Наталия Бауэр

Самое лучшее, что есть у человека

Повесть

Примечание специально для Марины В.:

Все, что здесь происходит, не имеет

никакого отношения к настоящей жизни.

Всякое сходство с реальными личностями

совершенно случайно и непреднамеренно.

– Включить телевизор, месье? – спросила сиделка. – Сейчас начнется репортаж с выставки.

Он с трудом кивнул головой, как будто согласился. Если Он и не согласится, все равно телевизор будет включен. Кто Он такой для прислуги, чтобы с ним особенно считаться – просто часть обстановки, причем, в отличие от мебели, довольно неприятная часть. Часть, требующая регулярного кормления, вывоза на прогулку и смены подгузников.

В остальном Он мало чем отличался от мебели – все Его общение с прислугой сводилось к мотанию головой и, изредка, к коротким, плохо построенным фразам. Впрочем, даже, если бы Он того и хотел, не смог бы сделать большего – вокруг все говорили на французском, которого Он почти не понимал. И не хотел понимать – ни пятнадцать лет назад, ни сейчас.

Сиделка, высокая мужеподобная девица, с лошадиной физиономией (умеет Анна подбирать прислугу, нечего сказать) нажала кнопку на пульте. На экране высветилась очередная мазня Его жены.

Конечно, это была не мазня, но этим словом Ему легче было называть ЭТО.

Вслед за картиной появилась и она сама, улыбавшаяся в камеру и что-то оживленно говорившая.

«Стерва, крашенная русская стерва с силиконовыми сиськами» – зло подумал Он. Хотелось швырнуть чем-нибудь в экран, но руки не двигались.

– Вам хорошо видно, месье? – спросила сиделка, заметив Его беспокойство.

Глупая лошадь, кто тебе сказал, что Он хочет ЭТО видеть? Знаешь ли ты, чем написана эта мазня, эти дерьмовые картины?

Думаешь, маслом или пастелью? Если бы... Каждая из них написана ЕГО кровью, ЕГО энергией, ЕГО жизнью...

По экрану метались восторженные посетители выставки, посвященной пятнадцатилетию творческой деятельности Его жены.

Репортеры держали микрофоны у лица Анны, наперебой задавая вопросы.

Заткните ей хоть один в глотку, пожалуйста. Чтобы она никогда уже не смогла ничего сказать!

Анна успевала улыбаться, показывать рукой на картины и отвечать одновременно.

Можно представить, о чем она сейчас говорит, эта лицемерная стерва. Конечно, о том, что и эти картины посвящены человеку, которому посвящена и вся ее жизнь – ее бедненькому мужу. И никто не спросит, ЧЕМУ посвящена Его жизнь.

Да, именно об этом она сейчас и говорила – вон как согласно закивали все ее дружки-приятели, стоящие за спиной. Скоро вся эта богемная компания завалится в их (правильнее сказать ее) дом и будет до утра пить, обсуждая достоинства новых картин и нового фильма модного итальянского режиссера. Но, прежде, она, конечно, зайдет к Нему рассказать о выставке, о том, как просто замечательно все прошло, дать лекарства своему благоверному и сменить подгузники. К тому времени их точно придется менять.

Смотрите все – какая самоотверженность и жертвенность!

Она, великая художница, все делает сама для своего мужа-инвалида!

Вот этими самыми гениальными ручками!

Сиделка нужна только в ее отсутствие. Когда Анна дома, никому не дозволено прикасаться к ее несчастному мужу. Ну, разве только помочь – приподнять, перевернуть, – Он все-таки еще что-то весил.

– Вам удобно, месье? – еще раз спросила лошадеобразная сиделка.

Месье... Вот уже много лет вся прислуга обращается к Нему так. Как будто у Него нет ни имени, ни фамилии. Скорее всего уже и нет – Он давно уже стал месье Анна Терникофф, месье Гениальная Художница, месье Красивая Русская Стерва. Кому теперь нужна Его фамилия – Он сам скоро забудет, как она звучит, как забыли это на Его родине. Забудет и свое имя. Даже мысленно Он все чаще называет себя просто Он, как чужого человека.

Стерва... Бессовестная крашенная стерва, укравшая у Него фамилию, деньги и жизнь. Выпившая Его почти до дна...

Когда все это началось? В московской гостинице, где они встретились с Анной? Или после того, последнего в Его жизни матча?

Или с нефритовой статуэтки, украденной этой стервой из древнего полуразрушенного города?

***

Нет, наверное, все началось с другой статуэтки, хранившейся в Его родном доме, в той стране, где Он жил когда-то.

