Александра Клюшина

Иллюзии

роман

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР ИЛЛЮЗИЙ!

Часть I

Мистерия

«Из пункта А в пункт Б вышел товарный состав.

Одновременно ему навстречу из пункта Б в пункт А

вышел пассажирский поезд...»

Задачка

Все события, изложенные здесь, абсолютно вымышлены и не имеют под собой реальной основы, но имена, названия и некоторые обстоятельства изменены. На всякий случай.

Эхо

Все события, изложенные здесь, абсолютно реальны и имеют под собой подлинную основу, но имена, названия и некоторые обстоятельства изменены. На всякий случай.



Станислава

1

Зверь тяжко ворочался на своем подиуме, поводя длинной и острой бронированной мордой. Его кольчатый хвост, напоминавший Стаське огромный металлический шланг от душа, свивался и змеился по полу как отдельное живое существо. Зверь никак не мог пристроить свою тускло поблескивающую тушу, и его лапы с механической тупостью когтили скрипящий пол. «Детей разбудит», – раздраженно подумала Стаська.

Зверь, словно поймав ее мысли, на миг уставился на нее красными фотоэлементами и с шипением выпустил из ноздрей тоненькую белую струйку пара. Стаську передернуло от отвращения. Она ненавидела Зверя. Его обманчиво-громоздкое тело было на самом деле молниеносно-гибким и излучало опасность. Потому что он всегда оставался – Зверем, какие бы функции не вменял ему муж. «Охрана дома»!!! Охрана от самого Зверя – вот что назрело, и уже давно.

Как вообще можно держать в доме такую дрянь?! Его даже определить-то трудно – кто он. Какая-то помесь огромной крысы с монстром-роботом. Муж ласково звал его – Дракоша… Да, охрана, никто не спорит, хорошая. Никто не рискнет вламываться в дом с какими бы то ни было намерениями, если знает, что там есть Зверь. Потому что все прекрасно знают, что Зверь делает со злоумышленником. Это и выговорить-то страшно… Он особым излучением взрывает человека изнутри, – внутренности и кости превращаются в кровавую кашу, – а кожа остается нетронутой. Фаршировка по рецепту Дракоши… И эту кашу он из человека высасывает, оставляя пустую шкурку. Когда Стаська думала об этом, кожу на ее голове покалывало, потому что волосы вставали дыбом.

Как она, взрослая женщина с двумя детьми, могла поддаться на увещевания мужа завести в доме такое?! Дескать, «подрасти его немного, а там уж я им займусь». Стаська была хорошей женой, и, в принципе, поддерживала идеи мужа. Она подрастила маленького урода-монстра на совесть, потому что до взрослого состояния Звери развивались вполне биологическим путем – их надо было кормить и поить, убирать за ними. Желательно, в процессе роста подправлять программу (это все-таки был кибернетический организм), и уж обязательно жёстко программировать по достижении зрелости. И Стаська ждала – когда же это программирование, наконец, состоится. Муж кормил «завтраками». Знакомые программёры были то в отпуске, то на сессии, то на больничной койке… Стаська подозревала, что они уже не появятся вовсе. Да и просто гости сами собой один за другим перестали появляться в доме, точно отпадали лепестки цветка. Осталась голая неприглядная сердцевина. Сердцевиной дома теперь стало это донельзя опасное существо…

Стоп. Стаська постаралась взять себя в руки. Всё хорошо.

Пятилетний Ясь спокойно сопел в своей кроватке. Влад разметался в раскладном кресле, как морская звезда. Он всегда так смешно спит. Одеяло непременно скинет, сам – чуть ли не поперек, подушка в ногах. Ишь вымахал. Коричневый светловолосый великан пятнадцати лет от роду. Как к нему быстро загар прилипает. А Яська бледный как медузка, прозрачный аж. Ну и дрыхнуть. Яська – по второму разу, а Влад так вообще только к вечеру может проснуться. Мальчики мои золотые.

Так. Большая клетчатая сумка, запихать туда авоську и разнокалиберных целлофановых пакетов – мало ли, пригодятся. Стаська взглянула на часы, нервно побарабанила пальцами по столу, машинально поскребла ногтем маленькое высохшее пятнышко. Муж обещал заглянуть в перерыве домой, чтобы отпустить ее по магазинам. Вот уже полчаса как он должен быть здесь, и магазины скоро закроются на обед. А отоварить все талоны за такое короткое время – это надо быть суперменом! Очереди, очереди… И срок талонов уже кончается. Вот это было неприятнее всего. Она помнила времена, когда дома были одни только скверные мучнистые макароны, которые разваривались в кашу, и грибы, которые она искала по дворам. Городские грибы есть, конечно, не рекомендуют – в них столько дряни скапливается – но надо же что-то есть! И кормить детей. Сейчас слегка получше стало. Особенно когда обменяешь водочные талоны на мясные. Ладно-ладно, это временно. Не бывает так, чтобы все время плохо… Да где же он, я же никуда не успею!

