Калейдоскоп Верлена

Проза в стиле модерн

***

Еще вчера мир вокруг меня был темным и пустым, как мои сны. Но сегодня… вы пришли. Спасибо судьбе. Наверное, это привилегия сумасшедших – иметь то, чего хочешь. Или это привилегия тех, кто умеет царствовать в своих снах? Что привело вас сюда? Моя тайная жажда власти? Диалога? Служения? Или жертвы?.. Я не знаю. Но вы пришли.

Еще вчера мир вокруг был темным и пустым, как моя душа. Но и сегодня у меня за пазухой нет ни одной больной птички – ни привязанностей, ни желаний. Никакое злобное шипенье, никакое нежное дыханье не трогают моего окаменевшего таламуса… И для мольберта ничего нет. Нет фантазмов. Нет Страны Эфира.

Но сегодня у меня уже есть вы. Вы зачем-то пришли. Чтобы раздробить мое сознание на множественные созвездия уродливых образов? Мучительных катарсисов? Изысканных верлибров?... Или вы наконец-то пришли, чтобы разбудить мою мертвую память?... Ведь эта улица, город… Что-то привело вас сюда. Моя тайная жажда исповеди? Или новых страстей?

Но у вас пока еще нет лица. Я не вижу. И ничто не навяжет мне чуждого лика судьбы. Я пока раздаю имена.

Нас разделяет целое небо – спасибо судьбе. В этом сне ваш приход безупречен. Ничто не нарушит безмолвия наших бесед. Ничто не смутит бесстыдства наших пиров. И не будет конца нашим странствиям.

В этом сне буду царствовать я.

***

Ты никогда не оденешься в застывшие образы. Навсегда останешься музыкой. Прозрачной метафорой. Летним облаком. Черным пламенем с глазами саламандры, в котором горят мои белые сны. В одном тебе пребывая, тысячу раз от себя отрекусь… И вернусь. В мое девственное начало. В мой неизбежный конец. В мою боль и усладу, в мой фатальный рефрен, в мой разрушенный Карфаген… Ты и я, и мое одиночество…. рядом.

***

Звезды уже расцвели. Рассыпались по постели. Свет погладил мои колени. И скользнул в темноту между ног. Растопил меня. И разжег.

Полнолунная нежная ночь спешит к моему изголовью пятнистым бенгальским котом. Запах похоти – терпкий и лакомый – лакает и трогает лапами. И мои раскаленные вздохи лижет розовым языком.

Вижу чуткие сны ядовитых растений, ждущих теплой, испуганной плоти. Призывая ее к сплетению. Стыд и гордость – игрушки инфант – догорают в костре вожделения. Скользкий шелк – покрывала блудниц – извивается на постели. В побуждении – обнажить. И потворствовать телу.

Исступленно бесчинствует ночь. Слово бредит. И время в смятении. Стрелки мечутся в забытьи, растеряв золотые мгновения…

Все уже расцвело. Так податливо… Для тебя. Приходи и сорви. Все податливо. Для любви.

***

Теперь он спит. И так доверчиво спокоен... Заблудившийся мальчик. Со сломанным крылом.

А я сижу рядом, как будто мне присуще милосердие. Дышу его прозрачными снами. В моей душе растет гроза. И перепутье.

А он – только что из-под звездной пыли... Зацелованный свежей черникой. Свеженький бог и герой. Еще так молодо и смело верящий в свободу. Не подозревающий, какая страшная сказка привела его к этой черной царице, в ее тесный замок с тяжелыми контрфорсами. Со скрепами на окнах. С птицами в клетках.

Я ждала. Следуя сказочным предначертаниям. Торопила приход этого лунного часа – действа, ради которого я только и существую. И он пришел. Заблудился. Мой ангел.

С трудом открывая проржавевшие ворота, едва ступая ему навстречу и ревниво всматриваясь в ангельские черты моих будущих мук, шепчу заученную сказочную реплику:

– Кто ты?.. Куда ты идешь?.. И чего ты хочешь?

