Самое лучшее, что есть у человека

Примечание специально для Марины В.

совершенно случайно и непреднамеренно

- Включить телевизор, месье? - спросила сиделка. - Сейчас начнется репортаж с выставки.

Он с трудом кивнул головой, как будто согласился. Если Он и не согласится, все равно телевизор будет включен. Кто Он такой для прислуги, чтобы с ним особенно считаться - просто часть обстановки, причем, в отличие от мебели, довольно неприятная часть. Часть, требующая регулярного кормления, вывоза на прогулку и смены подгузников.

В остальном Он мало чем отличался от мебели - все Его общение с прислугой сводилось к мотанию головой и, изредка, к коротким, плохо построенным фразам. Впрочем, даже, если бы Он того и хотел, не смог бы сделать большего - вокруг все говорили на французком, которого Он почти не понимал. И не хотел понимать - ни пятнадцать лет назад, ни сейчас.

Сиделка, высокая мужеподобная девица, с лошадиной физиономией (умеет Анна подбирать прислугу, нечего сказать) нажала кнопку на пульте. На экране высветилась очередная мазня Его жены.

Конечно, это была не мазня, но этим словом Ему легче было называть ЭТО.

Вслед за картиной появилась и она сама, улыбавшаяся в камеру и что-то оживленно говорившая.

"Стерва, крашенная русская стерва с силиконовыми сиськами" - зло подумал Он. Хотелось швырнуть чем-нибудь в экран, но руки не двигались.

- Вам хорошо видно, месье? - спросила сиделка, заметив Его беспокойство.

Глупая лошадь, кто тебе сказал, что Он хочет ЭТО видеть? Знаешь ли ты, чем написана эта мазня, эти дерьмовые картины?

Думаешь, маслом или пастелью? Если бы... Каждая из них написана ЕГО кровью, ЕГО энергией, ЕГО жизнью...

По экрану метались восторженные посетители выставки, посвященной пятнадцатилетию творческой деятельности Его жены.

Репортеры держали микрофоны у лица Анны, наперебой задавая вопросы.

Заткните ей хоть один в глотку, пожалуйста. Чтобы она никогда уже не смогла ничего сказать!

Анна успевала улыбаться, показывать рукой на картины и отвечать одновременно.

Можно представить, о чем она сейчас говорит, эта лицемерная стерва. Конечно, о том, что и эти картины посвящены человеку, которому посвящена и вся ее жизнь - ее бедненькому мужу. И никто не спросит, ЧЕМУ посвящена Его жизнь.

Да, именно об этом она сейчас и говорила - вон как согласно закивали все ее дружки-приятели, стоящие за спиной. Скоро вся эта богемная компания завалится в их (правильнее сказать ее) дом и будет до утра пить, обсуждая достоинства новых картин и нового фильма модного итальянского режиссера. Но, прежде, она, конечно, зайдет к Нему рассказать о выставке, о том, как просто замечательно все прошло, дать лекарства своему благоверному и сменить подгузники. К тому времени их точно придется менять.

Смотрите все - какая самоотверженность и жертвенность! Она, великая художница, все делает сама для своего мужа-инвалида! Вот этими самыми гениальными ручками!

Сиделка нужна только в ее отсутствие. Когда Анна дома, никому не дозволено прикасаться к ее несчастному мужу. Ну, разве только помочь - приподнять, перевернуть, - Он все-таки еще что-то весил.

- Вам удобно, месье? - еще раз спросила лошадеобразная сиделка.

Месье... Вот уже много лет вся прислуга обращается к Нему так. Как будто у Него нет ни имени, ни фамилии. Скорее всего уже и нет - Он давно уже стал месье Анна Терникофф, месье Гениальная Художница, месье Красивая Русская Стерва. Кому теперь нужна Его фамилия - Он сам скоро забудет, как она звучит, как забыли это на Его родине. Забудет и свое имя. Даже мысленно Он все чаще называет себя просто Он, как чужого человека.

Когда все это началось? В московской гостинице, где они встретились с Анной? Или после того, последнего в Его жизни матча? Или с нефритовой статуэтки, украденной этой стервой из древнего полуразрушенного города?

***

Нет, наверное, все началось с другой статуэтки, хранившейся в Его родном доме, в той стране, где Он жил когда-то.

Мать так и не сказала, откуда взялась эта нефритовая фигурка.

Она вообще не любила говорить обо всем, что было связано с древней кровью, текущей в ее жилах, кровью коренного населения Америки.

Мать предпочитала вести свой род от испанских завоевателей. В большинстве случаев это было полезно, хотя следы древней крови сложно было убрать из происхождения и еще сложнее с лица (и с его лица, и с лиц его сестры и братьев).

И Ему эта кровь иногда портила жизнь. Даже в цивилизованной Европе латиноамериканцам (пусть и выдающимся спортсменам) периодически напоминают (пусть ненавязчиво, но все-таки напоминают), что они - люди не совсем первого сорта.

А статуэтка была в доме столько времени, сколько Он себя помнил. Маленькая, не больше указательного пальца взрослой женщины.

Травянисто-зеленого цвета. Ничего особенного она из себя не представляла - просто фигурка полуобнаженного мужчины (стилизованное изображение, как сказала бы Анна Терникофф), сложившего руки на животе, чуть повыше пупка. Было заметно, что она очень старая - поверхность покрыта сетью мелких царапин. Мать запрещала детям ее трогать под страхом наказания. И никто к ней не прикасался.

Но однажды Он к ней прикоснулся. Ему было одиннадцать лет, Его команда только что выиграла, и на Него впервые обратили внимание люди из Большого Спорта. Он прибежал домой, чтобы рассказать обо всем матери (отца тогда уже не было).

Комната почему-то была пуста, хотя ему показалось, что мать здесь. Взгляд случайно упал на столик, где стояло маленькое зеркало, какие-то пузырьки и фотография старшей сестры Марии. За фотографией таинственным зеленоватым светом мерцала нефритовая фигурка. Он не был сведущ в минералогии, но сразу сообразил, что простой камень не может так светиться. Пусть даже и полудрагоценный.

Он не был особенно любопытным, но тогда не мог удержаться от того, чтобы не выяснить причину такого странного свечения. Он долго разглядывал фигурку, не решаясь до нее дотронутся - помнил о материнском запрете. Потом осторожно, одним пальцем, прикоснулся к голове статуэтки. Странное дело - она не была холодной, как это должно было бы быть. Более того, Он почувствовал, как откуда-то, из глубины нефритового нутра исходит что-то. Похожее на электрический ток.

Он и сам не понял, как случилось, что потом Он зажал эту фигурку в кулаке. И какая- то удивительная легкость вдруг появилась в теле - Он мог бы сейчас сыграть три матча подряд без перерыва и не устал бы.

В комнату вбежала мать, дала Ему подзатыльник и отобрала нефритовую фигурку.

- Я же говорила - нельзя это трогать, - закричала она.

Он хотел спросить, почему, но мать обиделась и не разговаривала с Ним два дня. Он даже не смог рассказать ей о своем первом успехе.

Больше Он не трогал фигурку, да и мать убрала ее куда-то далеко во избежание соблазна.

Но через несколько лет сама отдала Ему статуэтку. Отдала перед тем, как уехать на заработки в Европу. Уехать почти навсегда.

К тому времени два Его брата и сестра как-то устроились в жизни, а Он еще не был достаточно взрослым, чтобы "“позаботиться о себе", как говорила мать.

В тот вечер Он поздно вернулся домой после тренировки и хотел уже лечь спать, но мать позвала Его к себе.

- Ты знаешь, что я уезжаю, - сказала она. - О тебе пока позаботится Мария.

Мария была самой старшей из них - тогда ей было уже двадцать пять. Она работала в банке, была замужем и имела ребенка. Он никогда не был особенно близок с сестрой и перспектива того, что именно она будет о Нем "заботится" Его не обрадовала.

- Но я думаю, ей недолго придется это делать, - продолжала мать.

- Почему? - спросил Он.

- Потому, что скоро о тебе будут заботиться тренеры и спортивные агенты, - мать грустно вздохнула. - Боюсь, из тебя получается совсем не то, что я хотела. Никогда в нашей семье не было спортсменов, и я не думаю, что это хорошо для тебя. Твой отец хотел, чтобы ты был юристом. Может быть, мы все и сможем заработать тебе на образование, но, похоже, ты не слишком любишь учиться.

С учебой, и, правда, у Него были трудности - тренировки отнимали все больше времени. Да Он и не хотел быть юристом.

Чем может прославить свою фамилию адвокат или, к примеру, банковский клерк? А Он мечтал прославить свою фамилию. На всю страну. И на весь мир.

Знал бы он тогда, что через много лет эта фамилия никому не будет нужна! И он будет просто месье... Месье Крашеная Стерва. Месье Мокрый Подгузник. Может, дешевле было стать адвокатом?

- Может быть, из тебя что-то и получится, и я увижу тебя по телевизору, - продолжала мать, - но, почему-то мне кажется, это не принесет тебе счастья. Поэтому я решила отдать эту вещь тебе.

И протянула Ему нефритовую статуэтку.

- Вообще-то нужно отдавать это женщинам, но, я думаю, тебе это нужнее, чем Марии. Мария никогда не хотела ничего общего иметь с этим.

- С чем, с этим? - спросил Он. - Для чего нужна эта штука?

- Тебе не обязательно все знать, - твердо сказала мать, - достаточно того, что эта статуэтка дает энергию. Если ты подержишь ее в руке, энергия появляется, как будто ниоткуда. Если ты всерьез собираешься играть, это тебе пригодится. Обещай только не пользоваться этим слишком часто. И, еще, это очень важно - никто, кроме тебя не должен к ней прикасаться. Только твоя будущая дочь, когда ты сам ей это отдашь.

Вот так статуэтка оказалась у Него. Он хотел тогда узнать у матери больше, но она перевела разговор на Марию, на его учебу, на братьев и Он забыл, о чем хотел спросить.

Кто же знал тогда, что эту статуэтку получит не его дочь - детей у него не будет - а крашенная ведьма, проклятая стерва, гениально, с точки зрения критики, пачкающая холсты.

***

Сиделка принесла таблетки. Теперь Он ежедневно должен глотать по тридцать разноцветных круглых лепешечек, чтобы поддерживать свое существование.

Или поддерживать эту стерву, вытягивающую из него последние силы?

Если бы Он мог, Он бы давно разорвал эту страшную связь между ними. Но что Он мог сделать? Не было физической силы - за последние годы болезнь подбиралась все выше и выше, дойдя уже до горла. Сейчас Он уже не смог бы разговаривать с прислугой, даже, если бы и знал французский - Он и на родном испанском говорил еле-еле.

Голосовые связки, как и все тело, отказывались работать.

Что Он мог сделать - пожизненно прикованный к инвалидному креслу и памперсам для взрослых!

Как эта стерва обожала менять Ему памперсы! Ворковала, как над ребенком. Может быть, если бы у них были дети, ничего бы не произошло? Почему Он не выкинул ее противозачаточные таблетки к чертовой матери? Или лучше было с самого начала выкинуть эту дурацкую статуэтку?

Он даже с собой не мог ничего сделать. Повеситься или совершить что-то подобное не дали бы парализованные мышцы.

Таблетки давались только под строгим контролем. Да и каждый шаг Его (какой там шаг! - вместо ног у него давно уже были колеса инвалидного кресла) контролировался если не самой псевдоблондинистой стервой, то сиделкой или остальной прислугой.

