальности. Несколько судеб вместо одной.
Поэтому сон не приносит нам отдых от жизни. Мы
просыпаемся еще более усталыми, чем когда ложились.
Тюрьмы в Мирах – конечно, это не тюрьмы в действительности яви. Но и там приятного в них мало, зато как упоителен побег.
Нас возили куда-то на работу. Я помню последний день перед моим побегом: почему-то мы работали в одном помещении с мужчинами-заключенными, хотя раньше нас держали раздельно. Я сначала почти не обратила внимания на них, предвкушение побега полностью поглотило меня. И только услышав знакомый голос, я вернулась к окружающей меня действительности. Вокруг смеялись над произнесенной им фразой.
- Кто это? – спросила я у какой-то моей подруги.
Она бросила быстрый взгляд в сторону мужчины.
- А, это..., - она назвала совершенно незнакомое мне имя. – Классный мужик! И чувство юмора потрясающее. Но, кажется, он очень болен.
Между тем человек, о котором мы говорили, тоже увидел меня. Наверное, я навсегда запомню его взгляд. Все оставшееся время я старалась не смотреть в его сторону, но кожей чувствовала его взгляд...
Побег удался. И я хорошо помню странное чувство украденной свободы, когда кажется, будто на улице все знают о том, что я сбежала из тюрьмы, и каждый встречный мент может арестовать – но никто не знает и так радостно, что провела всех, что снова на свободе, в знакомом городе. Площадь Терешковой, а где-то там, во дворах – мой дом, который здесь вовсе не мой дом.
Лазурь – странно широкая, не лужа-река. Старик на лодке переправил меня к тем, кто готовил моей освобождение. Я привезла план тюрьмы, и они должны были помочь при подготовке побега для остальных, но это уже меня не касалось.
Мы были на каком-то острове, далеко за городом, на середине какой-то реки – уже не Лазури, здесь она впадала в другую реку, гораздо больше, может, даже в Волгу.
Мой знакомый приехал с последней партией заключенных, и когда все, наконец, разбрелись по острову, мы смогли поговорить.
- Я боялся, что ты не дождешься меня, - сказал он.
- Я не могла уйти, не поговорив с тобой… У меня масса вопросов. Мне сказали, что ты болен.
Он усмехнулся.
- Сейчас все в порядке. Я был голоден.
Кончено, его своеобразное благородство – он не мог пить кровь своих товарищей по камере...
- Охранники?
- Только не говори, что тебе их жалко!
Но нет, дело было не в отсутствии привычной для вампира пищи. Да, он был болен – но не физически. Он мало напоминал того самоуверенного и решительного человека, каким был во время нашей первой встречи. Что-то словно сломалось в нем, исчезла уверенность, властность. Да, он было болен. И я спросила...
- Где твой народ?
Он, вероятно, знал, что рано или поздно я спрошу его об этом, и я, вероятно, знала, что мой вопрос причинит ему боль.
- Они ушли, - произнес он, глядя на реку.
- Куда?
- Не знаю. Кто-то умер, остальные разбежались. Я так и не сумел найти мир, где их приняли бы. Я думал только о себе, всегда – только о себе…
Терпеть не могу самобичевание во всех его формах. Потому что сама часто довожу этим окружающих.
- После Кошмара Петровича, ты – единственный вампир, который жалуется на свою судьбу.
Он недоуменно посмотрел на меня.
- Но я действительно не заботился о своем народе! Я увел их от профессора, и я должен нести ответственность за все, что случилось.
Но что случилось – он так и не сказал. Я пыталась добиться от него подробностей, но все было тщетно, и я оставила свои попытки.
- Ты знаешь, я рад, что ты не пошла тогда со мной. Что бы я предложил тебе теперь?
- Ты мог бы предложить себя. Разве нужно что-то еще?
- Мне не нужна твоя жалость, - резко сказал он. – Я не обычный человек, которого можно жалеть. Я – сам себе хозяин, и если я не сумел устроить свою судьбу – это только моя вина, и жалеть меня не надо.