А он ответил так молодо и смело:

– Кто я – не знаю. Иду, чтобы идти. И мне ничего не надо... Только... Если можно, немного воды, мэм...

Конечно, мой мальчик. Я знаю. Немного воды. Немного тепла. Я вылечу твои крылья. Попутно срывая невинно-сладкое удовольствие – коснуться рукой твоей теплой щеки... Чтобы потом... Ах, как они необоримо известны – дороги сказочных предначертаний! Разве мальчика, влюбленного в черничную свободу, удержат эти мрачные стены? «Мне ничего не надо...» А я... так хочу обладать! Сказочной властью. Над его белыми крыльями. И день за днем, ночь за ночью, я буду поить мое раненое счастье пьянящими зельями, буду страстно шептать ему волшебные заклинания приворота и своими ладонями приручать и убаюкивать его дерзкое, детское сердце... Но...

В моей душе – гроза и перепутье. И он опять уйдет. Опять уйдет за какой-нибудь светлой кометой, которую нужно поймать. За какой-нибудь фригидной беленькой принцессой, которую надо спасать... А на моем сердце снова набухнут багровые контрфорсы. На чувства и желания лягут тяжелые скрепы. И в стесненной грудной клетке, одна за другой, будут умирать больные райские птички. Он уйдет. Но даже в угоду ему я не стану сжигать свою черную кожу. Каждый из нас обречен выбирать. И только дороги сказочных предначертаний неодолимо предопределены. И я смиренно принимаю то, на что обречена. Тебя теряю. И обретаю новое сиротство – старое, знакомое чудовище, печально перебирающее в своих бессильных, черных лапках случайно занесенный в эту сказку – белый и предательский – ангельский пух...

***

Странное пограничное состояние…

Песни Востока, исполняемые на улице гадалками с Граскуса. Ванильный запах, исходящий от моего мужского костюма – жабо и штиблеты… В этом платье я люблю наблюдать ночной город в дождь.

Влажный габардин впитал все запахи кофейни. Из-за итальянской решетки окна я смотрю на свет фонарей, который пахнет ванилью и преломляется в дождевых занавесках… Сильные женщины с хриплыми голосами говорят о деньгах – о скачках. Эмансипация снова в моде – она коснулась и этого захолустья. Скоро они начнут летать на цепеллинах, вместо того чтобы летать на сковородках, курить сигары вместо наргиле…

Кофейня полна темно-красного тепла и светло-серого пепла. Здесь никто не заигрывает – ни сильные женщины, ни романтически настроенные джентльмены с газетными листками в позолоченных руках… Никто не мешает мне думать о вас, вечно уходящем… Я не курю.

Я думаю о вас – о путешествии. Девчонки, сидящие за соседним столиком, – они все состоят из черных кудряшек и темно-красных оборок. Они полны скрытых ритмов, которые делают их гораздо сильнее тех женщин, которые говорят о скачках… Девчонки, в глазах которых так много пламени и льда, перца и ванили, говорят о верблюдах. Они хотят курить, но только смеются… Они прекрасны, как могут быть прекрасны только молодые девчонки. Я помню то время, когда и мы говорили о верблюдах. И даже о цепеллинах. Слава Богу, этот ритм остался под моим жабо… Но оборки и мечты о паломничестве на Восток остались по ту сторону добра и зла – в стране книжных сказок. А теперь – только проклятая каморра. И мой костюм – всего лишь дань заговору, но не эмансипации и даже не ностальгии по великим девочкам с острова Лесбос.

Мои римские каникулы уже отблистали молодыми грозами, наивные наши братья, много раз обманутые и осмеянные, навсегда останутся кумирами жестокого прошлого, полного кудряшек, оборок, скрытых ритмов, пламени и льда…

Щиплет глаза от их темно-красных рассказов о колледжах и восточных татуировках. Черно-белый мальчик закрывает за мной дверь.