Он выпил таблетки. Сиделка привычными жестами по одной закладывала их Ему в рот. Потом дала запить водой из стеклянного поильника. Вода была слишком холодной - Он поморщился. Сиделка сделала вид, что ничего не заметила. Только произнесла ледяным тоном:

- Время прогулки, месье.

О, дочь ослицы! Как Ему хотелось обозвать ее, но проклятая лошадь не понимала испанского. А как сказать это на французском, Он не знал. Лет семь назад Он развлекался ругательствами а, иногда и действиями, но Анна Тернокофф умела подбирать прислугу. На Его выпады сиделки, горничные, управляющий и даже кухарка реагировали так, как, наверное, реагируют медсестры на пациентов психиатрической клиники - полное безразличие. Как на пустое место. Впрочем, и семь лет назад Он уже был для всех пустым местом.

Сиделка повезла кресло (Он привык думать о себе и о кресле, как об одном целом) в сад. Много лет - по одним и тем же дорожкам, по одному маршруту. Он хотел плюнуть (что еще оставалось делать - ругаться бесполезно, а душу облегчить хочется), но горло подвело.

Слюна предательски поползла по подбородку. Дочь ослицы невозмутимо достала бумажную салфетку из кармана на спинке кресла (предусмотрены все случаи) и вытерла Ему рот.

- Не скучайте, месье, мадам Анна скоро вернется.

Можно подумать, Ему не хватает мадам Анны! Жаль, никто из бездельников-репортеров так и не засунул ей микрофон в глотку.

Он представил, как эта стерва будет задыхаться, дрыгая красивыми, (все еще красивыми, несмотря на возраст) ногами и откуда-то от желудка всплыло чувство, отдаленно напоминающее удовлетворение.

Будь ты проклята, мадам Анна!

***

Мария увидела у Него статуэтку, но сказала только:

- Зря мать это сделала.

Он не стал спорить - считал, что Мария всегда относилась к Нему предвзято. Как к маленькому несмышленышу, не способному ни на что путное. За все годы, что Он прожил у нее, они так и не поговорили ни о статуэтке (а ведь Мария знала об ЭТОМ. Почему она молчала?), ни о жизни, ни как брат с сестрой. Конечно, Мария любила Его по-своему, но не одобряла то, чем занимался. Считала, что ее брат не слишком умный, раз стал спортсменом.

Вначале Он не пользовался нефритовой фигуркой. Все получалось и без нее.

Он взял ее в руки, когда услышал от тренера, что завтра будет играть. Впервые выйдет на поле в составе профессиональной команды. На карту было поставлено Его будущее. Он решил использовать все возможности, какие у Него были. В том числе и возможности зеленой статуэтки.

В том матче Он играл замечательно и, благодаря этому, прочно вошел в основной состав. Скоро Его фамилия стала появляться в газетах, в разделах спортивных новостей, где указываются результаты матчей и кто именно отличился в создании этого результата.

Ему было приятно находить там свою фамилию. Детские мечты сбывались. Братья одобрительно похлопывали по плечу при встрече, и только Мария, когда Он приходил домой после матча и рассказывал племянникам (к тому времени их было уже два) что там происходило, неодобрительно хмыкала в ответ.

Его спортивная карьера не была головокружительной, но была довольно успешной. На поле Он делал то, что не мог сделать никто, кроме Него. Была ли этому причиной нефритовая фигурка, Он не знал.

Да Он и не пользовался ей слишком часто - только перед ответственными матчами. Зажимал статуэтку в кулаке на несколько минут, и в теле появлялась удивительная сила и легкость. Не поэтому ли Он так прыгал на поле и доставал мяч из таких положений, откуда и достать-то его было немыслимо?

А, если бы этой фигурки не было, добился бы он того, чего добился? Или эта зеленая дрянь была тут ни при чем, и он мог выкинуть ее с самого начала?

В двадцать три года Его купил ничем особенно ни примечательный испанский клуб, и начались Его скитания по Европе.

За следующие пять лет Он сменил четыре клуба, во всех них играл хорошо, но не всегда ценился тренерами по достоинству. Чувствовал, что способен на большее, пока снова не вернулся в Испанию, в тот самый знаменитый клуб, где добился лучшего в своей жизни.

И где так трагически в тридцать два года закончилась его карьера... И виноват здесь не клуб, а эта крашенная стерва. Клуб-то здесь ни при чем.

Но все это было уже потом. А тогда, довольно быстро после Его приезда в Европу, Его нашла мать, которую Он не видел уже восемь лет. После долгих разговоров о семье, о Его спортивных успехах мать тревожно спросила:

- Ты не слишком часто пользуешься этой вещью?

Он заверил, что все в порядке - все идет так, как Он и обещал. Тогда мать спросила, что Ему снится в последнее время. Он не понял связи между статуэткой и снами, тем более, что Ему никогда не снилось ничего необычного. Только часто повторялись сны, в которых были горы. Горы, в которых он любил бывать в детстве - желтые и бархатные издали, как мех пумы. Потом он все-таки спросил, откуда взялась эта странная статуэтка.

- Я точно не знаю, - ответила мать, - я никогда не интересовалась этим подробно.

Скрывала ли она что-то или говорила тогда правду?

- Это имеет отношение к той древней крови, которая течет в нас? - задал Он вопрос.

- Да, наверное... - мать помолчала. Впрочем, у большей половины населения Латинской Америки такая же кровь. Кстати, здесь, в Европе тебе это не мешает? Я, надеюсь, что нет.

Он не стал ее разочаровывать и не сказал, что пару раз во время игры (всего ведь пару раз, не больше) его обозвали ***ской скотиной. Члены своей же команды...

- Ты у меня все-таки удался, - с гордостью произнесла мать. - А эта вещь... Она передается в нашем роду, в основном по женской линии. Но иногда достается и мужчинам, как тебе. Говорят, она обладает магической силой, но я не верю в магию. И твой отец не верил.

А это она зря не верила (или делала вид, что не верила?).

Он с детства краем уха слышал рассказы о чудесах, которые могли совершать древние инки или майя (или кто-то еще? Жаль, он никогда не запоминал подробности), вплоть до продления жизни или ухода в какой-то другой, не похожий на наш мир.

Теперь-то он знает, куда...

- Говорят, - продолжала мать, - эта вещь принадлежала инкам или майя. А, может быть, она еще древнее и принадлежала тольтекам.

Кто такие тольтеки, Он не знал. Он мог назвать все футбольные клубы Италии или Англии, вплоть до второго дивизиона, но история всегда была для него далекой, как звезды. Да и что изменится оттого, будет он знать кто-кого-когда или нет?

На счет матча это точно не повлияет.

Действительно, что это могло изменить... Сейчас он лучше знает историю и что? Прояснило ли это знание хоть что-нибудь?

Только все запутало. Слишком далеко жили майя от той страны, где он родился...

- Говорят, - продолжала мать,- где-то есть еще одна такая фигурка. Зачем их две, я не знаю. Но, эта вещь, что у тебя, может менять сны. Поэтому я и спросила, что тебе снится.

- А ты сама часто ей пользовалась? - спросил он.

- Нет, почти никогда. Мне не было это нужно. А ты пользуешься, я знаю. Я видела, как ты играешь. Иногда мне казалось, что, прыгая за мячом, ты задерживаешься в воздухе на секунду дольше, чем другие. Дольше, чем нормально. Это красиво, но я боюсь за тебя.

- Я умею падать, и у меня не было серьезных травм, - попытался он успокоить мать.

- Я не это имела в виду. Мне почему-то кажется, что все это кончится плохо. Только не знаю как именно. Обещай мне перестать этим пользоваться, когда тебе начнут сниться странные сны.

Мама, почему ты не сказала тогда, чтобы я просто выкинул эту дрянь? Разбил на тысячу мерзких зеленых кусков.

И не было бы НИЧЕГО!

А тогда Он так и не добился, какие именно сны должны начать Ему снится. Наверное, мать и сама ничего не знала.

***

В сад ввалилась веселая компания - человек двадцать. Во главе с крашенной стервой Анной Терникофф. Он узнал двух ее приятелей-критиков, долговязого итальянца-художника, любителя выпить за чужой счет, французика-бизнесмена, с которым Анна путалась в последнее время, трех ее соотечественников, уже два года благополучно пребывающих здесь и во Франции и, похоже, совсем не собирающихся обратно в Россию. Остальных Он не знал. И не хотел знать.

Анна подбежала к Нему и демонстративно-заботливо поправила Ему волосы и плед, которым Он был укутан. Веселая компания разом пошла здороваться с несчастным парализованным мужем великой художницы.

Хорошо, что тело не действует. Иначе пришлось бы трясти каждого мерзавца за холеную ручку. А так, Он просто кивает им в ответ на приветствия. Зачем они с Ним здороваются - большинство из них даже не знают, как его зовут, не говоря уже о том, кем он был когда-то... Только для того, чтобы доставить удовольствие этой крашенной стерве?

- Извините, дорогие друзья, извините моего дорогого мужа, - ворковала Анна, обнимая Его за плечи, - ему так трудно говорить. К сожалению, болезнь прогрессирует. Но он держится молодцом, не правда ли, милый? Ты ведь присоединишься к нам позже, после прогулки?

Она посмотрела на Него холодным немигающим взглядом, пустым, как глубины Вселенной. Когда же у нее появился этот взгляд?

Ведь когда-то, в московской гостинице она смотрела на Него совсем по-другому.

Анна ждала ответа. Так, чтобы никто из веселой компании не заметил, ущипнула Его за спину. Он понял, что отвечать придется.

- Конечно, - с трудом, по слогам, выдавил Он. Скандированная речь, как это называют врачи.

Веселая компания повалила в дом, где Анри (управляющий) и Бриджит (кухарка) уже сервировали стол в Зеркальной столовой. Анна Терникофф любила красиво называть части своего дома. И любила принимать гостей.

- Андрей, займите моих друзей, спойте им что-нибудь, - крикнула Анна кудрявому полноватому мужчине с гитарой, - мне нужно поухаживать за мужем.

Она оттеснила сиделку, беря управление креслом на себя.

Вот так все время - "за мужем", "за моим дорогим", "за моим бедненьким".

Он уже забыл, когда последний раз она произносила Его имя.

Скоро Он и сам забудет, как его зовут. Фамилия уже потерялась. Ее друзья, обращаясь к Нему, часто называли Его месье Терникофф.

И, черт возьми, они правы! Он давно уже месье Анна Терникофф. Что Он из себя представляет последние пятнадцать лет - ничего. Впрочем, не ничего. Батарейку нельзя назвать ничем. Но и фамилия ей не нужна...

***

В первые годы после свадьбы Анна носила Его фамилию.

По этому поводу у них и споров не было. Она с гордостью взяла Его фамилию - еще бы, тогда Он был знаменитостью. И она готова была сделать для Него все. Даже обещала уехать с ним в его страну, когда Он закончит играть.

Стерва. Она так и не съездила туда с Ним. Ни разу не съездила, ни когда Он играл за сборную, ни просто так. Всегда находила отговорки. Она просто никогда всерьез не собиралась этого делать.

Когда они познакомились в холле московской гостиницы, это она была никем. Просто Анна Терникова, врач-невропатолог из какого-то маленького русского городка. Кажется, Саратова. Русские названия мало что Ему говорили и были труднопроизносимы.