Стаська подошла к подиуму со Зверем. Увидев ее, он снова заскрёб лапами по полу и сверкнул красными глазами. И никакого ощущения близости, а ведь со щенячьего возраста мной воспитан… По-моему, он ненавидит меня так же, как я его. Но тщательно это скрывает. Или это паранойя. Это же киборг. Незапрограммированный киборг…

– Веди себя тихо, сволочь, – сказала Стаська. – Или я тебя аннигилирую.

Давно пора это сделать. И давно пора в магазин. Ладно, я быстренько. Сегодня – последний день реализации талонов на сахар. А Яська сахар просто ложками ест. Чай – шесть ложек на стакан… Как только попа не слипнется. Не лишать же его сладкого… Ну где же все-таки муж? Обещал ведь. Что ж он, не понимает, что все без жратвы останутся?! Счёт шел уже не на минуты, а на секунды. Был бы сотовый… Но дорого.

Стаська быстро натянула плащик, скинула тапки, надела кроссовки, побросала в сумку кошелёк и футляр с ключами и тихо выскользнула в дверь.

…Вообще-то, это ад. Всюду возбужденные люди – женщин, конечно больше, а мужики по большей части у винных отделов. Крики, ругань. И надо всеми ними плотно висит аура животного страха – «мне не достанется еда». Тощие напряженные ноги старушки в сморщенных чулках – она изо всех сил пытается заглянуть за слипшуюся массу спин и голов. Потные, сведенные в точку лица продавщиц – они отрезают, взвешивают, заворачивают и мечут людям свертки и кульки, точно уголь в ненасытную паровозную топку…

Смотреть на это было горько. Всякий раз Стаська одергивала себя от излишнего философствования и заставляла шустро перебегать от одного прилавка к другому. Ужас – нет сахара. Так и знала. Ну что за невезенье, как жалко талоны! Хоть что-то ухватить… Сегодня – только продукты. За стиральным порошком уже не успеть. Замочила две простыни, называется. И скоропостижно кончился порошок и горячая вода. Как на заказ…

Привезли рафинад!! Люди, ахнув в унисон, синхронно качнулись к прилавку. Стаську стиснуло и поволокло. Как она медленно движется, эта очередь. Впереди уже, кажется, завязалась потасовка. Бедные люди. «Глупая, нашла кого жалеть, – и тебе по башке двинут, если подвернешься под руку…».

Извернувшись, заняла очередь и за мясом. Как бежит время. Как сумасшедшее. Иногда паника легкой волной подступала к горлу. Как там дома… Мясо досталось скверненькое. Костей и жил больше, чем самого мяса. Лучше бы собаку завели… А попробуй попроси выбрать кусок получше – очередь заплюет и заклюет… И кончился рафинад перед носом. Не успело отчаяние придавить сердце, как продавщица, натужась, вытащила из-под каких-то коробок мешок с сахарной пудрой. Стаська с облегчением отоварила все сахарные талоны…

Сумки и пакеты немилосердно оттягивали руки. «Какое отвратительное небо», – подумала Стаська. Небо и в самом деле было больным, затянутым желто-серыми тучами, как синяками. И духота. Интересно, гроза намечается или пронесет?..

Последние метры до дома она почти бежала. Неизвестно почему. Ноги решили это сами, без её ведома… и ослабли враз, когда она завернула за угол, за кусты сирени. Около её подъезда стояла толпа. «Нет». Толпа молча расступилась перед ней. Стаська не видела лиц. «Нет». Раскаленный воздух, раздирая горло, силился проникнуть внутрь, и не мог. В руках ее уже не было сумок и пакетов, но она об этом не знала. Она влетела в широко распахнутую дверь своего жилища…

Какая огромная комната. Почти как ангар. Или как театральная сцена. Что это за крошечный мальчик застыл, опираясь на палку, над какой-то грудой, и что ей напоминает эта скульптурная группа?.. Вскользь она отметила, что Ясь поразил-таки Зверя. Георгий Победоносец и дракон, вот на что это было похоже. Он справился. Он, пятилетний, используя вместо копья лыжную палку без ограничителя. Нашел уязвимое место Зверя… Зверь издыхал. Но это было вскользь. Прямо на нее смотрели широко раскрытые пустые глаза Влада. Но у него не было глаз. Ничего не осталась от ее сына, кроме вот этой вот мягкой, деформированной маски с черными окошками глазниц и широко открытого в горестном крике рта. Она когда-то видела валявшуюся в пыли, на дороге, голову куклы – полую, навсегда ослепшую, с торчащими вихрами и неуместной улыбкой… Так, вспомнилось вдруг.