На набережной Верлена я забуду о вас. Пока я в силах удержать в сердце образы изваяний на фонтанах символизма и это сентиментальное и очень приятное путешествие привычного отчаяния… Я забуду о вас. Чтобы завтра наполнить любовь к вам этими тенями и отчаянием никогда не утоленного Искусства. На набережной Верлена. Так далеко от бухты Брундарус… где цветет девственно белый жасмин.

***

Старая горбатая служанка провожает меня в спальню.

Тяжелый занавес полускрывает ложе. Меня заранее подташнивает от предчувствия того зрелища, что откроется для меня сейчас за этой гобеленовой портьерой… О да. Она голая. Белая. Сытая и полная. Олимпия.

Осторожно касаюсь золототканого крыла какой-то птицы. Осторожно… Но Олимпия спит. Ее ноги скрещены и обуты в бархатные туфельки. Полураскрытый веер небрежно отброшен и смят. Черный влажный локон, лениво струясь по мрамору шеи, припал к пунцовому соску… В серебряном блюде у изголовья – огрызок яблока.

Обыкновенное явление природы. Необыкновенный творческий акт. Олимпия спит. Все так живописно и невинно, что поневоле начинаешь искать червяка, который подточит и опорочит… Но что? Огрызок яблока?..

Олимпия открывает глаза. Мутные, как у Пифии. У нее похмелье. Накануне она объелась тухлого мяса.

За открытым настежь окном – римский полдень. Застывший ослепительный зенит. На фоне чистого неба пролетает ангел. Улетает ангел.

***

Сижу на высоком троне, сложенном из грубых и льдистых камней безразличия. Рядом с пещерой Грайи. Почти у самого неба.

Смотрю на мир свысока. Ничего не боюсь. Ничего не имею. Нет иных королей, кардиналов и цезарей, кроме меня.

Мое платье – обветшавшие обноски. Великолепие лохмотьев и прорех. Но разве мое платье – это я?

Старая Грайя готовит на ужин барбекю из заблудившегося барашка. Чему-то смеется в свои усы. И весь ее желчный лик вымазан пунцовыми бликами от горящих поленьев. В нежный, снежный запах белых анемон, едва проснувшихся на звездных перевалах, вплетается дикий аромат моих сгоревших снов и стеблей лавровишни.

А там, далеко внизу, у самого подножия трона, что-то копошится и глупо волнуется… Ах, это ты!.. Невольный брат мой. Венец творения. Квинтэссенция праха. Что ты там тужишься? Пытаешься дотянуться губами до моих грязных ног? Да-да, у меня гордые, грязные ноги. Но ведь грязь на ногах – это еще не я.

Но ты продолжай суетиться, человече. Мне интересно смотреть. Ну давай! Попробуй допрыгнуть!.. Но смотри – не будь безрассуден. Не сломай себе копчик, ягненок.

– Ягненок… – вздыхаю я и смотрю вниз, на вечернюю долину, полную теплых звезд. Молятся. Слушают сказки.

Старая Грайя хрипло, весело тявкает. Смеется. Не иначе как надо мной… Чертова кукла. И вопросительно целится в меня своим оком.

– Я сбежала, – говорю я. – От мальчика.

Грайя снова смеется и целится.

– Чтобы любить его. Издалека.

Смеется. Переворачивает сочное, нежное мясо. Сыплет на него пряные травы. И вдруг исторгает из своих бесцветных уст любопытное изречение:

– Агнец и баран – одно и то же!

О боже… И мы смеемся вместе. Ну что же… Сказано, конечно, грубовато. Но ведь забавно, да? А главное – справедливо.