А Он тогда был знаменитостью. В Европе. Может быть, и не очень большой на фоне европейских и бразильских звезд, но все же. И во многих матчах играл лучше них. Но, почему-то всегда оставался немного в тени. Других замечали чаще. Много лет спустя, уже сидя в инвалидном кресле, Он думал, было ли это как-то связано с нефритовой фигуркой. Или просто причина была в его характере. Он не любил говорить о себе, не любил лезть вперед без необходимости. Ну, разве что, на поле, когда нужно было сыграть на опережение и от этого зависел результат. А в жизни - нет. Он и в редких интервью предпочитал хвалить партнеров, а не себя. Или причина была в его происхождении? Европа всегда отдавала предпочтение бразильцам.

Зато у себя на родине, где он появлялся только затем, чтобы сыграть очередной матч за сборную, Он был национальным достоянием.

Не так уж долго выходил он на поле в цветах национальной сборной - всего шесть лет, но успел сделать многое. Последние годы вся сборная держалась только на Нем и двух Его партнерах - остальные были только для численности. И втроем они вытащили свою сборную на чемпионат мира - подарили своей нации радость, которой не было шестнадцать лет.

А кто теперь помнит о Нем на родине? Зачем все это было? Затем, чтобы одним мазком своей проклятой кисти это все навсегда перечеркнула обесцвеченная стерва? И выкинула в мусорное ведро?

Ко времени знакомства с Анной Он три года играл в известном испанском клубе. В Москву они приехали на матч с той же командой, что и год назад. Эта команда просто преследовала их в европейских кубках. Впрочем, русские, наверное, не обрадовались итогам жеребьевки - прошлогоднего чемпиона Испании было не остановить никакими силами. На поле выходила сборная мира, а не команда. Даже удивительно, как эти русские, не умевшие ни хорошо играть головой, ни отдать точный пас, умудрялись не проигрывать с крупным счетом. Каждый раз счет был вполне достойный - 2:1, 1:0 в пользу испанцев.

Если бы Он разгадал тогда таинственность русской души!

Встретил бы он ее тогда или нет? Или во всем виновата эта зеленая фигурка, притянувшая Анну?

За несколько месяцев до приезда в Москву Ему начали сниться странные сны, но Он забыл о предостережении матери. Может быть, был виноват чемпионат мира, где Он слишком часто пользовался статуэткой. А что было делать, если вся сборная держалась на них троих, и Ему приходилось выходить на поле с травмой? Где-то там, за тысячи километров, миллионы соотечественников с надеждой смотрели на экраны телевизоров. Для многих из них игра национальной сборной была единственной радостью в жизни - Он не мог лишить их этой радости.

Тогда Он заметил, что энергия, идущая из фигурки как-то изменилась, - стала горячей, что ли. И по ночам Он стал слышать странные звуки - как будто кто-то кого-то звал.

Просыпалась ли это вторая фигурка? Или это его статуэтка тянула из Саратова Анну Терникову? Плюнуть бы ему тогда на всех соотечественников, которые его благополучно забыли через пару лет, и выкинуть эту зеленую дрянь к чертовой матери. И сидеть с травмой на скамейке запасных.

А тогда Он об этом не думал. Он думал только о том, чтобы играть. Да и не было у него в жизни ничего, кроме игры.

И когда после чемпионата, чуть побыв в своей стране (ну что бы ему тогда не встретиться с Марией - она так хотела, но он нашел какую-то отговорку - старые обиды что-ли всплыли? Вот он я теперь какой, а ты говорила!), он вернулся в Испанию, Ему начали снится странные сны, в которых по желтым, бархатным, как шкура пумы горам шла к нему навстречу, протягивая руки, белокурая девушка с прической, как у Мерилин Монро. И так хорошо было Ему с этой девушкой, что не хотелось просыпаться.

Ему тогда было тридцать, и Он не был женат. Любая девушка его маленькой страны с гордостью составила бы Ему пару, но Он не думал об этом. Главным в Его жизни был спорт. Конечно, девственником Он не был - у Него было к тому времени несколько романов. Но очень спокойных, даже не замеченных прессой. Своей, национальной. Европейской прессе никогда не было до него дела.

Когда очередной роман подходил к кульминации, Он брал в руки нефритовую статуэтку и понимал, что стоит подождать. И прерывал все отношения.

За несколько часов до матча с русской командой Он зачем-то вышел в холл московской гостиницы, куда они вернулись после утренней тренировки. И увидел Анну Терникову - симпатичную блондинку (это потом Он узнал, что она крашеная) со стрижкой как у Мерилин Монро, с хорошей фигурой, которую чуть-чуть только портила плосковатая грудь.

Это была любовь с первого взгляда. Причем обоюдная.

Он узнал девушку из своих снов. А Анна потом говорила, что ее как будто током пронзило, когда она увидела Его.

Бросить бы тогда с седьмого этажа нефритовую гадость и дело с концом.

Конечно, они не могли не заговорить. И начались странные совпадения. Во-первых, Анна говорила на испанском - специально выучила (говорила - для Него, но, потом оказалось, - для того, чтобы читать какие-то книги о древней магии). Во-вторых, она приехала на матч.

Вернее, не на матч. Она просто приехала в Москву с каким-то старым пердуном (Он его мельком видел в гостинице - неприятный мужик лет пятидесяти с хвостиком), которого почему-то называла "“новым русским".

Потом она говорила, что так ни разу не переспала с ним - он был безнадежным импотентом. Но он водил Анну по ресторанам, театрам и, заодно, как заядлый болельщик, повел на матч. Тогда Анна в спорте не разбиралась (можно подумать она сейчас разбирается - ей нужно было имя, а не спорт). Она не знала, с кем именно заговорила в холле московской гостиницы. Кто Он, Анна узнала только во время матча от своего спутника. И не упустила свой шанс.

И, в-третьих, она была помешана на всяких энергетических и эзотерических теориях. Когда Анна приехала к Нему в Испанию в первый раз, Он удивился, увидев, как утром она делает странные движения-пассы, от которых воздух становился густым и пропитанным электрическим током, как от нефритовой фигурки. Но особого внимания на это обращать не стал - счел обычным женским чудачеством. Тем более, что Анна тогда сама над этим смеялась, называя свою утреннюю гимнастику "навязчивой идеей". Знал бы он, во ЧТО превратится потом эта "навязчивая идея"!

А тогда, в московской гостинице, после матча, они говорили до утра. Он просто выгнал "нового русского" из номера. И говорил с Анной обо всем на свете. С ней было так легко и хорошо, как будто Он знал ее уже долгие годы. К утру Он уже все решил и пригласил ее к себе в Испанию. Все решил? Все уже было решено за него...

Как Анна тогда на Него смотрела своими большими зелеными глазами, яркими, будто где-то в глубине светилось маленькое солнышко (у женщин Его страны глаза совсем другие - карие, почти черные)! Он влюбился в ее глаза. И без всякой фигурки почувствовал в себе такую силу, что мог бы сыграть двадцать матчей подряд и во всех забить по двадцать мячей. А потом донести Анну на руках до Мадрида.

И Он носил ее на руках по номеру московской гостиницы и обещал носить так всю жизнь. Только жизнь та длилась недолго.

Они поженились, когда Анна приехала в Испанию в третий раз. Все говорили, что это слишком быстро. Но Он посчитал, что двадцати дней знакомства вполне достаточно для счастливой семейной жизни. Казалось, что Он знает об Анне все, что можно знать. Только немного смущало ее увлечение энергетическими теориями. И ее утренние "магические движения" - у-шу, тай-цзи-цюань или что-то в этом роде. Анна почему-то не сказала, как называется ее утренняя гимнастика.

Иногда она говорила, что мир не такой, каким он видится.

И что-то еще, про какие-то другие миры. Он смеялся в ответ и говорил, что другие миры не нужны - этот мир прекрасен, если в нем есть Анна.

И обещал показать ей весь мир.

Она ведь тогда ничего, кроме России, не видела. Поэтому замуж за Него согласилась выйти сразу и без раздумий. Обыкновенный врач-невропатолог из обыкновенной больницы (Он быстро понял, что Россия - не Латинская Америка, и врач там - не человек, как латиноамериканец в Европе) - что ей было терять. Она и замужем-то не была никогда. Это потом она говорила, что секс отбирает энергию, и замужество препятствует движению в другие миры.

Наверное, ей льстило, что такой человек, как Он, влюбился в нее без оглядки. И ей приятно было носить Его фамилию. Она стала Анной ***, впрочем, какая теперь разница кем! Кто теперь помнит, какая фамилия была написана у Него на футболке над счастливым номером 10 ...

***

- Дорогой, как ты себя чувствуешь? - спросила Анна, вкатывая кресло в спальню. Очень осторожно вкатывая, как будто там находилась сотня рюмок богемского стекла, а не то, что осталось от ее мужа.

Те, кто со стороны смотрел на их отношения, думали, что она души не чает в своем инвалиде. И не понимали, что могла найти в безнадежно больном эта эффектная талантливая, если не гениальная, женщина.

К тому времени никто в Европе не помнил, кем Он был когда-то. И, не разбирая французскую речь, Он не мог услышать, как, часто прямо в Его присутствии, ее приятели и некоторые доктора советовали во избежание дальнейших хлопот отдать Его в приют для безнадежно больных.

Но Анна не хотела никого слушать и была по отношению к Нему самой заботой. Не только на людях, но, в большинстве случаев, и наедине.

Еще бы! В любом, даже самом примитивном устройстве батарейка (или аккумулятор?) требуют ухода. Иначе долго не проработают...

- Тебе нравится, мой дорогой? - спросила Анна. В это время она как раз меняла Ему памперс со всеми вытекающими отсюда последствиями - обтиранием и припудриванием всяких разных мест детской присыпкой.

Как будто не знает, чертов невропатолог, что этими самыми местами Он уже десять лет ничего не чувствует!

***

А тогда Он все прекрасно чувствовал. И их ночи были такими, что дом шатался, как на Его родине во время землетрясения.

Казалось бы, после такой ночи, Он должен был бы ползать по полю. Но было совсем наоборот. В первые полгода своей семейной жизни Он играл, как никогда. Он затмил всех игроков в своем клубе, даже всемирно известного бразильца, стоившего рекордную сумму долларов.

Он не чувствовал усталости даже в дополнительное время, если до него доходило дело. И нефритовую фигурку в руки Он тогда не брал - не было в этом необходимости.

Анна объясняла Его состояние и чудеса, которые Он творил на поле тем, что женщина отдает мужчине свою энергию во время секса.

А энергии у Анны было много. И в то время она без сожаления отдавала Ему и свою энергию и всю себя. Ее глаза сияли, как два солнца, когда Она садилась вечером рядом с Ним. И когда прикасалась рукой к Его синякам и ссадинам, полученным на тренировках и во время игр, они исчезали бесследно на следующий день.

Она не работала - в Европе не котировались российские врачебные дипломы. Впрочем, она и не хотела работать. Много времени отнимали мелкие домашние дела - Анна уютно устраивала Его быт.

Она обставила дом, проявив при этом незаурядный вкус. Потом научилась разбираться в банковских счетах и налоговых декларациях. Ему оставалось только играть и зарабатывать деньги, что Он и делал успешно. В Его спортивные дела она не вмешивалась - доверяла Его агенту. Или знала, что это ненадолго?

Только две вещи Его огорчали. Анна не хотела иметь детей. Как Он ни убеждал ее, она продолжала принимать противозачаточные таблетки. Говорила что-то невнятное насчет того, что дети якобы отнимают энергию. Он надеялся, что Анна одумается, и ребенок все-таки появится в их семье. Кто знал тогда, что этим ребенком будет Он сам. На всю оставшуюся жизнь...