Мать так и не сказала, откуда взялась эта нефритовая фигурка.

Она вообще не любила говорить обо всем, что было связано с древней кровью, текущей в ее жилах, кровью коренного населения Америки.

Мать предпочитала вести свой род от испанских завоевателей. В большинстве случаев это было полезно, хотя следы древней крови сложно было убрать из происхождения и еще сложнее с лица (и с его лица, и с лиц его сестры и братьев).

И Ему эта кровь иногда портила жизнь. Даже в цивилизованной Европе латиноамериканцам (пусть и выдающимся спортсменам) периодически напоминают (пусть ненавязчиво, но все-таки напоминают), что они – люди не совсем первого сорта.

А статуэтка была в доме столько времени, сколько Он себя помнил. Маленькая, не больше указательного пальца взрослой женщины.Травянисто-зеленого цвета. Ничего особенного она из себя не представляла – просто фигурка полуобнаженного мужчины (стилизованное изображение, как сказала бы Анна Терникофф), сложившего руки на животе, чуть повыше пупка. Было заметно, что она очень старая – поверхность покрыта сетью мелких царапин. Мать запрещала детям ее трогать под страхом наказания. И никто к ней не прикасался.

Но однажды Он к ней прикоснулся. Ему было одиннадцать лет, Его команда только что выиграла, и на Него впервые обратили внимание люди из Большого Спорта. Он прибежал домой, чтобы рассказать обо всем матери (отца тогда уже не было).

Комната почему-то была пуста, хотя ему показалось, что мать здесь. Взгляд случайно упал на столик, где стояло маленькое зеркало, какие-то пузырьки и фотография старшей сестры Марии. За фотографией таинственным зеленоватым светом мерцала нефритовая фигурка. Он не был сведущ в минералогии, но сразу сообразил, что простой камень не может так светиться. Пусть даже и полудрагоценный.

Он не был особенно любопытным, но тогда не мог удержаться от того, чтобы не выяснить причину такого странного свечения. Он долго разглядывал фигурку, не решаясь до нее дотронутся – помнил о материнском запрете. Потом осторожно, одним пальцем, прикоснулся к голове статуэтки. Странное дело – она не была холодной, как это должно было бы быть. Более того, Он почувствовал, как откуда-то, из глубины нефритового нутра исходит что-то, похожее на электрический ток.

Он и сам не понял, как случилось, что потом Он зажал эту фигурку в кулаке. И какая-то удивительная легкость вдруг появилась в теле – Он мог бы сейчас сыграть три матча подряд без перерыва и не устал бы.

В комнату вбежала мать, дала Ему подзатыльник и отобрала нефритовую фигурку.

– Я же говорила – нельзя это трогать, – закричала она.

Он хотел спросить, почему, но мать обиделась и не разговаривала с Ним два дня. Он даже не смог рассказать ей о своем первом успехе.

Больше Он не трогал фигурку, да и мать убрала ее куда-то далеко во избежание соблазна.

Но через несколько лет сама отдала Ему статуэтку. Отдала перед тем, как уехать на заработки в Европу. Уехать почти навсегда.

К тому времени два Его брата и сестра как-то устроились в жизни, а Он еще не был достаточно взрослым, чтобы «позаботиться о себе», как говорила мать.

В тот вечер Он поздно вернулся домой после тренировки и хотел уже лечь спать, но мать позвала Его к себе.

– Ты знаешь, что я уезжаю, – сказала она. – О тебе пока позаботится Мария.

Мария была самой старшей из них – тогда ей было уже двадцать пять. Она работала в банке, была замужем и имела ребенка. Он никогда не был особенно близок с сестрой и перспектива того, что именно она будет о Нем «заботится» Его не обрадовала.

– Но я думаю, ей недолго придется это делать, – продолжала мать.

– Почему? – спросил Он.

– Потому, что скоро о тебе будут заботиться тренеры и спортивные агенты, – мать грустно вздохнула. – Боюсь, из тебя получается совсем не то, что я хотела. Никогда в нашей семье не было спортсменов, и я не думаю, что это хорошо для тебя. Твой отец хотел, чтобы ты был юристом. Может быть, мы все и сможем заработать тебе на образование, но, похоже, ты не слишком любишь учиться.

С учебой, и правда, у Него были трудности – тренировки отнимали все больше времени. Да Он и не хотел быть юристом.

Чем может прославить свою фамилию адвокат или, к примеру, банковский клерк? А Он мечтал прославить свою фамилию. На всю страну. И на весь мир.

Знал бы он тогда, что через много лет эта фамилия никому не будет нужна! И он будет просто месье... Месье Крашеная Стерва. Месье Мокрый Подгузник. Может, дешевле было стать адвокатом?