***

За порогом нашей мастерской – апокалипсис вечера, века… Вечности, бега. Умные птицы летят на Восток. И ядовитые дожди питают воды мирового Стикса. А в нашей мастерской – акрополь последней светлой горечи. Мы уходим в наши барельефы и фрески, в эскизы черно-белого рая, оставляя на деревянном столе бытия рядом с солью, как сор, горстку мелких монет – залог памяти о новой Атлантиде, дар фонтанам последней Помпеи. Мы оставляет за порогом шахматные поля, скованные ледяными цепями золотых силлогизмов, забирая с собой только формы идей – слонов, королей, кораблей и коней… Мы оставляем в отравленных озерах Экскалибуры всех рас и, безоружные, уходим туда, где нет цифр и холодного космоса – немого и строгого, как любой бог. Где в безбожественном хаосе снов и фантазмов будет вечно парить и мерцать над землей наше Слово, чтобы больше никогда не воплотиться в тот испепеленный, потопленный мир, который мы сегодня, уходя навек, с улыбкой и гневом – прощаем…

***

Два стыдливых рассвета, нарисованных моей лестью. Два карих солнца, полных невинной гордыни. На слоне времени, в легком паланкине, жизнь совершает пышное, медлительное шествие. Птиц приманиваю баснями и хлебными крошками. Ныряю за жемчугом, ищу золотые слитки. Жизнь летит, как ласточка. Ползет, как улитка. Так стремительно… Понемножку. Птиц кормлю басней и хлебной крошкой. Разбрасываю бисер, сорю серебряными слитками. Маленькая лотошница с белыми маргаритками поправляет черное трико на мальчишеской ножке. Ах, дитя… Ваш румянец похож на рассвет. Вы так же молоды и стыдливы. Вам меньше лет, чем мелких монет, которые я бросила в далекие фонтаны и заливы. Жизнь идет. И пройдет, как миг… А лотошница меня манит маленьким пальчиком. Улыбнулась. Сняла белокурый парик. И оказалась красивым мальчиком. Искушение ли? Утешение? Но теперь я, дитя, в вашей власти и воле. Все немыслимые превращения я отдам за лоток, полный сласти и боли. Жизнь… Ах, нет… Слон идет. Слон идет… И за каждой ногой, как за укромной колонной, – маргаритки. Белые, как молоко. И лотошницы. В черных трико.

***

В стране монастырей – многокрылое лето. Раскрыты сердца и коррали. И я играю с красным плащом – с твоей тенью.

В стране монастырей вхожу в воду Тахо с горстью золотых кастильских монет. Выхожу – с ракушками на ногах. Со стрекозами на плечах. Как в чьем-то заброшенном сне наблюдаю тавромахию и сплетение – света и тени. В беспросветно солнечный день. Покупаю потрескавшиеся кувшины из глины. Обветшавшие корзины. Картины, на которых солнце запуталось в паутине… Все только для того, чтобы вернуться. Безгрешной. Или прощенной. С юной религией в сердце. С ракушками на ногах. С памятью, переполненной новыми словами – осязаемыми и прозрачными, как виноград. С властью любви, научившейся быть сострадательной. С твоей тенью.

***

В его мастерской пахнет солнечной пылью, скипидаром и привычкой к безумию. А сам он таков, словно его сотворил Микеланджело, но вдруг однажды выронил из рук. И он упал с высокого Олимпа. И изувечил душу навсегда – земля прекрасна, но и жестковата. Теперь он кормит из ладоней скорпионов. А я… Я только совокупность безупречных линий на безупречной плоскости его холста. В моих глазах он наблюдает гибель мира невинных детских снов. Мое лицо, живот и ноги – только знаки. Дурная бесконечность похоти и тлена. Моя душа – великая блудница. И перевернутая плоскость бытия. Запечатленная руками Бога. Не двигаться. Молчать.

А между нашими сердцами летают обессилевшие голуби, пытаясь обменяться письмами сгоревших и исчезнувших эпох. И я его не стою. Он знает все о бесконечных формах. Он видел краски леса Фонтенбло и фрески умирающей Помпеи. И радугу над берегом Сорренто. И лунную дорожку в водах Тахо. Он страшен, как парижская горгулья. И зол, как демон. Я его… боюсь. Он стар и черен, словно камень курейшитов.

– Ты помнишь, – спрашивает он, – как я целуюсь?