И, еще, Анна никогда не ходила на стадион. Он бы очень хотел, чтобы она во время матча сидела на трибуне, но Анна предпочитала телевизор. Говорила, что не вынесет, если с ним что-нибудь случится. Просто умрет на месте и все…

Но с Ним ничего и не случалось. До того злополучного матча... За два года - ни одной серьезной травмы, за исключением легких растяжений связок в лучезапястных суставах (хоть Он и умел падать, но руки с юности были Его больным местом). Анна говорила, что это она Его охраняет. И это удобнее делать на расстоянии, чем на стадионе. Он верил - в то время Он верил ей безоговорочно.

Через полгода их совместной жизни Анна нашла нефритовую статуэтку.

Он разговаривал по телефону с Марией и на странной для нее фразе "будь осторожен, у меня нехорошие предчувствия... " услышал тонкий крик. Крик изумления, восхищения и ужаса. Он не закончил разговора, бросил трубку и побежал искать жену. И нашел ее в маленькой темной комнатке, где хранился всякий ненужный хлам. Анна со своим стремлением к благоустройству к тому времени еще до нее не добралась.

В этой комнате Он спрятал свою статуэтку сразу после свадьбы. Положил ее в ящик сломанной тумбочки и забыл про это.

Какого черта не разбил эту нефритовую дрянь на тысячи зеленых кусков? Ведь было же такое желание, было... Пожалел произведение искусства?

Сейчас эта фигурка была в руках Анны. И впервые в жизни Его жена смотрела на Него не любящим теплым взглядом, а пустыми глазами, далекими, как центр Вселенной. Он хотел подойти к Анне, обнять, успокоить, но Анна опередила Его, сказав:

- Почему ты скрывал от меня это чудо? Ты должен подарить мне эту вещь.

Было это произнесено холодным размеренным тоном. Какого Он от Анны никогда не слышал. Что-то кольнуло у Него в груди, и Он вспомнил слова матери:

- Никто, кроме тебя не должен к ней прикасаться. Только твоя дочь, если сам ей ЭТО отдашь.

Он почувствовал странную усталость и безразличие и подумал:

"Какая разница - жена или дочь. Будет дочь - отдадим ей. А пока... "

И сказал вслух:

- Конечно, любимая. Для тебя мне ничего не жалко.

Глаза Анны потеплели, она подошла к нему и поцеловала.

Потом сказала, что эта фигурка, безусловно, не простая вещь, а магическая. И владеть ей должен человек, умеющий ею пользоваться.

Он хотел спросить, что именно Анна имела в виду, но она уже выбежала из комнаты. А потом позвала Его в постель, и все было замечательно, как всегда.

Только свою статуэтку вблизи Он уже больше не видел.

***

- Молодец, сиди спокойно, - Анна надела на Него новый пуловер. Потом занялась прической. Предстоял выход к богемной компании. И муж Анны Терникофф, каким бы беспомощным он ни был, должен выглядеть соответственно табелю о рангах.

Наконец, она накрыла Его ничего не чувствующие ноги пледом и повезла кресло в гостиную к полагающей-что-разбирается-в-искусстве компании.

У Него было желание сказать этой стерве, что Он хочет остаться в спальне, посмотреть телевизор, отдохнуть, наконец. Но она не ждала, что Он что-нибудь скажет. В последние годы она не требовала от Него ответов - зачем напрягать голосовые связки, парализованные болезнью, если все его естественные желания и так удовлетворяются.

Или считала, что наперед знает все, что Он может ей сказать. Или ей вообще было безразлично Его мнение - в последние годы Он уже не мог сказать ей ничего для нее нового.

Да кого интересует мнение батарейки? Достаточно того, что она работает, а думать - не ее забота.

Поэтому Он молчал. Или плевался, когда было совсем дерьмово на душе. Приятно было видеть, как на дорогих костюмах Анны (от Версаче? От Гуччи? Или кого там еще из этих полуголубых создателей моды?) расплывалось пятно. Правда, делал Он это только тогда, когда в комнате был кто-то еще. Наедине за такие дела Анна запросто могла ударить Его по лицу, обозвав грязной ***ской скотиной. А в чьем-то присутствии она не могла позволить себе уронить свое достоинство и только мило улыбалась, как бы говоря "ну что можно взять с больного человека". И аккуратно вытирала плевок бумажной салфеткой.

Правда, в последнее время плевки становились все менее меткими, как сегодня в саду. И вытирать приходилось Его самого.

Анна тихо злорадствовала, делая это. А Он даже радовался - болезнь прогрессировала.

Хоть таким образом удастся уйти из этого заботливого ада.

Интересно, сколько Ему еще осталось? И что будет делать эта крашеная стерва, когда Его не станет?

Анна вкатила кресло в гостиную и поставила в углу. Общество веселилось вовсю. Тот, кого Анна назвала Андреем, пел какую-то тягомотину, довольно примитивно аккомпанируя себе на гитаре.

Французик-бизнесмен допивал с анниным соотечественником бутылку коньяка. Еще один соотечественник залез длинноногой брюнетке под мини-юбку. Критики рассматривали какой-то альбом и махали руками.

Словом, богема занималась тем, чем, как Он считал, ей и положено заниматься.

- Ах, поосторожней, пожалуйста, с моим дорогим мужем, - ворковала тем временем Анна. - Он так любит бывать в обществе.

Очень жаль, что оно ограничено только нашей гостиной. Осторожнее, пожалуйста, с креслом. Мишель, милый, развлеките моего дорогого.

Он соскучился по хорошей беседе. Только не говорите об искусстве - он ничего в нем не понимает.

Стерва. Не упустит случая лишний раз поставить Его на место. Ненавязчиво так, незаметно. Дорогой, ты тут никто. Просто повод публично показать благородство моей души. И заработать очки для имиджа.

Анна отошла к гостям. Завязала милую светскую беседу. Мишель, кажется подающий надежды скульптор, что-то забубнил.

Стерва. И снова стерва. Зачем Ему этот Мишель? Ведь прекрасно знает, что Он ни слова ни поймет из его речи. Очередная издевка...

Оказалось, Мишелю не нужен был собеседник. Ему достаточно было просто слушателя. Не обязательно активного.

Все они, деятели от искусства, таковы - ничего вокруг не видят, кроме себя. А, впрочем, так оно и лучше.

И Он снова задумался о своем.

***

Еще через полгода совместной жизни они с Анной улетели отдыхать в Мексику. На Мексике настояла Анна, хотевшая "прикоснуться" к древней тольтекской (опять тольтеки!)/ культуре.

Он долго упирался - хотел показать жене свою страну, а не какую-то там чужую Мексику. Но "мы ведь и так уедем туда, когда ты закончишь играть, правда, любимый? Не все ли равно, годом раньше или годом позже? "

Слово "год" Ему не понравилось - Он собирался играть гораздо дольше. Значит, эта стерва уже тогда все спланировала?

Но после долгих уговоров и ласк согласился на Мексику. Надеялся на повторный медовый месяц - Анна обещала. Все-таки, когда играешь, не слишком часто приходится бывать дома. И встречаться с собственной женой. А тут можно было провести вдвоем почти полтора месяца.

Пусть даже и в Мексике.

Но медового месяца не получилось. За все время Анна переспала с Ним от силы раза два. Отказывалась то под предлогом физиологии, то под предлогом усталости. Хотя Он мог бы поклясться в том, что она не уставала. Каждое утро и каждый вечер она брала в руку нефритовую фигурку и делала свои дурацкие пассы (с тех пор, как она получила статуэтку, упражнения стали делаться два раза в день).

А днем они лазили по древним развалинам.

Глаза Анны вновь стали далекими и холодными, но целеустремленными. Казалось, она что-то ищет и точно знает что.

Они мало разговаривали друг с другом, даже не обменивались впечатлениями от увиденного.

Однажды, после ее вечерних пассов, Он не выдержал и закричал, чтобы она немедленно, раз и навсегда, прекратила их делать.

Что Ему все до смерти надоело. Что Он хочет видеть рядом с собой жену, а не специалиста по древним развалинам.

Анна долго Его успокаивала, говорила, что ей здесь очень интересно. Что она всю жизнь мечтала побывать в Мексике. Что после Мексики, они, так и быть, поедут к Нему на родину. И, что если все получится, дальше их жизнь пойдет по-другому.

После этого и случилась одна из двух ночей, когда они снова были вместе. Это была замечательная ночь - заснули они только под утро. Анна всегда умела добиться того, что ей было нужно.

И снова продолжалось их путешествие. Раньше, когда Ему случалось бывать в Мексике со своей сборной, Он не думал, что это такая скучная страна. Она казалась Ему самой обычной страной, не очень-то отличающейся от Его родины. Правда, что Он тогда видел, кроме стадионов.

Теперь Ему казалось, что вся Мексика состоит только из древних развалин. Величественные ацтекские скульптуры, пирамиды майя, что-то еще - все смешалось у Него в голове. Он не запоминал названия городов и местностей, где были они с Анной. Не слушал захватывающих историй, которые рассказывали экскурсоводы. Ему было скучно - история Его не интересовала. Даже такая древняя, как кровь, текущая в Его теле.

Но, может быть, из-за этой крови или из-за рассказов гидов, которые все равно откладывались в памяти, хоть Он их и не слушал, Ему начали снится тревожные сны.

Ему снилось, что Он играет в ритуальную игру в мяч, победители которой приносились в жертву. Ему снилось, что Он - пленник и Его бросают в колодец, у которого нет дна. Ему снилось, что Он связанный лежит на жертвенной плите на вершине огромной пирамиды и старый жрец поднимает обсидиановый нож, чтобы вспороть Ему грудь и достать сердце.

Были ли эти сны предупреждениями? И если да, то кто предупреждал его? Древняя кровь?

Недели через три Анна познакомилась с американскими археологами, исследующими древний город майя, покинутый жителями шестьсот лет назад. Почему? Никто не знал. Археологи выдвигали много версий. Ему это было малоинтересно, но Анна слушала, затаив дыхание.

Особенно старался Джон (он так и представился Анне, как Джон) Мюррей - молодой человек, лет двадцати восьми. Было видно, что Анна ему понравилась. И присутствие мужа его не смущало. Он пригласил Анну на раскопки, обещая устроить интересную экскурсию с подробным рассказом. Анна с радостью согласилась.

На следующий день они поехали в древний город. Он вел машину, Анна сидела рядом. Они не разговаривали - Анна делала вид, что читает какую-то книгу, на обложке которой была изображена пирамида майя, а Он просто следил за дорогой.

Когда до места раскопок оставалось несколько километров, у Него возникло какое-то странное противное чувство, как будто что-то скользкое и мерзкое высасывает липкими губами сердце у Него из груди.

Он остановил машину и хотел выйти. Даже не выйти, а выбежать и бежать, куда глаза глядят. Но Анна схватила Его за руку. Схватила так крепко, что на запястье надолго отпечатались следы ее пальцев.

- Что с тобой, дорогой? Ты плохо себя чувствуешь? - голос Анны звучал встревожено, но глаза... Глаза были холодными, как открытый космос.

- Не нужно туда ехать, - кое-как выдавил из себя Он.

- Ерунда, дорогой. Ты плохо спал этой ночью, только и всего, - сказала Анна. - Давай, я поведу машину.

Она открыла дверцу и вышла.

- Не ерунда, - сказал Он. - Иногда у меня бывают предчувствия. Может быть, из-за древней крови. И эти предчувствия меня не обманывают. Я часто знаю, как мы сыграем...