– Может быть, из тебя что-то и получится, и я увижу тебя по телевизору, – продолжала мать, – но, почему-то мне кажется, это не принесет тебе счастья. Поэтому я решила отдать эту вещь тебе.

И протянула Ему нефритовую статуэтку.

– Вообще-то нужно отдавать это женщинам, но, я думаю, тебе это нужнее, чем Марии. Мария никогда не хотела ничего общего иметь с этим.

– С чем, с этим? – спросил Он. – Для чего нужна эта штука?

– Тебе не обязательно все знать, – твердо сказала мать, – достаточно того, что эта статуэтка дает энергию. Если ты подержишь ее в руке, энергия появляется, как будто ниоткуда. Если ты всерьез собираешься играть, это тебе пригодится. Обещай только не пользоваться этим слишком часто. И, еще, это очень важно – никто, кроме тебя не должен к ней прикасаться. Только твоя будущая дочь, когда ты сам ей это отдашь.

Вот так статуэтка оказалась у Него. Он хотел тогда узнать у матери больше, но она перевела разговор на Марию, на его учебу, на братьев и Он забыл, о чем хотел спросить.

Кто же знал тогда, что эту статуэтку получит не его дочь – детей у него не будет – а крашенная ведьма, проклятая стерва, гениально, с точки зрения критики, пачкающая холсты.

Сиделка принесла таблетки. Теперь Он ежедневно должен глотать по тридцать разноцветных круглых лепешечек, чтобы поддерживать свое существование.

Или поддерживать эту стерву, вытягивающую из него последние силы?

Если бы Он мог, Он бы давно разорвал эту страшную связь между ними. Но что Он мог сделать? Не было физической силы – за последние годы болезнь подбиралась все выше и выше, дойдя уже до горла. Сейчас Он уже не смог бы разговаривать с прислугой, даже, если бы и знал французский – Он и на родном испанском говорил еле-еле.

Голосовые связки, как и все тело, отказывались работать.

Что Он мог сделать – пожизненно прикованный к инвалидному креслу и памперсам для взрослых!

Как эта стерва обожала менять Ему памперсы! Ворковала, как над ребенком. Может быть, если бы у них были дети, ничего бы не произошло? Почему Он не выкинул ее противозачаточные таблетки к чертовой матери? Или лучше было с самого начала выкинуть эту дурацкую статуэтку?

Он даже с собой не мог ничего сделать. Повеситься или совершить что-то подобное не дали бы парализованные мышцы.

Таблетки давались только под строгим контролем. Да и каждый шаг Его (какой там шаг! – вместо ног у него давно уже были колеса инвалидного кресла) контролировался если не самой псевдоблондинистой стервой, то сиделкой или остальной прислугой.

Он выпил таблетки. Сиделка привычными жестами по одной закладывала их Ему в рот. Потом дала запить водой из стеклянного поильника. Вода была слишком холодной – Он поморщился. Сиделка сделала вид, что ничего не заметила. Только произнесла ледяным тоном:

– Время прогулки, месье.

О, дочь ослицы! Как Ему хотелось обозвать ее, но проклятая лошадь не понимала испанского. А как сказать это на французском, Он не знал. Лет семь назад Он развлекался ругательствами а, иногда и действиями, но Анна Терникофф умела подбирать прислугу. На Его выпады сиделки, горничные, управляющий и даже кухарка реагировали так, как, наверное, реагируют медсестры на пациентов психиатрической клиники – полное безразличие. Как на пустое место. Впрочем, и семь лет назад Он уже был для всех пустым местом.

Сиделка повезла кресло (Он привык думать о себе и о кресле, как об одном целом) в сад. Много лет – по одним и тем же дорожкам, по одному маршруту. Он хотел плюнуть (что еще оставалось делать – ругаться бесполезно, а душу облегчить хочется), но горло подвело.

Слюна предательски поползла по подбородку. Дочь ослицы невозмутимо достала бумажную салфетку из кармана на спинке кресла (предусмотрены все случаи) и вытерла Ему рот.

– Не скучайте, месье, мадам Анна скоро вернется.

Можно подумать, Ему не хватает мадам Анны! Жаль, никто из бездельников-репортеров так и не засунул ей микрофон в глотку.

Он представил, как эта стерва будет задыхаться, дрыгая красивыми, (все еще красивыми, несмотря на возраст) ногами и откуда-то от желудка всплыло чувство, отдаленно напоминающее удовлетворение.

Будь ты проклята, мадам Анна!

***

Мария увидела у Него статуэтку, но сказала только:

– Зря мать это сделала.