***

Детство. Кружевная колыбелька бытия. Наивно прячущая свои искушенные тайны под рыхлым зефиром подушек. Свои темные запахи – в свежих ароматах померанцев и конфет. Больные побеги нечистой совести – под кукольным ликом невинности. Тайком вскармливающая свои рождественские сны мутным молоком беременных лун, алчущая страшных сказок… Сладкое, мучительное детство. Обаятельно лгущее. Безыскусно жестокое. Кружевная колыбелька бытия, в которой жарко мечется юная Грэтхен. Маленькая робкая Грэтхен. Изнуренная мечтами. О дьяволе.

***

Дождь опутал дымчатой вуалью внутренний двор Ларвея. Полуденные тени попрятались под сводчатые арки, в теплые ниши. Исчезли павлины и единороги. Время размякло, превратилось в сумеречный флер. Замшелая окружность солнечных часов, с раскинувшемся посередине спящим каменным фавном, превратилось в бассейн. Дождь рассыпал в нем лепестки жасмина вперемешку с полу-утонувшими шарами пузырящейся влаги. И на огромном, напряженном фаллосе фавна, как триумфальная стела устремленном в небо, набухли вены изобильных дождевых струй. Подобно серо-зеленой мутной ряске растекся у ног сатира древний кашемир, скользнувший в воду с моего плеча.

Влажная духота пропитала воздух ароматами экзотов, поднялась с глянцевой поверхности похотливых яблок и легла на мои губы. Время снов. Острых приправ. Легла на мои ресницы. Время пиров. Пряных трав.

Твои серебряные прикосновения.

***

Древние руины близ Ларвея. Роза ветров, кольцо колизея – мертвый тэтра-театр «Аллигатор-тор». Как мраморный туман, разбитый полнолунием на множество мерцающих агам, в глазах которых – полночь всего мира. Свет лунных молний. Бегство белых фей.

Ступаю в воду, в центр магического круга – в застывший черный жемчуг озера Ларвей. Колодец, полный наших отражений. Там, под водой – волшебный амулет. Серебряный браслет. Свернувшийся в кольцо уснувший аллигатор. Неосторожный страж твоей души. Достать кольцо – остаться в круге. У полночи на самом дне. Стать лунной молнией, сгореть в огне. Войти друг в друга… Сгореть в тебе. Во мне.

***

Решаюсь. Принимаю. Отдаюсь. Твоим словам. Чарующей мороке. Волнующей игре – блужданью наугад по зыбким тропам сумрачного сада, где только недосказанность, намек, полутона...

Ступаю по теням, заглядываю в гроты... Они темнее, чем твои зрачки. Мне нравится не знать ответов на загадки. Искать ключи. Не находить ключей. Мой следующий шаг... украдкой. Лишь украдкой. Мой сладкий страх, похожий на желанье... Он осязаемый, как плоть, как сочный плод. Все остальное – плод воображенья.

Туманный павильон. Задрапирован ивой. За драпировкой – ложе или бездна?.. Решаюсь. Принимаю. Отдаюсь.

Но иногда мне страшно заблудиться. Мне страшно заблуждаться. Дай мне руку. Что если там, за ивой – НИЧЕГО...

***

Оно проснулось первым. Предчувствие уготованной мне дороги. И вместе с ним в моей грудной клетке расцвела первая райская птичка. Первое желание. Я захотела узнать – кто я.

Не правда ли, так старо... И все же... Кто? Калейдоскоп летучих сновидений, где все мыслимые комбинации случайны и произвольны? Или я некое сокровище некоего Бога, его любовь и упование, и каждый мой шаг отмечен Его заботой?

И эти витражи сознания, время от времени проступающие сквозь пену бесцветных дней... Что они такое? Разрозненные осколки психоделических состояний? Занесенные нечаянным ветром разноцветные лоскуты чужих грез? Полузатерянные острова извечной памяти о былых воплощениях, родинах и ипостасях?.. Кто я?!