- Ерунда, - повторила Анна, оттесняя Его с водительского места и садясь за руль. - Что она может, твоя древняя кровь. Она нужна только для одного...

И резко тронула машину с места.

Он долго пытался добиться ответа, для чего все-таки нужна Его кровь, но Анна молчала. А мерзкое сосущее чувство оставалось.

Потом Анна начала отшучиваться, говоря, что Его древняя кровь незаменима для секса и сегодня ночью... Но липкие губы продолжали прикасаться к Его сердцу.

Потом Анна три часа ходила по раскопкам, в сопровождении Джона Мюррея и его коллег. Она побывала везде - и в жилищах, и на площади, и в чем-то, похожем на склепы. Джон не отходил от нее ни на шаг, постоянно что-то говоря и, изредка, украдкой, прикасаясь к ее руке.

И в ту проклятую пирамиду они тоже пошли вдвоем. Или не пирамиду вовсе - не такое уж высокое было это ступенчатое сооружение, украшенное с трудом различимыми барельефами. Остальные археологи к этому времени ушли на площадь - там обнаружилось что-то ценное. А он остался поговорить с рабочими - им было о чем поговорить, в те времена Его фамилия была известна и в Мексике.

И пока Он самозабвенно трепался о чемпионате мира, пока давал кому-то автографы, не обратил внимания на то, что Анна и ее спутник слишком долго остаются в недрах пирамиды. Гораздо дольше, чем нужно для осмотра. И не заметил, что, когда они, наконец, вышли наружу, Анна отряхивала блузку от налипшей на нее земли, а археолог поправлял ремень на джинсах.

Он так никогда и не узнал, сделала ли Анна это для того, чтобы отвести Джону глаза (все-таки трудно отвлечь профессионала от уникальной находки), или это был взаимовыгодный обмен.

Но вечером, в обычное время пассов, в руках у Анны было уже две фигурки. Она закончила свои упражнения и поставила статуэтки на стол перед Ним. Две почти одинаковых фигурки (только одна изображала мужчину, другая женщину), сделанные явно из одного куска нефрита рукой одного мастера. Сделанных для ЧЕГО?

- Теперь путь открыт, - произнесла Анна

- Путь куда? - не понял Он.

- В другие миры. Эти фигурки открывают путь в другие миры.

- Какие миры? - опять не понял Он и хотел взять фигурки в руки, чтобы получше рассмотреть и почувствовать их. Но вместо этого почувствовал хлесткий удар по лицу. Случилось страшное - Анна, любящая Анна, нежная и ласковая, отдававшая Ему себя всю, без остатка, - ударила Его.

Знал бы Он тогда, что через несколько лет это будет в их семье обычным явлением - нашел бы в себе силы сделать что-нибудь! Или разбить эти дурацкие фигурки.

Но тогда Он не сделал ничего. Потому, что почувствовал, как силы куда-то уходят и руки не хотят подниматься. (Прямо, как сейчас, когда болезнь съела почти все Его тело. А, может быть, она и началась в тот момент) Говорить не хотелось - на душе было пусто. И вновь скользкий холодный зверь появился в груди и впился липкими жадными губами в Его сердце.

Анна выхватила у него фигурки с криком:

- Не прикасайся к ним! Тебе нечего делать в тех мирах! Ты даже никогда не хотел меня слушать, когда я тебе об этом говорила. Что ты знаешь об этом! Тебе никогда этого не понять! Долгие ночи на дежурствах в холодной больнице, в промежутках между инсультниками и травматиками, я мечтала об этом. А о чем мечтал в это время ты? О том, как настучать "Барсе" больше мячей? Кому все это нужно?

Она спрятала фигурки в свою сумочку и расплакалась.

Он растерялся. Скользкий зверь продолжал сосать Его сердце. Было обидно - никогда еще Анна не говорила Ему таких вещей. Никогда не говорила, что-то, чем Он занимается - бессмысленно.

Но она плакала! И, вместо выяснения отношений, Он стал ее успокаивать.

Потом Анна просила прощения, долго ласкалась к Нему. Ему так хотелось, чтобы между ними все оставалось по-прежнему. Чтобы Анна любила Его и ее глаза сияли, как тогда в московской гостинице. И Он не стал ни о чем спрашивать. Ни о том, откуда взялась вторая фигурка. Ни о других мирах. Просто взял Анну на руки и понес в постель. Это была вторая мексиканская ночь, когда они действительно были вместе.

Но наутро Анна делала свои пассы уже с двумя фигурками в руках. И сразу, после завершения своих упражнений спрятала их в сумочку.

Больше они не посещали древних развалин. Анна сказала, что хочет вернуться в Испанию. О Его стране она даже не упомянула.

Через неделю они уехали из Мексики. Как Анне удалось провезти фигурки через таможню, для него осталось загадкой.

Наверное, так же, как потом ей легко удавалось заставить критиков, прислугу и своих приятелей делать именно то, что ей хотелось. Только с ним это не получалось.

Казалось, все вернулось на свои места. Анна была заботливой и любящей. По-прежнему лечила Его ссадины прикосновением нежной руки. Рассказывала Ему обо всем, а ее познания во всех областях, кроме спорта, были значительно шире, чем Его. Только об эзотерических знаниях не говорила никогда. А Он не спрашивал - боялся затронуть любую тему, хоть сколько-нибудь близкую нефритовым фигуркам.

А потом начались тренировки - приближался новый сезон.

Но иногда по ночам Он просыпался от неприятного ощущения. Как будто случилось что-то непоправимое. И Он оказался втянут куда-то, откуда уже не сможет выбраться - как с жертвенной плиты храма, когда жрец уже поднял обсидиановый нож.

***

Через полчаса однообразного диалога Мишель выдохся и замолчал. Часть богемной компании смотрела какую-то видеозапись и оживленно отпускала замечания по поводу происходящего на экране.

Двое из анниных соотечественников исчезли из гостиной. Наверное, зажимали длинноногих девиц где-нибудь в саду. Кудрявый Андрей оставил гитару и разговаривал с Анной, держа ее за руку.

Хорошо, что Он не понимает французский, не понимает, о чем говорят эти деятели от богемы. Да и о чем они могут говорить... Новые, никому не нужные, произведения искусства, светские сплетни...

Ах, слышали ли вы, что наш известный Х. уже два раза появился в обществе У. в общественном туалете. Тьфу! Скучно.

Это единственная роскошь, которую Он мог себе позволить за последние годы - находясь в обществе, быть одному. Отгородиться от всех своим незнанием языка. Приятно было и то, что Анне приходилось переходить на испанский в присутствии всей богемы, если она хотела получить от Него ответ.

Мишель оказался компанейским парнем и приволок два стакана русской водки. Для того, чтобы выпить с кем-нибудь, знание языка не обязательно.

Он, действительно, не отказался бы сейчас промочить горло. Чем-нибудь покрепче минеральной воды. Уже лет десять Он не пил спиртного. Анна тщательно следила за этим даже на таких вот вечеринках. "Нет-нет, ему нельзя пить ни в коем случае. Это ужасно влияет на болезнь. " Но, на самом деле, причина была не в этом.

Алкоголь портил чистоту энергии.

Анна продолжала разговаривать с кудрявым Андреем и совсем не смотрела, чем занимается ее дорогой инвалид. А Он попытался взять стакан у Мишеля. Руки еще действовали. С трудом, но действовали, хотя Он и скрывал это от всех, особенно от Анны.

Пусть думает, что Он совсем никуда не годится.

Пожалуй, сил в руках еще хватит на то, чтобы взять стакан. И выпить самостоятельно...

Он уже предвкушал удовольствие от выпивки. Ради такого случая можно и разоблачить себя.

Но случая не представилось - Анна все-таки увидела, что делается в углу гостиной, и бросила кудрявого Андрея. Долго ругала Мишеля, и тот обиженно отошел, прихлебывая поочередно из двух стаканов.

- Извини, дорогой, я заставила тебя скучать, - довольно громко сказала Анна, обнимая Его за плечи. И очень тихо прошипела:

- Ты что, скотина, пить вздумал? Ну, подожди...

И опять громко, на публику, с нежными интонациями:

- Ты проголодался, дорогой? Действительно, пора обедать.

И перешла на французский, предлагая всей компании перейти в столовую.

Он не понимал этих странных порядков, заведенных Анной. Почему-то всегда богемные собрания в ее доме начинались с обсуждения каких-то произведений, распития коктейлей и прочей ерунды. И только потом был обед. Анна называла это на английский манер обедом, хотя время было позднее. Он бы сказал, что это скорее ужин.

Когда-то, пятнадцать лет назад, обеды и ужины в их доме были в нормальное, привычное для Него время. Теперь все перепуталось.

Черт ее разберет, эту богему - все у них не как у людей.

Анна повезла Его в столовую и вся веселая компания повалила за ними.

Внимание всем! Сейчас состоится удивительно трогательное зрелище, достойное оскароносной мелодрамы - кормление безнадежно больного, несчастного инвалида!

Он не знал, чего добивается Анна, кормя Его с ложечки перед всеми своими приятелями. Хотела ли она унизить Его и показать Ему лишний раз, какое Он ничтожество? Или хотела продемонстрировать трогательную заботу и заставить всех жалеть себя? ("Жалость - это тоже энергия" - говорила Анна Терникофф) Или это входило в ее имидж - маленькой, но сильной русской женщины, не сдающейся ни при каких обстоятельствах и всегда проявляющей широту души? И, при этом, находящей в себе силы рисовать удивительные картины.

Но Его оскорбляла эта публичная кормежка. Он бы скорее умер, чем согласился на это. Но что Он мог сделать? Его согласия не спрашивали...

Несколько лет назад какой-то пройдоха-папарацци сфотографировал эту трогательную сцену - гениальная художница сует ложку с кашей в рот своего парализованного мужа. Хватило ума не сфотографировать, как эта стерва меняет Ему подгузники! А, впрочем, почему бы и нет?

Он видел потом эту фотографию в газете. Наверное, она попала и в Интернет - там много сайтов, посвященных великой Анне Терникофф. Хорошо, что на этой фотографии Его никто не узнает. Никто из тех, кто, может быть, еще помнит, какая фамилия была написана у Него на футболке над счастливым номером 10. Или уже никто этого не помнит?

Тогда Он порвал эту паршивую газетенку. Какая-то гордость у Него еще осталась. Может быть, она и помогла выдержать все эти годы.

Или помогала древняя кровь? Та, что помогла Его далеким предкам выстоять против Конкисты? И та, что помогала Ему бороться до конца на зеленом газоне поля, даже, если команда проигрывала с безнадежным счетом? Или она помогала Ему только там, в другой жизни? А, сейчас, чему и кому помогает эта кровь? Вдохновению этой крашеной стервы, черпающей его в других мирах?

***

Через месяц после возвращения из Мексики Он увидел странный сон. Он снова был в знакомых с детства горах, желтых и бархатных, как шкура пумы. Было утро - солнце еще не поднялось высоко. Он шел, не заботясь о том, куда идет, и теплый ветер шевелил Его волосы.

И, вдруг, впереди, как огромные ворота встали нефритовые фигуры. Они стояли лицом друг к другу, высотой около двадцати метров. Пространство между ними было заполнено густым белым туманом и нельзя было различить, что там за ним.

Он остановился, разглядывая фигуры. Во сне их поверхность была очень гладкой, без той сети мелких повреждений, которую Он привык видеть на своей статуэтке. Ветер стих.