Стаська была странно спокойной. Только поняла – всё. Это – всё.

Внутри нее разорвалось что-то черное, и мир разбился. Это было слишком неправильно, чтобы так было. Дети не должны так умирать. Как искажена эта маска. Все было так несправедливо. «Господи, – ровно сказала или подумала Стаська. – Ведь это слишком страшно, чтобы быть правдой. Это не мой сын. Пожалуйста, сделай так, чтобы ничего этого не было. Чтобы он был жив. Пожалуйста».

И она проснулась.

2

Сон сползал с нее рваными клочьями. Сердце колотилось как бешеное. Она села в кровати, еще не совсем сообразив, где она, но зная уже, что все хорошо. Все в порядке, и все живы. «Правильно, – пробормотала она. – Вот это – правильно».

Она еле смогла встать с кровати и обогнуть еще теплую печку. Печка делила большую комнату на пару неравных частей, превращая ее в двухкомнатную квартирку. Было темно и тихо. Ноги не шли, руки тряслись. Это даже не было облегчением. Смерть сына – слишком неправдоподобное событие, и она не смогла бы поверить в нее ни при каких обстоятельствах. Вот все и вернулось на свои места, и все живы, и все тихо, потому что ночь и все спят.

Стаська стукнулась обо что-то острое и твердое босой лодыжкой и зашипела от боли. Вот их двухъярусная кровать. Она нащупала столбики дрожащими руками. Ей надо было убедиться. Она слышала их дыхание. Леша – наверху (почему она во сне звала его Владом? Что же она, не знает, как ее старшего сына зовут?!), Ясь, Ярослав – внизу (а почему ему-то было во сне пять лет, если ему тринадцать?!). «Какая ерунда, – улыбаясь, прошептала Стаська. – Нет, какая ерунда!». Губы ее не слушались, и в улыбку складываться не хотели. Зубы отбивали ритм фанданго. Ощущение безмерного счастья и эйфории окутало ее облаком. Как будто она сидела в большом торте – маленькая блаженствующая мышка. «Живой, он живой, – повторяла она уже в который раз. – А какой же, дура, он еще может быть!»

Она на ощупь вернулась в свою спальную каморочку, которая по совместительству была еще и кухней, и быстро запечатала лицо подушкой, чтобы никто не услышал ее крика. Она кричала так, что, наверное, сорвала связки, она захлебывалась в слезах и соплях, но никто не слышал ее, потому что в подушку кричать довольно безопасно. Только теперь Стаська поняла, какой ужас ей довелось пережить. Только теперь – на контрасте с этой мирной, ничего не подозревающей тишиной, в которой сопели два ее сына.

А еще она поняла отчетливо и холодно, что это был не сон. Что это именно ее Господь милосердно вытащил из разлетевшегося вдребезги мира. Потому что она бы этого не выдержала. А та, другая Стаська – осталась там. И ей придется это выдержать. И Стаська кричала – за нее

А потом она долго плакала, тихо и жалобно. Ей было пять лет, и очень хотелось, чтобы кто-то прижал ее к теплой груди, пожалел и укачал. Почему все время она – мама? А когда она будет – дочкой?.. Может быть, в следующей жизни?! Леша, конечно, пожалел бы ее обязательно, он ее всегда жалеет и утешает, но она ни за что бы не стала рассказывать ему свой сон. Такое не рассказывают. С этим живут.

А потом кое-как ей удалось уснуть.

3

С утра заверещал будильник. Она вскочила рывком – с колотящимся сердцем – ф-фу, все хорошо.

Было темно. У них всегда было темно, и днем, и ночью – потому что ставни намертво заколочены, и проемы окон законопачены одеялами и целлофаном. Одна форточка только рабочая, чтобы уж совсем не задохнуться. Половина стекол выбита, а вставлять – слишком дорого. Дороже, чем электричество, которое можно жечь и днем и ночью, потому что оно украдкой подведено прямо со столба после пожара. (Тьфу-тьфу, пожар был задолго до того, как они тут временно поселились). Кто будет проверять-то эту лачугу…

А насчет стекол надо будет все же что-то решать. По зиме одеяла были уместны, а уже конец мая… Очень холодная весна. Кстати! Надо бы подтопить печку… Но перед работой не успеть. Ладно, попрошу Лешу, чтоб после школы…