Наверное, это и есть осознание собственной недостаточности. Тоска по собственной безграничности... С привкусом дорожной пыли и зарождающейся где-то Весны... Неодолимое желание и ожидание Великого Паломничества. К своему древнему, детскому лику... Блуждая наугад по темным лабиринтам скользящих вне времени измерений... Стараясь найти подсказки в лукавых притчах под гладкими переплетами старинных манускриптов бытия... Пытаясь читать имена на чешуйчатых спинах исчезнувших змей, черепах и драконов... Забываясь в волшебном мороке детских сказок – этих чудесных символов давно забытых сущностей, полных драгоценных амулетов, на которых начертаны судьбы – звезды наших дорог и предназначений... Надеясь разглядеть чистые русла сладостных слез в сапфировых глазах всех Проходящих Мимо... И поцелуи памяти - на солнечных далеких мостовых любимых городов, ждущих пробуждения от векового сна... Взяв с собой в дорогу – только веру в дорогу.

Поцелуйте меня. Единожды.

***

Опера… Прислушайся, Мария. В самом этом слове – неуловимое придыхание страсти и шепот наваждения. Скрытые в чопорном облаке пудры. В безупречном крахмале манжет. Это Опера. И твое детское сердце оказывается в ее власти сразу же, как только ты ступаешь на полихромный мрамор ее блистательного холла. Опера тут же оценит тебя. И решит – стать ли тебе ее фаворитом. Или отдаст на поругание целой дюжине насмешливых зеркал, которые наглумятся над тобою всласть и выпустят из своих льдистых недр только человекообразную тень, лишенную сна и улыбки, участь которой – оскудевать. Здесь невозможно остаться сносным. Здесь кабала зеркал.

Но иди, Мария. По мякоти ковров, которыми прикрыто старое, громоздкое тело Оперы. Вдоль белоснежной балюстрады ее сверкающих пролетов, которые украшены хамоватыми маскаронами сатиров. Мимо томных альковов, полных вожделенным дыханием тайны и тайными вздохами всех вожделений. В свою бархатно-вишневую ложу, где – только ты и твой лимонад. Не заблуждайся, Мария. Твое целомудрие уже пало. Как сорванный грубой рукой медальон с секретным замком. Пало в заносчиво-жеманный партер, который так заразительно кичится своей фальшивой свободой. Он тоже оценит тебя, манерный мошенник и лицемер.

Но не смотри вниз, Мария. Смотри на сцену, жаждущую рукоплесканий. Где поблеклые сатиры и сатирессы – вечные подданные Оперы – оживают под слоем румян в ошеломительном парении искусства. Подвластные только прихотливым вдохновениям небес. Где глупые, грубые подобия богов превращаются в «аллилуйя!»… Какое тебе дело до медальонов целомудрия, Мария, когда на сцене – Опера! Тяжелая поступь Карнавала. Заклятый друг. Прекрасный сад. Прекрасный, как парик примадонны, полный замысловатых цветов и бабочек… Полный бабочек.

***

Привкус дня рождения остается еще на следующее утро. Сладкий привкус увядания. Пестрые лепестки на ковре. На белых диванах – бумажные ленты и шляпные коробки. На опустошенных десертных блюдах – несколько расплющенных ягод земляники, несколько рыхлых крошек бисквита, две спящие пастушки и одна-единственная мертвая бабочка, случайно убитая пеной игристого вина. Полные стихов, клятв и невнятного запаха цветочной воды, разноцветные конверты в пустой бонбоньерке. И шутовской монокль господина доктора. Развешиваю шляпки на стене, словно соломенные натюрморты. Посреди шелковых щенков и иммортелей. Сквозь фальшивое стекло этого монокля он вчера пытался рассмотреть меня. Напрасно. Сквозь фальшивое стекло. Вешаю монокль на стену, словно слепой портрет. Сквозь это стекло я вчера пыталась рассмотреть его: дымные вечера с ароматом табака и латыни; глубокое почтение к стариками, нищим и Ницше; темный атлас и светлые акварели – фон и оправа; снисходительная любовь к чуждым материям – цветам и птицам, к музыке молитв, к белоснежному белью женщин. Прогулки верхом ранним утром: собака улыбается росе, улыбается бабочкам.