Он сделал несколько шагов и почувствовал, как что-то начинает тянуть Его вперед, к туманному промежутку. Липкие губы скользкого зверя снова вцепились в сердце, как тогда, перед древним городом. И что-то стало засасывать Его в туман, как в большую воронку.

Он очень быстро пролетел между фигурами, но успел обратить внимание, что то, что клубилось там не было обычным туманом. Оно было каким-то веществом, похожим по консистенции на крем или на что-то еще. Плотным и вязким. Может быть, как болото, но Он никогда не видел болот.

И, когда это вещество беззвучно выплюнуло Его с противоположной стороны ворот, Он оказался в странном, незнакомом месте. Вокруг расстилалась равнина, покрытая красноватым песком, чуть отливающим фиолетовым цветом. Не было ни деревьев, ни травы - вообще никакой растительности. Непонятно было, какое время суток.

Не ночь, не день и не сумерки. Но в сиреневом небе светили три красных диска. Были ли это солнца или луны, Он не знал.

Было довольно холодно. В нескольких метрах от Него прямо из ничего образовались четыре коричневые тени, постоянно меняющие очертания, и стали медленно приближаться к Нему. Ему показалось, что эти тени живые. Пытаясь отодвинуться от них, Он повернулся. И увидел рядом с собой Анну. И проснулся.

Рядом на постели лежала настоящая Анна. Она тоже не спала - глаза были открыты. Но взгляд был холодным и далеким. Она медленно заговорила, как бы и не Ему, а просто в пространство:

- Как ты оказался там? Ты ведь не умеешь этого делать?

Он в испуге потряс Анну за плечи, стараясь вывести ее из того страшного, где, как Ему показалось, она пребывает. Действительно, Анна улыбнулась и глаза ее потеплели:

- Милый, мне приснился глупый бред. Обними меня покрепче, мне холодно.

Он обнял жену и сосредоточился на предстоящем матче.

А днем Анна сказала, что хочет учиться рисовать. Ей страшно скучно жить в Испании, работать ей негде, а рисовать она мечтала всю жизнь.

Он ответил, что лучше было бы подумать о ребенке - пора бы уже через год после свадьбы. Но она ушла от этой темы и снова заговорила о живописи. И Он согласился - пусть любимая жена исполнит свое заветное желание.

Уже потом, сидя в инвалидном кресле, Он думал, зачем Анна дала Ему этот год. Причем, довольно хороший год - она продолжала отдавать Ему энергию. Не столько, сколько раньше, но достаточно для хорошей игры.

Нужен ли был ей этот год для того, чтобы научиться рисовать? Или для того, чтобы Он заработал больше денег? Или для того, чтобы научиться проникать в ЧУЖИЕ МИРЫ?

Как бы там ни было, в доме скоро появились два учителя, у которых Анна брала уроки живописи. Ему некогда было вникать во все это - матчи были два раза в неделю, но вскоре горничная намекнула (в те времена, когда у Него была фамилия, у Него и с прислугой были другие отношения), что сеньора Анна занимается не только рисованием.

Но Он не поверил - точно знал, что Анна не спит ни с кем, кроме Него. У нее не хватило бы энергии на кого-то еще - в то время она не умела поворачивать энергетический поток вспять.

Через полгода, когда Анна уже училась в каких-то классах или студии, она написала свою первую настоящую картину.

Он был первым, кто ее увидел. Анна привела Его в комнату, которую называла мастерской и где стоял этюдник, валялись мольберты, краски и эскизы. До этого Анна рисовала ничем не примечательные натюрморты из апельсинов и винограда и какие-то узкие улочки того города, где они жили. Он ничего не понимал в живописи, но думал, что из Анны никогда не получится хоть сколько-нибудь приемлемого пачкателя холстов. И ошибся...

Но эта картина резко отличалась от всего остального.

Это был не портрет и не натюрморт. А что это было? Пейзаж, что ли? Верно, потом все называли ЭТО пейзажами.

Он сразу узнал то место, которое видел во сне. Красную равнину с тремя дисками над ней и живыми тенями. И понял, что это место Ему не снилось. Он, действительно, был там. И Анна была. Вот только как?

Анна пытливо смотрела на Него, пока Он разглядывал картину. Хотела, чтобы Он признался, что уже видел ЭТО? Но Он почувствовал, что лучше об ЭТОМ не говорить.

- Как тебе моя картина? - спросила Анна.

- Странная какая-то, - сказал Он. - Что тут изображено? Это фантастика?

- В некотором роде - да. Я думаю, это станет новым направлением в живописи.

И опять с подозрением посмотрела на Него. Но Он себя не выдал.

Картина понравилась всем - и учителям Анны, и студентам студии и критикам, которым потом ее показали. В чем была причина - в самой Анне или в ТОМ, что было изображено на холсте? В один голос все говорили, что Анна должна продолжать писать в этом стиле.

Через несколько дней Он снова зашел в мастерскую посмотреть на картину. Поднес руку к холсту и почувствовал, как что-то холодное прикоснулось к пальцам. И начало что-то вытягивать из них. Неужели больше никто ЭТОГО не почувствовал?

Он сказал Анне:

- Мне не нравится эта картина. Может быть, она и безупречна с точки зрения линий, пропорций, контраста и чего там еще. Я не силен в ваших терминах. Но то, что там изображено, плохое. И тебе лучше перестать ЭТО рисовать.

Анна в это время смешивала краски. Услышав, что Он сказал, она швырнула палитру на пол. Подошла и встала перед ним.

Он еще подумал тогда, что она очень красива. (К тому времени она уже вставила силикон в свою плоскую грудь и стала не просто красивой, а как тогда говорили, сексапильной.) Только глаза перестали быть теплыми, как трава под весенним солнцем. Они были прозрачными, как морской лед и холодными, как пустота Вселенной.

- Значит, ты знаешь, что ЭТО, - голос Анны звучал ровно и спокойно. - И ты, действительно, был ТАМ вместе со мной. Что ж, тогда наш разговор будет проще.

- Нам давно пора поговорить, - сказал Он. - Ты вляпалась в какую-то страшную вещь. Ты уверена, что ты знаешь, что делаешь?

- Я уверена. И я предлагаю тебе делать это вместе. Ты сможешь - у тебя один раз уже получилось.

- Получилось что? - спросил Он

- Проникнуть в другой мир. Я уже говорила тебе, что Вселенная устроена не так, как этому учат в школе. Но ты не хотел об этом слушать. Когда я тебя встретила в Москве и увидела, как ты играешь, то мне показалось - ты это знаешь. Но я ошиблась. У тебя была только статуэтка. И ты не знал, что именно она делает. Тебя никогда не интересовали такие вопросы - ты слишком примитивен для этого. И, когда нашлась вторая фигурка, я думала, ты мне больше не нужен. Но я опять ошиблась. Для того, чтобы проникать в другие миры, одних фигур мало. Нужно два вида энергии - мужская и женская. И ты очень подходишь для этого. Твои индейские предки наделили тебя огромным количеством энергии. Конечно, я могла бы поискать и кого-то другого, но зачем? На поиски уйдет время.

Его оскорбило то, что Анна говорит о нем как о вещи. Анна это поняла и поспешила исправить сказанное:

- И я все еще люблю тебя. И не хочу никого видеть рядом с собой, кроме тебя. Хотя там, где начинаются другие миры, любовь кончается. Там это бессмысленно. Но так же бессмысленно ты тратишь свою энергию здесь. Пойми, тебе дали ее не для того, чтобы забивать мячи с тридцати метров. Если ты хочешь делать это со мной, тебе придется бросить свою дурацкую игру.

- Я не могу бросить! - Закричал Он. - Я играю не для себя и не для тебя, хотя когда-то я так думал. Я играю для своей страны. Ты так и не захотела посмотреть, как там живут люди, а они живут не лучше, чем в России. И, когда я тебя встретил, я думал, ты это поймешь, но я ошибся. Это я ошибся, а не ты. И я не брошу играть. Потому, что для многих моих соотечественников нет большей радости в жизни, чем увидеть, как их национальная сборная выигрывает с разгромным счетом у какой-нибудь Венесуэлы! И ради этого я буду выходить на поле столько, сколько смогу.

Анна положила руки ему на плечи и с мольбой сказала:

- Ну, пойми же, это не стоит того, что ты сможешь увидеть! Только там настоящая жизнь - не здесь!

Что-то шевельнулось у Него в душе. На мгновение вспомнился красный мир. Кто знает, вдруг это, действительно, того стоит. И Он сказал:

- Мы просто могли бы подождать. Мне осталось играть еще лет пять. Это совсем немного.

Глупец! Он надеялся играть так долго!

- Нет! - закричала Анна. - Я не хочу ждать! Глупо - ждать! Если ты не согласишься, я все равно использую тебя. Так, как мне это нужно. Но тогда эти миры будут для тебя закрыты. Соглашайся сам, не вынуждай меня делать это!

- Тогда нам лучше разойтись, - сказал Он и вышел из мастерской, хлопнув дверью.

***

Кормежка безнадежно больного была в самом разгаре. Анна аккуратно зачерпывала кашу ложкой и так же аккуратно и нежно всовывала Ему в рот. Ему оставалось только проглатывать. Только и это получалось не всегда удачно - в последнее время пища стала попадать в нос.

Идиотское ощущение! Интересно, портится ли у этих богемных ублюдков аппетит, когда Он начинает поперхиваться своей кашей? Или они уже привыкли к такому зрелищу? И преспокойно уплетают себе дармовое угощение. Сколько денег Анна тратит в год на свое русское гостеприимство? Впрочем, она может себе это позволить - даже пятнадцать лет назад у них было столько денег /им заработанных/, что можно было кормить двадцать таких компаний до конца их жизней.

А сколько потом заработала эта крашенная стерва своей мазней...

Но для кого-то из богемной компании такое зрелище было в новинку. Парочка молоденьких девиц смотрела на это действие во все глаза. Жалели ли они Его? Или им было противно? Он не мог понять - видел их только боковым зрением (удивительно, но, вопреки прогнозам врачей, болезнь пощадила Его глаза). Но самому стало почему-то стыдно своего бессилия. Захотелось провалиться сквозь землю.

Вместе с проклятой стервой с силиконовыми сиськами.

А вот у той второй девицы... О чем это Он?

Наконец, публичное унижение закончилось. Закончилось стаканом молока. С жидкостью у него получалось лучше.

Богема тоже заканчивала обедать. Андрей, отхлебнув вина из стакана, что-то сказал Анне. Все одобрительно закивали и загудели.

Он понял, что Андрей просил Анну спеть.

Голос у нее был так себе, но петь Анна любила. В детстве она училась в музыкальной школе по классу фортепиано, но больше за него не садилась. Предпочитала аккомпанировать себе на гитаре. Но и на ней играла так себе. Но вся богема считала, что это великолепно - аплодировали и восхищались не меньше десяти минут после каждой песни.

В ожидании пения мадам Терникофф веселая компания снова перешла в гостиную.

Анна поставила кресло с Ним в тот же угол и спросила:

- Что ты хочешь услышать, дорогой?

Он пробормотал что-то невнятное. Можно подумать ее интересует Его мнение.

Анна взяла гитару из рук кудрявого Андрея и запела. Ему захотелось заткнуть уши. Он единственный в этой компании не любил ее пения. На Его родине пели лучше.

Больше Он никогда не услышит этих песен. Красивых и свободных, как полет кондора над вершинами Анд.

Пятнадцать лет назад у Него было много таких записей. Но Анна ненавидела песни Его страны и, переезжая сюда, ничего не взяла. И гордость не позволила Ему попросить об этом.