- Я и не жалею, - сказала я. – Я сочувствую.
- Это разные вещи? – удивился он.
- О да! Абсолютно!
- Ну, а как дела у тебя в твоем мире?
- Не знаю. Нормально, наверное. Моя главная проблема, наверное, в том, что я хочу видеть мир не таким, какой он ест, а таким, каким я хотела бы, чтобы он был. Извини, я, наверно, очень путано говорю...
- Я понял. У тебя всегда были слишком высокие требования.
- Что поделать...
Некоторое время мы молчали, глядя на серую реку в сером тумане.
- Что ты собираешься делать теперь, мой принц? – спросила я.
- Не знаю... Соберу свой народ.
- А потом?
- Попробуем построить свой мир. Я искал и не нашел мир, который принял бы нас такими, как мы есть. Значит, надо строить свой мир, который будет жить по моим законам. Мир, в котором я смогу предложить тебе остаться.
- Наверное, если кто и сможет построить такой мир, то это ты…
Но я был не уверена в этом. Возможно, не так уж сложно построить свой мир. Но человек, сидевший рядом со мной, слишком сильно изменился. Тот, прежний Влад – он смог бы построить свой мир и стать ему Королем. Но сейчас рядом со мной был усталый, больной и... слишком уж человек...
С реки веяло прохладой.
- Я видел недавно Люцифера. Он говорил о тебе.
- Да? И что же?
- Что ты – способная ученица. Чему он учил тебя?
Учил? Люцифер?
- Ах, да! Летать!
Только это был не Люцифер. А Джулиан Сэндз в роли Люцифера.
- Летать?!
- Ну да. Я умею только ходить по воздуху. А он учил меня летать. Потом привел на какую-то вечеринку и смылся.
- На вечеринку? Люцифер?
- На вечеринку с участием моих приятелей по универу. Я от него не ожидала ничего подобного.
- Я сам мог бы научить тебя летать…, - сказал он обиженно.
- Но тебя не было в том моем сне, извини… Кем ты был тогда, до своей смерти?
- Инженером. Я строил мосты. То есть, не сам строил, конечно, руководил.
- В Бистрице?
- С чего ты взяла? Я родился в Бистрице, это так. Но потом родители переехали в Бухарест с тех пор я не разу не был в Трансильвании.
- Зря. Я хотела бы посмотреть…
- Ты помнишь что-нибудь о нас? Кроме встречи у профессора?
- Мне снилось когда-то, что я вышла замуж за вампира. Но извини, по-моему особой радости я по этому поводу не испытывала. По крайней мере, в том сне.
- Да..., - он смотрел на реку. – Больше ничего?
- Извини, нет. Даже имени твоего не помню...
Никто не сможет быть вечно слабым,
Никто не сможет сберечь от паденья…
БГ
Как мы делаем больно
Тем, кому дарим небо...
Наутилус
Хорошо, но что же такое сон? Можно долго рассуждать о работе головного мозга, о переработке набранной за день информации, но вся эта биохимия или биофизика – как оно там называется – не объяснит и сотой доли того, что случилось со мной во сне за все те годы, что я могу видеть сны. Хорошо, тактильные ощущения, запахи, возвращающие в сон – возможно, я приму объяснение, что, мол, мозг заставляет помнить псевдоощущения и т. д., и т. п. Но ведь есть еще и вкусовые ощущения. Попробуйте объяснить их только работой мозга. Я попробовала вино первый раз во сне. И наяву вкус оказался тем же, что и в Мирах. Как мой мозг смог предугадать, смог заставить меня запомнить вкус, который я не ощущала в действительности?