Среди открыток нахожу свой медальон и строчки в маленьком сиреневом конверте:

Моя любовь к тебе – под маской Смерти.

Моя Вселенная – твои слова.

Меня здесь нет. Я на твоем мольберте.

***

Праздничный вечер в Бель-Анж. Теплый вечер на набережной Верлена. Золотое ассорти огней по всему побережью. Лунные дорожки, пестрые арабески на темной воде. На далекой лодке поют. Плывут. «Гребные гонки в Венеции». А там, за спиной, латунные дудки зазывают на аллеи парка – в самый центр фейерверка. Городок в табакерке.

Опираясь на прохладный мрамор балюстрады, смотрю на воду. Полной грудью вдыхая праздничный вечер в Бель-Анж. И знаю, что он мне готовить на сладкое чудо.

***

Хороший вечер, магистр! Хотела написать вам еще вчера, но… Что-то происходит со временем… Оно летит со скоростью английского гунтера – никак не могу поймать его за хвост… Оно ускользает. Наверное, потому же, что и деньги – к времени я тоже отношусь без особого почтения – я в него плохо верю, и оно – в отместку – оборачивается для меня суетой или черными дырами в обветшавшей ткани моей жизни.

А вот люди… Противные избаловыши, они текут в мои сострадательные руки, оставляя на них либо неприметную пыльцу, либо несмываемые следы липкой мастики, ни на минуту ни задумываясь о своей ценности, не считая нужным спросить меня: «Ваше Величество, нельзя ли приобщиться к Вашей суете?...». И в этом они правы – закон равного возмездия жестоко, но справедливо и свободно вплетает их в ткань моего времени подобно пошлому узору – невыносимому для тонкого вкуса, но уже неизбежному, потому что вырезать его можно, только искромсав всю остальную ткань…

И вот теперь стою на перепутье, перед очередной альтернативой и думаю – кого предать?.. Впрочем, моя хитрая Прагма – прислужница жадной до красоты Гармонии – как всегда все легко уравновесит. И подаст мне на серебряном блюдечке, словно счет об оплате, изящный пергамент с почти готовым решением проблемы – прелестным эскизом карнавального платья, затканного изображениями золотых кастильских монет, где за королевскими линиями покроя какой-нибудь тонкий эстет и фавненок из стада Эпикура, Приапа и Диониса вроде вас, магистр, легко угадает абрис трепетного ню, каждая выпуклость которого так дрожит и стремится соприкоснуться с грубым теплом черного бурнуса…

Но сейчас, когда вы еще так близко, для меня, кажется, не существует вопросов. Сейчас мне хочется собрать всю свою армию поклонников и сказать им: «O, miratores! Я жила с вами долго и счастливо, но… Пришла минута расставания. Давайте споем песенку вагантов «Прощание со Швабией» и обнимемся последний раз! Я ухожу из большого секса. Пришла моя Grande Amore, господа… И крошка Лилит становится Пенелопой!..

***

Ты уже узнан мной. И мы уже на «ты». Но не спеши, не снимай свою маску. Твоя нагота испугает меня. Не спеши. Притворяйся. Кривляйся, красавчик. Наивный мальчик. Наивно мечтающий нравиться мне. Тебе меня уже не обмануть. Не разочаровать. За твоей коварной улыбкой, там – под сенью прелестных ресниц – ясно вижу морщины тяжелого опыта, а за тщедушными человечьими плечами – первобытное, перепончато-черное, больное знание Вечности.

– Я шел к вам... так долго!