Ну и сон. Ну и мир. Нет, понятно, откуда эти талоны, очереди – перестройка зацепила ее, когда Лешка был еще грудной, а Яська – разве что в стадии зачатия. И грибы были, шампиньоны эти чахлые, и ожидание мужа – посидеть с малышом, покуда она по магазинам… А Зверь этот…

Понятно. Был и такой момент. Ее муж – тогда уже бывший – действительно попросил Стаську достать ей щенка, какую-нибудь крупную помесь для охраны дома матери в деревне. Сверкровь ее терпеть не могла. Но Стаська все равно расстаралась и достала щенка – овчарка плюс эрдель плюс двортерьер. Он жрал все подряд, гадил, как слон, и на прогулке, и дома (это уже тогда ее должно было насторожить, но не насторожило), и был веселый и тупой. «Подрасти его для начала, а там уж я им займусь».

И Стаська подрастила. Кормила, выводила, убирала. К полугоду щенок вымахал со взрослую овчарку. Уж чего мужу – бывшему! – не хватило: времени, терпения или совести, или всего этого разом, неизвестно. Но он им так и не занялся. Пса, который вырос в огромную зверюгу, держали на цепи. Может быть, злили. Наверняка даже злили. Как иначе объяснить, что однажды этот пес сорвался с цепи и играючи до крови искусал соседского пацана?! Отец хотел подать на бывшего в суд – бывший откупился штрафом. Стаська это уже потом узнала. Лешка с Яськой были в деревне у свекрови на каникулах (им тогда было девять и семь), и Лешка, приехав, рассказывал, болтая ногами и грызя привезенную морковку:

– Прикинь, ма – этот пес психованный и на меня прыгал, и носом тыкал вот сюда, – и Лешка сам тыкал пальцем в свое горло. – Он в наморднике был. А Гришку перед этим ваще покусал… Прикинь, с цепи сорвался, не с веревки! Отец его потом в сарай увел… Убил, говорит. Я не видел. Мам, ты чего белая?! Я, правда, не видел!

А она смотрела на его тоненькую шейку, на эту синенькую жилку, и пыталась протолкнуть воздух в легкие. «Носом тыкал». «В наморднике был». «Убил». В эти минуты ей хотелось убить мужа. Да куда ей там – убить… Она даже в суд не могла на него подать, когда он, воспользовавшись штампом о разводе и тем, что она с детьми не была прописана, ловко продал их квартиру – да еще каким-то крученым способом через обмены – и свалил в ту же деревню.

Спрашивается, почему Стаська с детьми не были прописаны? Да чтобы платить меньше! Когда приехали в Тверь, денег было не то что ноль, а минус энное количество нулей. Надо было отдавать долг за обмен из другого города комнаты на квартирку в Твери с доплатой. Стаське чудом устроили прописку без права проживания в какой-то затюханной общаге. Муж расстарался. Зато как было ему потом просто у нотариуса. «Да что ты беспокоишься, вот проверну деньги и куплю вам комнату!». До сих пор потешается, наверное, что она поверила. А ведь она – поверила…

Должно быть, тяжко проворачивать деньги в мясорубке. Пять лет вертит. И два года новому сыну в новой семье.

Деньги. Сегодня где угодно надо занять деньги, чтобы заплатить за эти две комнаты хотя бы за два месяца вперед. Плата очень скромная, потому что удобств нет никаких. Кроме электричества и русской печки. Но скоро в эти две комнаты въедет вернувшийся из тюрьмы хозяйкин сын. Хозяйка старательно об этом намекала. Да не въехать ему нужно, а денег на новые пьянки, «да побольше, побольше»! И если Стаська быстренько заплатит за два месяца вперед… То, может быть…

А почему, интересно, Яська оказался героем в этом сне, и убил монстра? Странный расклад, непонятный… И такая разница в возрасте… Да ладно, как сказал дядюшка Фрейд, бывают и просто сны… Но это был не сон.

Все, пора будить этих храпунов. Для начала включить свет.

– Леха-а! Ясе-ень! Вставайте, а?

– Блин, – пробурчал снизу Яська. – Сколько раз, блин, просил – не называй меня «ясень», а, блин?! Еще бы дубом назвала, блин…

– Ну, зай, я же не хочу тебя обидеть, ты же понимаешь…

– Я не заяц! Не птичка, блин, какая-нибудь сраная и не дуб, ясно?! Я человек!!

– Слушай, мелкий, в ухо хочешь? – это Леша сверху.