Он не стал спорить – считал, что Мария всегда относилась к Нему предвзято. Как к маленькому несмышленышу, не способному ни на что путное. За все годы, что Он прожил у нее, они так и не поговорили ни о статуэтке (а ведь Мария знала об ЭТОМ. Почему она молчала?), ни о жизни, ни как брат с сестрой. Конечно, Мария любила Его по-своему, но не одобряла то, чем занимался. Считала, что ее брат не слишком умный, раз стал спортсменом.

Вначале Он не пользовался нефритовой фигуркой. Все получалось и без нее.

Он взял е в руки, когда услышал от тренера, что завтра будет играть. Впервые выйдет на поле в составе профессиональной команды.

На карту было поставлено Его будущее. Он решил использовать все возможности, какие у Него были. В том числе и возможности зеленой статуэтки.

В том матче Он играл замечательно и, благодаря этому, прочно вошел в основной состав. Скоро Его фамилия стала появляться в газетах, в разделах спортивных новостей, где указываются результаты матчей и кто именно отличился в создании этого результата.

Ему было приятно находить там свою фамилию. Детские мечты сбывались. Братья одобрительно похлопывали по плечу при встрече, и только Мария, когда Он приходил домой после матча и рассказывал племянникам (к тому времени их было уже два) что там происходило, неодобрительно хмыкала в ответ.

Его спортивная карьера не была головокружительной, но была довольно успешной. На поле Он делал то, что не мог сделать никто, кроме Него. Была ли этому причиной нефритовая фигурка, Он не знал.

Да Он и не пользовался ей слишком часто – только перед ответственными матчами. Зажимал статуэтку в кулаке на несколько минут и в теле появлялась удивительная сила и легкость. Не поэтому ли Он так прыгал на поле и доставал мяч из таких положений, откуда и достать-то его было немыслимо?

А, если бы этой фигурки не было, добился бы он того, чего добился? Или эта зеленая дрянь была тут ни при чем, и он мог выкинуть ее с самого начала?

В двадцать три года Его купил ничем особенно не примечательный испанский клуб и начались Его скитания по Европе.

За следующие пять лет Он сменил четыре клуба, во всех них играл хорошо, но не всегда ценился тренерами по достоинству. Чувствовал, что способен на большее, пока снова не вернулся в Испанию, в тот самый знаменитый клуб, где добился лучшего в своей жизни.

И где так трагически в тридцать два года закончилась его карьера... И виноват здесь не клуб, а эта крашенная стерва. Клуб-то здесь ни при чем.

Но все это было уже потом. А тогда, довольно быстро после Его приезда в Европу, Его нашла мать, которую Он не видел уже восемь лет. После долгих разговоров о семье, о Его спортивных успехах мать тревожно спросила:

– Ты не слишком часто пользуешься этой вещью?

Он заверил, что все в порядке – все идет так, как Он и обещал. Тогда мать спросила, что Ему снится в последнее время. Он не понял связи между статуэткой и снами, тем более, что Ему никогда не снилось ничего необычного. Только часто повторялись сны, в которых были горы. Горы, в которых он любил бывать в детстве – желтые и бархатные издали, как мех пумы. Потом он все-таки спросил, откуда взялась эта странная статуэтка.

– Я точно не знаю, – ответила мать, – я никогда не интересовалась этим подробно.

Скрывала ли она что-то или говорила тогда правду?

– Это имеет отношение к той древней крови, которая течет в нас? – задал Он вопрос.

– Да, наверное... – мать помолчала. Впрочем, у большей половины населения Латинской Америки такая же кровь. Кстати, здесь, в Европе тебе это не мешает? Я, надеюсь, что нет.

Он не стал ее разочаровывать и не сказал, что пару раз во время игры (всего ведь пару раз, не больше) его обозвали ***ской скотиной. Члены своей же команды...

– Ты у меня все-таки удался, – с гордостью произнесла мать. – А эта вещь... Она передается в нашем роду, в основном по женской линии. Но иногда достается и мужчинам, как тебе. Говорят, она обладает магической силой, но я не верю в магию. И твой отец не верил.

А это она зря не верила (или делала вид, что не верила?) .

Он с детства краем уха слышал рассказы о чудесах, которые могли совершать древние инки или майя (или кто-то еще? Жаль, он никогда не запоминал подробности) вплоть до продления жизни или ухода в какой-то другой, не похожий на наш мир.

Теперь-то он знает, куда...

– Говорят, – продолжала мать, – эта вещь принадлежала инкам или майя. А, может быть, она еще древнее и принадлежала тольтекам.