И в этой небрежной лжи достоверно только одно – скрипучее, усталое «так долго!». Смотрю в простодушные глаза фавненка. Вижу быстрые движения век, поспешно изгоняющие из этих бесстыдных сапфировых солнц уже разгаданные мною обманы. Но... «так долго!»... Нет. Не прогоню. Мне ведь тоже знакома эта усталость. И меня не обманут свежие щечки, на которых оставила глубокие, вечные тени улыбка-мука демона и мудреца. Конечно, нет. Не прогоню. Не отпущу. Не убегу. Играй! И нагло лицедействуй. Перевоплощайся, старый лукавый дух. Благоухай молоком и медом. Увлекай филигранной блистательной ложью. Я принимаю твое приглашение к игре. К любому смертельному покеру. Я принимаю твое приглашение к путешествию. К любой высокой авантюре. На какие бы зыбкие тропы ты ни завел меня на этот раз. Какие бы фарсы, фокусы и блефы ни готовил мне новый Парад Дураков. Какими бы страшными сказками меня ни пугали волхвы... Главное – чтобы ты был рядом (прости мне эту жалкую усмешку жалкого знания). Главное – прочь от руин бесплодной плоти – туда, домой, к той неизменной, изменчивой сути, что блуждает где-то в Эдемах бессмертия и тоскует по мне... так долго!

***

У матроса с «Фиала» – нахальная обезьянка. Я улыбаюсь. Очарована картонной шарманкой. Говорящей птицей. Лоскутной танцовщицей. Как бумажное море – кипящий гомон. Сегодня весь праздничный сброд заколдован. Мой сон коронован. У вчерашнего новолуния – серебряный младенец. А у сегодняшнего – запах кофейных мельниц. На лотках – цветы и щекастые сласти. Шатры и шары. В посудной лавке обвал – на счастье. Аллеи парка – кладовые приключений. А Себастьян есть печенье. И не смотрит на прекрасную пирожницу. Он тревожится – отчего у меня такие холодные руки. Почему так холодно моим рукам. Чудак… Просто я ступаю по зеркальным черепкам. В лавке зеркал – обвал. К разлуке.

***

Хороший день, крупье. Счастливый вечер. Я выбираю черный. С сахаром и ромом. Удача – здесь. Мне выпадают козырные встречи. Счастливый вечер – нет королей.

Как стайку синекрылых голубей, он выпускает карты из ладоней. Они взлетают, падают, ложатся…

– В колоде не хватает карты, – замечаю я. – Нет короля.

Он улыбается.

– Нет, ты ошиблась. Не одного – ни одного нет короля.

– Но как же мне играть?

– Играй! Ты знаешь: моя вселенная – твои слова.

Мои слова… Одни синкопы. В них только черная, как кофе или кровь… Но – с сахаром и ромом…

– Скажи: «Моя любовь!»

– Моя любовь!

Моя любовь, моя душа, моя Сорбонна! Прогуливая важные дела, мы кормим голубей и учимся плеваться… За неименьем золотых монет, бросаем в светлые заливы и фонтаны – каштаны. Нам выпадают козырные дни. Мы одиноки. Мы одни отныне. И, видя Проходящих Мимо Королей, перефразируя учебники латыни, ты – маленький школяр, шестерка, пешка – кричишь: «Эй, оглянитесь! На мои насмешки!»

Хороший день, крупье. Удача – здесь.

***

Хочу найти в твоих глазах себя – затерянной и сокрушенной. Бродя по мглистым залам пинакотеки в старом Анимарии на площади Искусств. Ищу. Сквозь толщу лакированного сна. Суеверно вглядываясь в ренессансную глубину полотен тех безумных живописцев, что пишут пасторальные пейзажи для небесных царств. Легко принимая в сердце лучезарные клинки их обаятельных несовершенств. Открывая массивные ларцы двусмысленного умного искусства. Касаясь полыхающих вертикалей его духовности и святых наковален его морали. Сквозь толщу сна. Пытаюсь разглядеть в весенних перспективах лицо моей Убийственной Богини. Моей Медузы. Девочки Мадонны. Чья красота страшна и безусловна. Чрезмерна. Небесна. Красота, великодушно оставляющая вне сердца только свой прекрасный холодный эфес.

Ищу тебя, чтобы найти в твоих глазах себя – затерянной и сокрушенной. Одинокой.

© Людмила Довыденко, 2007.

© Оформление Stella Libra, 2007, 2010.