Вот так начиналось почти каждое утро… Хотя иногда Ясь был мирным и довольным. Когда ему удавалось, будучи в гостях у Санька, завалить кучу монстров и достигнуть энной магической степени мастерства. «Комп – это вещь!» Вещь, которой у них, может быть, и не будет никогда…

Пальцы Станиславы бесцельно плясали вокруг пуговичек длинной футболки с антилопой гну, в которой она обычно спала – точно вдруг решили пожить собственной жизнью, – взгляд сосредоточенно уперся в облупившийся на углу лак хозяйского комода.

– Мам, ты чего? – потряс ее Леша.

– А?

– Ма, перестань. – Он накрыл ее пальцы своей ладошкой, свел брови.

Нет. Вот сейчас не надо ее жалеть. А то она снова заревет, и день будет насмарку. А это нельзя. Яська-Яська… За что же он ей так хамит?.. А был Георгием Победоносцем… Станислава с шумом потянула носом воздух, и с шумом выдохнула. Взгляд вернулся на место.

– Собирайтесь, ну? Не хватает опоздать еще. Вот вам яблоко напополам. Портфели собрали?

Яська процедил нечто сквозь зубы, копаясь где-то на уровне пола и что-то дозакидывая в школьный рюкзак. Длинная косая челка свисала ему на глаза. Ему так нравится. Даже идет. Стаська не видела необходимости загонять его стричься – зачем? Достаточно того, что за головой он следит сам, и, слава тебе, Господи, без напоминаний моет… Что за сон.

– Лешик, не забудь после школы печку протопить, ладно?

– Ага. А чего приготовить? У нас есть чего-нибудь?

– По-моему, гречка была…

– Если сможешь, мам, купи хлеба, ладно?

Стаська вздохнула. Денег было как раз в обрез на хлеб. Неделю назад пришлось купить Яське кроссовки взамен вдрызг измочаленных «адидасов», и не какие-нибудь, а «патрули». Другие он носить просто не соглашался, а в старых была уже дыра насквозь. Надо бы зайти на почтамт, вдруг пришли алименты… Невеликие, прямо скажем, алименты. Хотя у мужа... то бишь, бывшего, уже свое дело, автомастерская. Оформленная, разумеется, на кого-то другого. И в «Арт-клуб», что в гостинице «Волга», надо как-то попасть – вдруг продался последний комплект из бежевой кожи, колье с браслетом. Хотя в последнее время, честно говоря, такие украшения не очень-то пользуются спросом. Да и просто засилье всего остального. Надо что-нибудь еще придумать…

Вот когда дети ушли, у Стаськи появилось немного времени заняться собой. Хотя бы посмотреться в зеркало.

Противу ожидания, зеркало ее не испугало. Очень и очень неплохо. Хотя ее большие серые глазищи покраснели и веки слегка опухли от слез. Но она в который раз удивилась, какая она еще ничего. Тридцать пять – не шутки, а ей всегда давали на десятку меньше, а, видя ее сыновей, либо делали глаза по семь копеек, либо смеялись недоверчиво. Фигурка как у девочки, взгляд в меру наивный, вера в светлое будущее и собственное бессмертие, как у подростка… Или идиота, хм… Только седина в каштановых волосах выдавала возраст. Этот недочет приходилось ликвидировать с помощью мерзких, портящих волосы, но зато дешевых красок. А волосы, вопреки опасениям подруг и Маринки-парикмахерши, все никак не хотели портиться. А вот назло. Вопреки. Не дождетесь!

Маринка! Надо позвонить ей, что сегодня она может подзадержаться, иначе нипочем не забрать белье из прачечной. Оно и так уже там четыре дня лишних лежит…

Перед работой Стаська заскочила на главпочтамт. Алиментов еще не было. Ну что ж такое, всё с утра наперекосяк. И день пасмурный донельзя. При взгляде на это пепельно-голубое небо хочется плакать… Но плакать нельзя. Надо собраться. Надо как следует собраться. И – ать-два, ать-два… Как всегда.

4

«Вик, здравствуй. Не удивляйся, что письмо напечатано, а не написано от руки – это я просто на работу раньше наших журналистов пришла (естественно!!), и в набор они пока ничего не приносили. Вот, сижу и шлепаю.

Викуля. Мы пишем друг другу так редко, но я всегда держу тебя в голове, понимаешь? Иногда я пишу тебе мысленно. И ты мне тоже – я это чувствую. Просто у нас руки не доходят, я это понимаю прекрасно. А иногда просто сил нет… Ну ладно, что я вокруг да около. Я тебе пожаловаться хочу. Или даже, наверное, исповедоваться… Ты просто единственная, с кем я могу поделиться ТАКИМ. И ты поймешь. А ответа я даже не прошу, просто выслушай и пойми. Начинать, правда, страшно. И неловко. Да тьфу.