О, а если снятся знаменитости? Джулиан Сэндз в роли Люцифера? Ученые скажут: мозг выдает таким образом накопленную за день – и за год – информацию. Хотите с кем- то встретиться – нате вам вашего кумира во сне. Слушали музыку накануне, смотрели фильм – вот вам во сне БГ или Эмилио Эстевес. Толкователи снов скажут: вам нужен покровитель или он у вас уже есть и является вам в облике известного человека. Допустим, такое бывало и со мной, я готова с этим согласиться. Но вот вам пример. Есть такая попсовая группа "Чай вдвоем", ничем особенным не примечательная. Разве что участники ее очень даже в моем вкусе: высокие, сильные, настоящие мужчины. То, что
Оля, например, сказала, что лучше бы им работать грузчиками.
они поют, мне не интересно совсем. Так вот. Однажды они мне приснились. Мне снилось, что я работаю администратором в ДК "Химволокно" и в данный момент занимаюсь гастролями в Твери группы "Чай вдвоем". Стас и Денис уже приехали, мы поднимаемся с ними по лестнице в мой кабинет и обсуждаем грядущий концерт. И вот один из них, сейчас уже не помню, кто, да и не важно это, говорит что-то о программках: мол, наверное, не стоит их делать, что хотя и есть плей-лист, в последний момент, а может даже на самом концерте, придется что-нибудь выкинуть, мало ли, звук не подойдет или еще что-нибудь. Я говорю: скажите, как у вас песни на фонограмме записаны, мы так и напечатаем. Они отвечают, что у них есть плей-лист, но во время репетиции уже может что-то измениться, порядок песен или их количество… И тут я останавливаюсь – до меня начинает доходить смысл разговора – и, тупо уставившись на них, я спрашиваю удивленно:
- Так вы что, без фонограммы петь будете???!!!
И получаю утвердительный ответ: да, без фанеры. Я даже во сне была удивлена, а проснувшись, удивилась еще больше: и к чему могло такое присниться?
Ну, так к чему? Я лично не знаю. Самое смешное, что, во-первых, накануне того сна я и не вспоминала, что есть такая группа, я тогда даже не знала, как зовут участников, а, во-вторых, по телевизору их тожзе тогда не показывали (их вообще, кажется, тогда показывали очень редко; это теперь они популярны, но сон мне приснился, когда они только начинали, году, наверное, в 98-ом), радио я в то время не слушала. Они появились у меня во сне совершенно для меня неожиданно. И если согласиться с версией, что сны – это переработка нашим мозгом полученной накануне информации, то какая же тогда информация переработалась в такой сон?
Так что же такое сон?
Для дикаря или ребенка сны – часть яви, а поэтам и
мистикам кажется возможным считать явь – сном.
Х.Л. Борхес
Il descend, reveille, l’autre cote du reve.
V. Hugo
Она напоминает мне героев Лавкрафта. Своей безудержной тягой ко всему не инфернальному даже, а просто безобразному, отвратительному, больному. Своим маниакальным страхом смерти и безумным стремлением к бессмертию: любой ценой, с помощью магии или сделки с Дьяволом. Она – Джозеф Карвен в юбке.
Порой мне кажется, что все ее жалобы на убогость и мимолетность человеческого существования, на отсутствие красоты в этой жизни, на одиночество в своем мнимом безумии – все это происходит по одной причине: она не умеет или, скорее, не хочет видеть чудесно даже в чудесном.
Иногда она напоминает мне героев Муркока. Потому что иногда она говорит, как Лорд Монгров, а ее боги и ангелы общаются со смертными языком Ариоха: "Ах, моя любимая игрушка, мой самый любимый смертный. Мой маленький человечек, мне так приятно наблюдать за твоими мучениями. Ах, чтобы еще такое придумать, как бы еще помучить тебя? Ах, моя любимая игрушка среди смертных!"?. Но при всей необычности ее прозы – а пишет она хорошо, уж поверьте мне – ей недостает иронии и по отношению к себе, и по отношению к своим персонажам, которым тоже не мешало бы быть чуть ироничнее, чуть циничнее. И жаль – для нее не существует Кулла, который мог бы открыть ей глаза на истинное положение вещей. Она не задумывалась, наверное, над тем, что только человек может призвать богов, ангелов и демонов в этот мир (да и вообще в любой мир). Человек – единственные ворота для них. И в его власти закрыть эти ворота на все засовы и никогда не открывать их.