Он знал ту песню, которую пела Анна. Русский романс "Гори, гори, моя звезда".

Очень верный выбор. Только звезда эта уже догорает. Вот уже и пища не попадает в рот...Что ты будешь делать, крашенная стерва, когда Его не станет? Сможешь тогда проникать в свои миры?

***

Выгнать Анну из дома Он не мог. Совесть бы не позволила. Куда бы она пошла, не имея ни работы, ни денег. Может быть, к тому времени у нее и были друзья - и художники, и студенты, но Он не думал, что они помогут ей устроиться в жизни.

Зря Он так думал. Сейчас-то Он знает, что эта стерва вывернулась бы из любой ситуации. Выкинул бы ее тогда из дома вместе с картинами и нефритовыми фигурками и продолжал бы стучать по мячу еще лет пять, как хотел. Потом бы развелся как-нибудь.

Но тогда Он решил поступить благородно. Да и разве мог Он поступить иначе - для этого надо было бы быть другим человеком.

Он перестал разговаривать с Анной. Они спали в разных комнатах.

На Его игре это не отразилось - играл Он по-прежнему великолепно. Прочно входил в основной состав команды. Благодаря Ему, а не этой молодой бразильской звезде, которого все называли новым Пеле, они выиграли у "Барсы" - один из самый сложных в сезоне матчей. И успешно продолжали бороться за престижный европейский кубок.

А из этой молодой звезды так и не вышло нового Пеле. Его карьера закончилась не собранием золотых медалей, а тарелками в собственном ресторане. Долго еще Бразилии ждать своего нового Пеле...

Но за всеми играми и тренировками Он как-то не учел одного - Анна продолжала пользоваться его деньгами и проверять всякие счета и прочее... Он никогда не был меркантильным.

Через пару месяцев такой жизни Он все-таки решил заняться разводом. Он готов был выплатить Анне определенную сумму - пусть ни в чем не нуждается, живет, где хочет и занимается, чем хочет. Но Его не трогает. Для выяснения формальностей Он обратился к своему адвокату. Но опять не учел того, что адвокат у них с Анной один, как у нормальной порядочной семьи. И Анна Его опередила.

Адвокат был в недоумении:

- У вас замечательная семья. По-моему, вы делаете ошибку. У всех бывают размолвки, но не надо сразу же после ссоры подавать на развод. Может быть, лучше обратиться к семейному терапевту?

Он не знал, что Анна наговорила адвокату про их отношения. Но, похоже, она не собиралась разводиться. А какую причину мог назвать Он? Ту, что Его жена каким-то образом разгуливает по чужим мирам и изображает потом их на холстах?

- Кроме того, есть еще одна причина, осложняющая развод, - продолжал адвокат. - Вероятно, вы лучше меня знаете, что ваша жена беременна.

Анна беременна? Этого не могло быть - она никогда этого не хотела и всегда тщательно следила за приемом пилюль. Или все же? Может быть, этим и объяснялось все, что произошло между ними.

Он где-то читал, что у женщин во время беременности с психикой происходят странные вещи.

Он пришел домой и сразу направился в комнату к Анне.

- Почему ты молчала об этом? И, вообще, это правда?

Анна сидела за столом и красила ногти. Не отвлекаясь от процедуры, она сказала:

- Если ты о ребенке - то это правда. А ты вел себя как последняя свинья. Или у вас в *** все себя так ведут? Не разговаривал со мной, не спал. Как бы я тебе сказала?

И Он поверил. Поверил, потому, что очень этого хотел. И ребенка, и того, чтобы все хорошее в их отношениях снова вернулось.

Ему не хватало любви Анны и их бурных ночей. И Он в очередной раз ей поверил. И на радостях простил ей оскорбление своей страны, чего не прощал никому.

Знал бы Он тогда о женских хитростях столько, сколько знает сейчас. Но откуда бы Он это знал - опыта по женской части у Него было гораздо меньше, чем игрового.

На какое-то время их отношения восстановились. Они снова стали спать в одной постели, но сексом уже не занимались - Анна сказала, что во время беременности это строжайше запрещено.

И больше секса в Его жизни не было. Никогда...

Даже свои пассы с фигурками Анна больше не делала. Во всяком случае, в Его присутствии. Но продолжала заниматься живописью.

В это время в их доме и стали появляться деятели от искусства, пьющие коктейли и засиживающиеся за полночь. Ему это не нравилось, но Он молчал - решил, что Анна одумается после рождения ребенка. Да и дома Он бывал не так часто - один матч в неделю всегда был на выезде.

Может быть, Анна и тогда проникала в иные миры, но картин не писала. Или Ему не показывала. А с ее приятелями на эти темы Он не говорил.

А потом было десятое апреля. Первый раз, когда число десять Его подвело.

Десятка всегда была для Него счастливой. Если матчи выпадали на десятое число, Он точно знал, что все пройдет удачно. И на поле выходил только под десятым номером, спортсмены - люди суеверные.

Но это десятое число стало для Него черным.

Накануне Анна сказала, что хочет пойти на стадион. Он удивился, зная, что она этого не любит. И никогда не делала, за исключением того московского матча.

- Но ведь это очень важная игра, правда? - спросила Анна. - И я хочу помочь тебе. На трибуне это получится лучше.

Он согласился. А что в этом такого? Жены и подружки других игроков постоянно сидели на трибунах. Подружку бразильской звезды телекамеры показывали чаще, чем игроков на поле. А Анна, в Его глазах, была ничем не хуже.

А игра тогда была очень важной. Почему Анна выбрала именно этот матч, а не какой-то другой, с обыкновенной испанской командой?

Это был финальный матч европейского кубка. Их клуб принимал "Ювентус".

В раздевалке за полчаса до начала игры у Него возникло какое-то нехорошее предчувствие. А потом скользкий зверь снова всосался своими липкими губами в Его сердце. Он пытался избавиться от зверя, тер грудь, и зацепился обручальным кольцом за футболку.

Он постоянно носил это кольцо, целовал его после забитого мяча, как это делают многие игроки, посвящая свой успех жене. Он делал так даже в период размолвки с Анной. Но в этот момент Ему очень захотелось кольцо снять. И Он его снял.

Зверь, как будто, уполз из груди. А кольцо выпало из Его пальцев и упало на пол. И закатилось куда-то. Он не стал его искать, надо было выходить на поле. Да и куда бы оно делось из раздевалки.

Он решил найти кольцо после матча. И не вернулся в раздевалку никогда.

За несколько минут до перерыва счет был 1:1. Он получил мяч, и до ворот оставалось метров двадцать, но положение было не очень удобным - между Ним и воротами были два защитника "Юве".

Оба потом клялись, что ни в чем не виноваты. И Он знал, что это правда. И еще три года эту ситуацию прокручивали в спортивных передачах, обсуждая, кто из защитников нарушил правила и был ли прав судья, удалив одного из них с поля, и как повлияло это на окончательный счет. Только от этого не легче. Потому, что это были Его последние два шага по полю. И долгая, пронзительная до темноты в глазах, боль в коленях...

Его увезли с поля на операционный стол - все четыре мениска были разворочены. Врачи сказали, что это крайне редкий случай – обычно хоть что-то остается.

Кубок достался "Ювентусу".

Анна сразу же прибежала в больницу. Была испугана. Умела притворятся, стерва! Теперь-то Он это знает...

Потом приходила в больницу ежедневно, ухаживала, была нежной и ласковой. Весь персонал был очарован. Врачи и медсестры наперебой говорили, что у Него прекрасная жена - лучше и быть не может. Неужели они не видели ее глаз - далеких и холодных, пустых, как космическое пространство? И какой бы нежной Анна ни была, глаза ее оставались такими же.

И Он понял, что их любви пришел конец.

В больницу Анна принесла картину - подарок дорогому мужу. Маленькую, размером с тетрадку. И Он сразу понял, ЧТО на ней изображено. Там был чужой мир, но уже тот, которого Он не видел.

Анна сказала, что произошло несчастье. Она так переволновалась из-за Его травмы, что лишилась ребенка. Пусть хоть эта картина немного скрасит печальное известие.

Он тогда ничего не ответил. Анна подумала, что Он расстроен и вышла из палаты, оставив картину на тумбочке.

А что Ему было тогда говорить? Что Он все понял, и эта стерва никогда не была беременна? И что бы это изменило?

Весь персонал восхищался картиной. А Он не вышвырнул ее за окно только потому, что, когда собрался это сделать, почувствовал, что из картины идет энергия, идет легким электрическим током, как от нефритовой фигурки. Он перевернул картину изнанкой кверху, но оставил на тумбочке.

Он провел в больнице полтора месяца, перенес три операции и выехал оттуда на инвалидном кресле. Врачи сказали, что ходить Он будет, но играть - никогда.

***

Аплодисменты и комплименты по поводу пения мадам Терникофф наконец-то закончились. Веселая компания начала оживленно что-то обсуждать. Анна подошла к Нему.

- Дорогой, ты не устал?

Он кивнул головой и изобразил несколько невнятных звуков, что должно было означать - "хочу вечернюю прогулку".

- О, мой романтик желает посмотреть на звезды, - воскликнула Анна. И добавила несколько фраз, обращенных к деятелям от богемы. Он понял, что она предложила своим приятелям пожелать Ему спокойной ночи.

Деятели искусства, уже порядочно набравшиеся коктейлей и не только их, стали поочередно подходить к Нему и говорить положенные в таких случаях слова, из которых Он разбирал только отдельные. Кое-кто потряс Его за неподвижные руки, еще кто-то похлопал по плечу.

И всем им нет до Него никакого дела - они просто лишний раз демонстрируют крашеной стерве свое расположение. И будь вместо Него какая-нибудь болонка, любимая Анной Терникофф, они делали бы тоже самое.

Ну, ничего... Во всяком случае, на сегодня Он уже почти избавлен от их общества.

Он изобразил на лице подобие улыбки, и Анна покатила кресло из гостиной.

Это было традицией - вечером, перед сном, она вывозила кресло на балкон и оставляла Его одного на полчаса. Не совсем одного, конечно, - либо она сама, либо сиделка находились рядом в кабинете (комнате, где Анна занималась просмотром банковских отчетов, счетов и прочей бюджетной деятельностью.) И внизу под балконом прохаживался охранник. Охрана - неотъемлемая принадлежность виллы Анны Терникофф - мало ли кому в голову придет ограбить великую художницу.

На самом деле Он не любил смотреть на звезды. И не любил самих звезд. Потому, что они были свободны, а Он - нет. И еще потому, что звезды были похожи на глаза Анны - такие же далекие, холодные и бездушные.

Но сами эти полчаса Ему нравились - никто не мешал думать о своем. О том, о чем Он только и думал в последние пятнадцать лет.

***

Вместо менисков Ему вставили какую-то синтетическую дрянь, вроде той, которой была увеличена до сексапильных размеров грудь Анны. Но ходить Он почти не мог - суставы не гнулись, и в них сохранялась боль.

Анна возила Его на инвалидной коляске и держала за руку, когда Он пытался ходить. Они спали в одной постели, но и только. У Него не было ни малейшего желания заниматься с женой сексом, и Анна тоже не делала никаких попыток. Но возобновила свои пассы с фигурками. Делала их прямо в спальне в Его присутствии утром и вечером.

Он не мог упрекнуть Анну в плохом к себе отношении. Она была нежна и заботлива, встречалась с врачами, обсуждая Его прогноз, контролировала прием противовоспалительных и обезболивающих средств. Дом был в идеальном порядке. Только свои счета в банке Он не догадался проверить.