Я просто расскажу тебе сон. У меня вообще со снами отношения странные. Иногда просто приключения, даже если слегка страшно. Но страшно, как в кино, – понарошку. Или что-то отвлеченное. Вроде двух сущностей, которые играют в шахматы где-то над пропастью и беседуют о всякой ерунде, а фигуры – это все мы… А бывает другое, совсем другое. Как будто тебя сунули в другую реальность, как башкой в печку… а потом вынули. Видимо, я сама и виновата.

Это было давно, пока мы в Тверь не переехали. Представь – я, молодая дура, учусь на втором курсе филфака, в пузе – Лешка, в голове – каша, муж носится где-то со своими идеями и прожектами, Бама (ну, ты помнишь, я всегда так называла бабушку, которая меня воспитывала – Баба-Мама) как обычно ворчит, домывая последнюю чашку… А уже поздно, я готовлюсь ко сну, причесываюсь в ванне перед зеркалом, и вдруг что-то на меня находит. Я долго разглядываю себя, и мысленно изрекаю: «Хочу увидеть во сне дьявола». Да, вот так вот, ни больше ни меньше. Ответ в моей голове звучит мгновенно, я физически его слышу: «Тебе будет страшно». Это даже не слова, а какое-то странное эхо… Повторяю: я – молодая дура. И продолжаю излучать это желание просто наперекор здравому смыслу: «Я согласна. Просто я так хочу». И чувствую – разрешили. Мол, хочешь – ну, бери. За последствия будешь в ответе сама.

И вот, что приснилось экзальтированной идиотке. Не какое-нибудь красивое кино с темной фигурой в развевающемся плаще – фигушки. И не монстр с рогами, вылезающий из адского пламени.

Снится мне огромный дом, двухэтажный особняк – широкие лестницы, много комнат. Музей просто. Но особого шика нет, мебель самая обыкновенная, и я совершенно естественно воспринимаю то, что это – наш с бабушкой дом. Ночь. Бама спит в одной кровати с мальчиком лет трех, и я понимаю, что это мой сын. Тем не менее, я вижу свой живот, и знаю, что жду еще кого-то. А мужа, кстати, во сне рядом и в помине нет. Ни мужских вещей, ни бритвы в ванной. (Хм. Вообще-то они оба от него. Но тогда-то я понятия не имела, что пацанов у меня будет двое. Ну, может, только хотела).

Я сижу в соседней, через коридор, комнате и что-то пишу – может быть, контрольную, – а рядом расхаживает Зюлька, Зюлейка, наша кошка. И у меня полная уверенность в том, что это явь, а не сон.

Вдруг тихонько шуршит оконная рама – не у меня в комнате, а неподалеку. Я выхожу в коридор. Там чья-то фигура, уверенно движется ко мне. Мальчик лет семнадцати, рыжий, с очень белой кожей и почти что без ресниц – тоже белые – и очень тощий. Я сразу успокаиваюсь – узнаю знакомого со второго курса РГФ, Ника. Лицо у него, правда, почему-то неопределенное, в тени, но мне уже втемяшилось, что это Ник – ну да, он же! – и мы дружески треплемся о чепухе, о песнях Гребенщикова, на которых, собственно, и задружились. Если смотреть со стороны, Ник ведет себя странновато: бестолково мечется по комнате, хватает и ставит без причины всякие предметы, что-то даже черкает походя в моих бумагах. Но я на этот счет не особо волнуюсь, спокойно копаюсь в какой-то коробке. Все мирно, идет пустяшный разговор, и наконец Ник говорит: «Ну что, мне пора». «Ну, пока. Заходи», – говорю. «Я тебе под стеклом оставил фотографию БГ». «Спасибо». Но он не уходит, а смотрит на меня со странной улыбкой и молчит. И только теперь до меня доходит, что это не Ник.

Дело в том, что Ник очень высокий – больше, чем метр восемьдесят, а этот – чуть выше меня, а я же совсем карапетка. Мне делается жутко. Лица его я не могу описать. Оно просто никакое. Хотя, кажется, я четко различаю его черты. Я резко спрашиваю: «Кто ты, твое имя?!». И вдруг он произносит: «Люция Алла» и хихикает. Вик, ну вот что это?! Что за бред подсознания – ни в одном фильме, ни в одной книге я не натыкалась на столь бредовое имя! Ну, Люция ладно – от Люцифера, а Алла, что, Пугачева, что ли?!