- Повелителей Закона мы тоже прикончили, чтобы никому не
было обидно. На ваших Измерениях не осталось богов,
смертный...
- Но Аркин... был хорошим...
- Найди хорошее в самом себе, если ты хоть немного себя
уважаешь. Возможно, наша задача и заключалась в том,
чтобы избавить Пятнадцать Измерений от тупоумных
богов, бесящихся с жиру.
- Но Космическое Равновесие...
- Кого оно волнует? Пускай чаши весов качаются вверх-вниз,
на них больше нечего взвешивать. Научись стоять на своих
собственных ногах и не жди помощи свыше…
М. Муркок
Кажется, ее интересует еще все, что связано с душой. Душа – как существо мира высшего, тело – принадлежность мира низшего, нашего, они ищут друг друга и не могут встретиться. Так? А если встретятся – то тело тут же задумывается о сделке: как бы продать душу, чтобы стать таким же молодым и бессмертным, как она?
- Это вы о чем? – поинтересовался ап-Райс… - О том
багаже, который оставляют на дороге немного раньше, чем
следует, чтобы затем посвятить всю оставшуюся жизнь
поискам того места, где его потеряли?
- Ты что, здесь ищешь душу? – оторопело спросил Эмсон.
Ап-Райс по-волчьи усмехнулся.
- А почему бы и нет?
М .Муркок
Да, но самый страшный бог – это Смерть. И душа может стать лишь жертвой этому богу, средством задобрить его, упросить уйти и не трогать любимое тело? А как же первое условие бессмертия, которое вывел Станислав Ежи Лец? Знаешь, какое? Смерть!
Мы никогда не постигнем сути Смерти, потому что наша личная встреча с ней заканчивается переходом в иной мир, где мы забываем то, что постигли, чтобы снова раскрыть эту тайну в конце новой жизни в новом мире. А некоторые верят, что со смертью кончится все абсолютно, нет никакого перехода и иных миров, Нангиялы и Нангилимы, только черви и труха. Каждому по вере, сказал бы Воланд. Но так или иначе, итог один – мы можем постигнуть тайну Смерти лишь единственный раз в жизни, но рассказать об этом мы уже никому не сможем. Грустно, правда?
Я не боюсь свой собственной смерти. Я боюсь лишь смерти тех, кого я люблю. Что касается самой себя – я боюсь старости. И я очень хотела бы надеяться, что не доживу до нее, но... Может быть, это и глупо...
Но скажите мне, s’il vous plait, же так хороша эта жизнь, чтобы мечтать остаться в ней вечно? Чтобы видеть смерть своих близких и жить, жить, жить вечно. Чтобы жаловаться на отсутствие денег, на бытовые неурядицы и злобных знакомых – и жить, жить, жить. Мазохизм, что ли? Продать душу, чтобы стать независимой от этого холодного, злого мира – это одно. Но бессмертие – это еще большая зависимость от данной реальности, от этой жизни. Бессмертие – это слабость, а не сила.
А впрочем...
Мы танцуем смерть
Последний вальс – он трудный самый
Смерть танцует нас
Auf Wiesersehen, Ein Zwei Drei, мама!
"Агата Кристи"
The Endless quest a vigil
of watchtowers and fortresses
against the sea and time.
Have they won? Perhaps.
They still stand and in
their silent rooms still wander
the soule of the dead,
who keep their watch on the living.
Soon enough we shall join them.
Soon enough we shall walk
the walls of time. We shall
miss nothing
except each other.
J. Morrison
© Елена Никитина (Ланон Ши), 2007.
© Оформление Stella Libra, 2007.