Кто такие тольтеки, Он не знал. Он мог назвать все футбольные клубы Италии или Англии, вплоть до второго дивизиона, но история всегда была для него далекой, как звезды. Да и что изменится оттого, будет он знать кто-кого-когда или нет?

На счет матча это точно не повлияет.

Действительно, что это могло изменить... Сейчас он лучше знает историю и что? Прояснило ли это знание хоть что-нибудь?

Только все запутало. Слишком далеко жили майя от той страны, где он родился..

– Говорят, – продолжала мать, – где-то есть еще одна такая фигурка. Зачем их две, я не знаю. Но, эта вещь, что у тебя, может менять сны. Поэтому я и спросила, что тебе снится.

– А ты сама часто ей пользовалась? – спросил он.

– Нет, почти никогда. Мне не было это нужно. А ты пользуешься, я знаю. Я видела, как ты играешь. Иногда мне казалось, что, прыгая за мячом, ты задерживаешься в воздухе на секунду дольше, чем другие. Дольше, чем нормально. Это красиво, но я боюсь за тебя.

– Я умею падать и у меня не было серьезных травм, – попытался он успокоить мать.

– Я не это имела в виду. Мне почему-то кажется, что все это кончится плохо. Только не знаю как именно. Обещай мне перестать этим пользоваться, когда тебе начнут снится странные сны.

Мама, почему ты не сказала тогда, чтобы я просто выкинул эту дрянь? Разбил на тысячу мерзких зеленых кусков.

И не было бы НИЧЕГО!

А тогда Он так и не добился, какие именно сны должны начать Ему снится. Наверное, мать и сама ничего не знала.

***

В сад ввалилась веселая компания – человек двадцать. Во главе с крашенной стервой Анной Терникофф. Он узнал двух ее приятелей-критиков, долговязого итальянца-художника, любителя выпить за чужой счет, французика-бизнесмена, с которым Анна путалась в последнее время, трех ее соотечественников, уже два года благополучно пребывающих здесь и во Франции и, похоже, совсем не собирающихся обратно в Россию. Остальных Он не знал. И не хотел знать.

Анна подбежала к Нему и демонстративно заботливо поправила Ему волосы и плед, которым Он был укутан. Веселая компания разом пошла здороваться с несчастным парализованным мужем великой художницы.

Хорошо, что тело не действует. Иначе пришлось бы трясти каждого мерзавца за холеную ручку. А так, Он просто кивает им в ответ на приветствия. Зачем они с Ним здороваются – большинство из них даже не знают, как его зовут, не говоря уже о том, кем он был когда-то... Только для того, чтобы доставить удовольствие этой крашенной стерве?

– Извините, дорогие друзья, извините моего дорогого мужа, – ворковала Анна, обнимая Его за плечи, – ему так трудно говорить. К сожалению, болезнь прогрессирует. Но он держится молодцом, не правда ли, милый? Ты ведь присоединишься к нам позже, после прогулки?

Она посмотрела на Него холодным немигающим взглядом, пустым, как глубины Вселенной. Когда же у нее появился этот взгляд?

Ведь когда-то, в московской гостинице она смотрела на Него совсем по-другому.

Анна ждала ответа. Так, чтобы никто из веселой компании не заметил, ущипнула Его за спину. Он понял, что отвечать придется.

– Конечно, – с трудом, по слогам, выдавил Он. Скандированная речь, как это называют врачи.

Веселая компания повалила в дом, где Анри (управляющий) и Бриджит (кухарка) уже сервировали стол в Зеркальной столовой. Анна Терникофф любила красиво называть части своего дома. И любила принимать гостей.

– Андрей, займите моих друзей, спойте им что-нибудь, – крикнула – Анна кудрявому полноватому мужчине с гитарой, – мне нужно поухаживать за мужем.

Она оттеснила сиделку, беря управление креслом на себя.

Вот так все время: «за мужем», «за моим дорогим», «за моим бедненьким».

Он уже забыл, когда последний раз она произносила Его имя.

Скоро Он и сам забудет, как его зовут. Фамилия уже потерялась. Ее друзья, обращаясь к Нему, часто называли Его месье Терникофф.

И, черт возьми, они правы! Он давно уже месье Анна Терникофф. Что Он из себя представляет последние пятнадцать лет – ничего. Впрочем, не ничего. Батарейку нельзя назвать ничем. Но и фамилия ей не нужна...



Полный текст повести Наталии Бауэр «Самое лучшее, что есть у человека» вы можете скачать в «Библиотеке» нашего сайта



© Наталия Бауэр, 2008.

© Оформление Stella Libra, 2008, 2010.