Я растерянно переспрашиваю его, кажется: «А почему?» Он улыбается и уходит. Через минуту слышу в коридоре, рядом с комнатой, где спят Бама и мой сын, какой-то шум. Вылетаю – этот тип танцует там чечетку и поет полную дурь, набор слов: «Кумара них-них запалам!» Вот ведь, запомнила... Я в бешенстве, забыв о жути, говорю ему: «Иди отсюда, идиот, ты мне ребенка разбудишь!» И при этом кладу руку на живот, словно имею в виду того, в животе. И этот рыжий куда-то исчезает.

Зюлька мяучит. Я заглядываю в спальню. Сын, разумеется, проснулся, Бама архинедовольна. Она всегда была мастерица устраивать грандиозные нахлобучки, ты помнишь, – а тут есть из-за чего! Ночные гости (мои!) помешали спать любимому внуку (ее!) в ее собственном доме. Ну, наяву дома-то у нас никогда не было, но она всегда говорила – «моя», а не «наша» квартира… Но это в первую очередь все-таки не ее внук, а мой сын, и я, переступив вечный страх перед грозной Бамой, успокаиваю его. Он спит, она, как всегда, ворчит, я говорю: «Тс-с!» и выхожу из спальни.

Где-то – плеск воды; кажется, в ванной. Захожу туда. Это не ванная, а дикая комната метр на метр, там только умывальник. Почему-то это напоминает мне тюрьму, хотя в жизни я, слава Богу, там не была, а в кино тюрьмы другие. Рыжий мой гость чистит зубы. Я в шоке! Он без рубашки, в джинсах, на его до чрезвычайности белой худой спине – круглые темные следы от аптекарских банок. Я спрашиваю: «Ты свихнулся?!» Он изрекает что-то очень стройное: «Если кто-то чистит зубы, это признаком ненормальности не является. Ну, пока».

И уходит. В который раз. Я смотрю через щелку в двери. Он садится в лифт – ну, откуда лифт в двухэтажном доме?! – и через недолгое время раздается характерное такое лязганье и дребезжание. Тишина. Он застрял. Ну, и слава Богу.

Возвращаюсь к себе в комнату, отдергиваю занавески и открываю форточку. Серенькое, жиденькое утро, весна – где-то конец апреля. Промозгло – это чувствуется даже изнутри дома. Под окном болтают толстые соседки, у одной сумка из черного дерматина, штопаная, шов такой грубый…

Появляется белый с серым, облезлый и грязный кот. Одна толстуха смотрит на него и вдруг тихо говорит: «Дьявол». Вторая, с сумкой, подходит на цыпочках, и кивает: «Он». Их глаза загораются инквизиторским фанатизмом, и это так дико. Одна говорит: «Посмотри, да он еще и хромой! У него только три лапы!» Вторая кричит: «Камнями! Камнями дьявола бейте!» Я вздрагиваю от жалости к коту. Одна швыряет в него камень. Кот кричит и падает рядом с белым кирпичом. Тут мне делается совсем плохо – я понимаю, что этим кирпичом его и добьют. Я отворачиваюсь и затыкаю уши, но все равно слышу, как он кричит. Коты кричат как дети… Это кошмар.

Наконец – тишина. Смотрю в окно – никого, кот лежит мертвый, и почему-то странно видеть, что у него, у мертвого, топорщатся в небо белые усы. Такие живые усы, как будто они ему еще нужны. На коте – ни капли крови. Я распахиваю створки окна. Тихо. И внезапно кто-то невидимый кричит: «Это дом дьявола! Бросайте камни в окна!» В окно действительно летит несколько камней, и я бросаюсь в спальню к сыну и Баме, но в спальне пусто.

Я возвращаюсь. На моем подоконнике, между рамами, словно мне на заказ, боеприпасы – булыжники. Оружие пролетариата… За окном уже человек десять, и все орут. Близко – какая-то худая рыжая женщина с ужасным, отвратительным лицом сумасшедшей, и она еще строит страшные рожи. Именно она показывает всем на меня: «Вот дьявол! Убейте его!» Все орут, но не решаются напасть, смотрят только с нарастающим интересом. И вот эта баба кидает первый камень. И второй, и третий. Я стою у окна, согнувшись и держась руками за подоконник, и после каждого камня говорю ей: «Уйди», а камни падают мне на спину. Не больно, но тяжело – плоские, гладкие. Мне уже невыносимо держать их, а они все падают и падают. Я говорю «уйди» в последний раз, но она снова замахивается. Тогда я выпрямляюсь (камни со спины исчезают, и исчезает тяжесть), и лениво бросаю в нее булыжник с подоконника. Он летит мягко-мягко, точно набитый ватой, и попадает ей в висок. Женщина хватается за голову, смотрит на меня удивленно и начинает падать на колени. Крови нет. Тишина мертвая. Женщина, кажется, тоже. Вдруг к ней подбегает встрепанная девчонка, тормошит ее и кричит: «Мама!» Та молчит. Тогда девчонка еще громче зовет: «Папа!»

И вдруг это подхватывают все. Представляешь, вся эта толпа кричит: «ПАПА!» Это какой-то ужасный рев. Мне становится страшно. Я понимаю, что этот «папа» – кто-то наподобие гоголевского Вия. Быстро захлопываю окно, задергиваю занавески и изо всех сил держу ручку окна. С другой стороны в нее кто-то вцепляется и дергает, и несутся жуткие звуки – ворчание, хрип и лязганье. И ручка вырывается у меня из руки! Окно распахивается, и я вижу надвигающуюся на меня типографскую машину, непрерывно изрыгающую из себя сплошной поток газет, а невидимая рука, или механизм, с размаху ставит на них красные штампы с каким-то крупным текстом. Шум двигателей этой машины ритмичен, и в этом ритме повторяется слово «папа», и в такт ему шлепаются на типографский мелкий шрифт штампы, и я вижу их текст: «ИМЯ ТВОЕГО СЫНА ИМЯ ТВОЕГО СЫНА ИМЯ ТВОЕГО СЫНА», и так без конца. И я понимаю, что имени произносить ни в коем случае нельзя. Я снова тяну на себя створки окна, захлопываю его и в ужасе воплю: «Бама!»

И входит бабушка, величественная, грозная, в облаке белой мелкокудрявой седины и красном длинном махровом халате. Подходит к окну: «Ну, что опять случилось?! Мне уже не заснуть!» Отдергивает занавески. За окном – ночь, никого. Тихо. Я в своей комнате. И понимаю, что мне просто приснился кошмар, и мои дети в безопасности…

И тут я просыпаюсь окончательно, и чувствую себя гнусно – страшно, стыдно, непонятно… Лешка в животе брыкается как сумасшедший.

Знаешь, Вик, иногда я не знаю, что и думать обо всем этом. Через два дня после этого кошмара исчезла наша кошка Зюлька. Она жила с нами всего шесть лет, так что вряд ли пошла умирать. И вряд ли ее украли – обычную, гладкую, полосатую кошку. А сейчас, ты знаешь, через столько лет после этого сна, я работаю в газете…

Иногда мне даже страшно жить. Знаешь, почему? Потому что моя жизнь – это непрерывно падающие мне на спину камни. Не больно, но тяжело. А они все падают и падают. Мне уже невыносимо держать их, а они все падают. Или выносимо, если держу? Говорят, Бог посылает только те испытания, которые по силам. Только когда ж мне дано распрямиться, чтобы эта тяжесть исчезла? Когда будет убита рыжая женщина? Ну, если следовать символике сна…

А иногда кажется, что я просто малахольная.

Вика. Дьявол – это неприкрытый ужас. У каждого – свой. Сегодня я снова видела его во сне… Но это был не сон.

Вик, я стала бояться своих снов. Иногда мне кажется, что это – какая-то другая реальность, что я брожу по параллельным мирам, и их много, этих миров. Зарекалась ведь от всего мистического, потустороннего. Давно зарекалась. Но оно меня нагоняет, давит… Вик, может, я просто стала сумасшедшей и сама этого не заметила? Ведь в жизни моей все, как всегда, как у всех. Не выпрыгивают призраки из шкафа, не улыбается кошка, не подмигивают цветы, холодильник не говорит со мной человеческим голосом. Но я знаю – ЧТО-ТО есть. Оно рядом. Рядом со всеми нами. Иногда краем души заметишь что-то, думаешь – вот сейчас, придет оно, Главное Откровение, и я все пойму… А обернешься – ан нет уже, скрылось, только в подсознании мелькнет край тени. И не доказать никому, что есть это ЧТО-ТО, не закричать: «Прислушайтесь! Пока не поздно!!» И мне страшно, потому что я не знаю, что мне с этим всем делать. Вот я и говорю – может быть, это бред? Паранойя? Может быть, к врачу? Пока не поздно.

Только не смейся. Я начала писать что-то вроде романа. Там я пытаюсь представить: как оно – ТАМ? Что мы, кто мы? Что есть смерть, есть ли она вообще, как к ней относиться? Не думаю, что когда-нибудь его напечатают. Не думаю даже, что я вообще когда-либо его допишу. Да и не роман это. А так – мысли, допуски, фантазии. Назвала его «Анастасия». Когда пишу, мне кажется, что все не так страшно…

Вик, мне страшно».



Продолжение романа Александры Клюшиной вы можете скачать в «Библиотеке» нашего сайта



© Александра Клюшина, 2009.

© Оформление Stella Libra, 2012.