По-прежнему, Анна устраивала вечеринки для своих приятелей-художников. Он почти не принимал в них участия - искусство Его не занимало и говорили они своими специфическими терминами, непонятными для Него. Да и настроение было не праздничное.

Сначала к Нему часто приходили члены команды и просто друзья. Но Анна очень ненавязчиво выставляла их из дома под любым предлогом. Кто-то даже жаловался, что при первых словах Анны у него возникает непреодолимое желание бежать куда подальше. (Использовала ли Анна что-то особенное для этого? Или этим отличаются все стервы-жены, ненавидящие приятелей своих мужей?)

Потом Его друзья постепенно исчезли. Так же, как исчезли письма от фанатов и телеграммы с пожеланием здоровья с Его родины. Потом, через пару лет, Он узнал, что Анна просто многое выкидывала. Контролировала не только прием лекарств, но и Его связь с внешним миром. Так что в том, что мир Его забыл, вина не мира, а Анны Терникофф.

И на телефонные звонки Анна предпочитала отвечать сама. Она отговорила Его мать приезжать, хотя та очень хотела повидать сына.

И в доме снова стали появляться картины. Удивительно объемные (учителя Анны и критики восхищались этим объемом, говорили, что Анна нашла новую пропорцию, поэтому появляется такая глубина) и живые. Ему казалось, что Он чувствует ветер и запах чужих миров с этих картин.

Анна не говорила с Ним об этом. Их разговоры стали формальными - о здоровье, о том, что приготовить на обед, о выборах американского президента, о шансах "Барсы" на чемпионский титул в новом сезоне. Но той теплоты, поддержки и взаимопонимания, царивших в их отношениях в первый год совместной жизни, больше не было.

Он не спрашивал Анну о фигурках и чужих мирах. Решил сам узнать что-нибудь. Но, оказалось, что никакой литературы об этом или подобном в доме нет. Или, если есть, то не на испанском. Шесть томов любимого Анной Кастанеды были на русском.

Он хотел приобрести что-то на эту тему или выписать, но даже попросить об этом было некого. Горничная и экономка наотрез отказывались выполнять Его просьбы, ссылаясь на запрет сеньоры Анны. Выйти из дома дальше соседней улицы или водить машину Он еще не мог - суставы разрабатывались очень плохо.

Он просил Анну подключить их персональный компьютер к Интернету, но она категорически была против:

- Что ты, милый! Интернет - это мировая помойка, зачем он нам. И виртуальный мир плохо влияет на мозг. Да и что, тебе делать, что ли, нечего, чтобы сидеть сутками за монитором, как десятилетний пацан!

А Ему, действительно, нечего было делать. Когда Он играл, Он не задумывался, что будет делать, когда закончит свою карьеру. Где-то в далеких планах было возвращение в свою страну и тренерская работа - Он подозревал, что Европа не предложит Ему этого никогда.

Кто же знал, что все случится так, как случилось - и Ему придется заново учиться ходить.

Свободного времени у Него было достаточно, а заполнить его оказалось нечем. Пришлось читать не то, что Он хотел, а то, что попадалось под руку. Анне, похоже, это понравилось, и она стала покупать Ему всякие книги, кроме эзотерических, вплоть до Маркеса и Кортасара. Он не знал, зачем, она это делает. Или для того, чтобы Он читал и меньше внимания обращал на ее художества. Или она думала, что таким образом Он заполнит недостатки образования и ей будет о чем с Ним поговорить. Расставаться с ним Анна явно не собиралась. Но считала недоумком, о чем и сказала тогда, в Мексике.

А кем же, интересно, Он был, если позволил сделать с собой все это!

Вскоре после того, как в доме перестали появляться Его друзья, Анна сказала, что хочет переехать из Испании в маленькую европейскую страну, настолько маленькую, что ее и страной назвать сложно. Она говорила, что воздух там лучше, что они будут жить у моря, о чем она мечтала всю жизнь. Что налоги там меньше. Что там она сможет продавать свои картины.

Он сказал в ответ:

- Если речь идет о том, чтобы уехать из Испании, я бы хотел вернуться в свою страну. В Европе мне больше нечего делать.

Анна возразила:

- Сейчас ты не в состоянии туда ехать. Ты еще не можешь ходить. Скорее всего, понадобится еще одна операция. Такие операции лучше всего делают во Франции и Германии. А что могут в твоей стране, кроме аппендэктомии? А обо мне ты подумал? У меня только-только что-то начало получаться в живописи, а ты хочешь, чтобы я стала домохозяйкой? Понимают ли искусство в твоей дикой стране?

Он долго возражал, защищал свою страну, но Анна была непоколебима. И убедила Его. В конце концов, какая разница, где жить - в Испании, в Германии, в Монако, если Он больше не играет! Да хоть в Японии! Тем более, что с коленями по-прежнему было плохо. И без операции (может быть и не одной) было не обойтись. А кому Он такой нужен на родине? Может быть и национальный герой, но тренеров, сидящих в инвалидной коляске, не бывает. Сначала Он выздоровеет, а потом можно подумать, что делать дальше. Денег для раздумий предостаточно.

Между прочим, уже тогда что-то произошло с Его банковскими счетами. Анна как-то умудрилась перевести часть денег на свое имя.

И они уехали из Испании в маленькую, как блюдце европейскую страну. Потом Ему сделали операцию, и Он стал ходить без посторонней помощи. Но все еще плохо. И ходить было некуда. Ему не нравилась эта страна, где Он никого не знал. Анна быстро завела приятелей, опять же художников, часть их приезжала из соседней Франции. А Он был один. В этой стране все говорили на французском, которого Он не знал. А Анна знала язык прекрасно - изучала его и в школе и в институте. Она знала, куда уехать.

А потом состоялась первая выставка Анны, где Он узнал, что она больше не носит Его фамилию. Она стала Анной Терникофф - изменила в девичьей фамилии пару букв, на европейский манер. После выставки она объяснила Ему, что это псевдоним - так полагается в творческой среде. Он бы понял, если бы окружающие обращались к ней - мадемуазель Терникофф. Деятели искусства часто скрывают свое семейное положение. Но все обращались к Анне - мадам Терникофф. Кто же тогда Он - месье Терникофф, что ли?

А Он и стал месье Терникофф с того времени. Его собственная фамилия перестала кого-либо интересовать.

Он побывал на выставке в день открытия. Анна хоть и пригласила Его, но свою связь с ним не афишировала и никто Ему не мешал делать все, что вздумается. Публичные излияния нежности начались позже, когда Он уже сидел в инвалидном кресле.

Пока почетные гости и все остальные приглашенные что-то говорили, Он ковылял, никем особо не замечаемый, от картины к картине. Их было около сорока. Часть их Он уже видел, но большинство - нет. И все они были об одном. Конечно, изображено на них было разное, но все - чужое. Ни одного теплого знакомого земного места. Только чужие миры. Он не хотел называть их другими. Они были именно чужими.

Он смотрел на картины, а они настороженно смотрели на Него. Светлые и темные, сумеречные и туманные, поразительно глубокие и объемные. Настолько объемные, что временами Ему казалось, туда можно войти, как ... Как входишь во двор из двери своего дома.

Когда он был совсем маленьким, то путал, когда и куда входят и выходят. В доме все было знакомо и привычно. А когда дверь распахивалась, за ней было такое огромное пространство, что в него можно только войти. И Он входил во двор из дома, как в новый мир.

Только тот мир был солнечным и теплым. И своим.

А эти миры были своими для тех, кто жил там. Для струящихся коричневых теней, для странных светящихся шаров, для еще кого-то, кого и назвать нельзя - нет у Него для этого слов.

В каких отношениях, в какой связи находится Анна с этими сущностями? Безобидные они, как мальки в стоячей воде, или похожи на пиявок? Он не знал. Но, когда подносил свою руку к картине, чувствовал, как скользкие губы начинают высасывать что-то из нее.

Перекачивали ли эти картины энергию, как огромные воронки?

И как Анна попадает в эти миры?

Он знал, что Анна ничего не придумала на своих картинах, ни одной детали, ни одного штриха. Она рисовала только то, что видела. Но как и когда попадала она туда?

Он старался вспомнить, что Анна говорила об этом, когда звала Его проникать в чужие миры. Фигурки, энергия... Какую дверь нужно открыть, чтобы войти туда?

Он знал, чем Анна занимается днем, достаточно подробно. Ее день расписан по часам - пробежка, просмотр счетов, мастерская, тренажеры, косметический салон, приемы и вечеринки. Она не могла делать это днем. А ночью они спали.

Из угла зала до Него донеслась знакомая речь. Репортер известной мадридской газеты задал Анне вопрос на испанском, зная, по-видимому, что она им владеет.

Он напряг слух - было довольно шумно. Репортер спрашивал Анну, где она черпает идеи для своих оригинальных произведений. Анна, как культурный человек, ответила тоже на испанском:

- О, это очень просто. Вы знаете, когда мы спим, наш мозг не отдыхает. Он трудится, перерабатывает полученную за день информацию. Решает какие-то проблемы, не решенные днем. А потом выдает результат в виде снов. Я хорошо это знаю, как врач-невропатолог. К сожалению, сны трудно расшифровать. Это пробовали делать многие, начиная с Фрейда, но успеха не добились. Я стою на позициях гуманистической психологии и считаю, что подсознание индивидуально у каждого человека. Поэтому код снов у каждого свой. И, может быть, сны отражают особенности эмоциональной и интеллектуальной сферы человека. В общем, на картинах изображены мои сны.

- Сон - самое лучшее, что есть у человека. Ведь во сне человек может побывать где угодно - в тропических джунглях, во льдах Арктики, на Луне. И я бываю там, где мне нравится. И, я надеюсь, понравится и всем вам.

Все зааплодировали. Другие репортеры стали задавать вопросы, но уже на французском.

Значит, все это только снится? Но слишком уж натуральным был тот красный мир. Значит, это сон, но... не сон. Что-то близкое.

И для этого нужны нефритовые фигурки и Его энергия. Поэтому они спят на одной постели. Батарейка должна быть под рукой. Только энергия, не что-то материальное. Не Он сам. Может быть, и Анна проникает в эти миры не физическим телом? А как-то еще. И, наверное, можно ей помешать делать это. Может быть, не спать самому?

Он ушел с выставки, не дождавшись Анну. Доехал до дома - в то время Он еще мог водить машину. И стал думать.

Не заснуть было трудно. Еще со времен счастливой супружеской жизни у них с Анной был ритуал. Если Он не мог заснуть, а у него бывали такие проблемы после проигранных матчей и незабитых мячей, Анна убаюкивала Его. Клала Его голову себе на руку, а пальцами другой мягко начинала прикасаться к лицу. Он начинал гадать, каким пальцем и куда она прикоснется, путался и проваливался в сон.

Точно так же Анна делала и сейчас, почти каждую ночь. Ему это нравилось, и Он не возражал.

Но этим вечером Он решил попробовать не спать. Лег в постель и стал смотреть, как Анна делает свои пассы с фигурками. Странные движения, больше руками. Одни и те же за все это время.

Анна закончила свои упражнения и спрятала фигурки в сейф. Этот сейф в спальне был специально для них - драгоценности Анны и бумаги хранились в другом, в кабинете. И от того сейфа Он знал шифр.

А шифр от сейфа с фигурками Анна не говорила. И всегда набирала его скрытно, так, чтобы Он ничего не мог понять. Он только знал, что в коде пять цифр. Слышал, как Анна нажимала кнопки пальцем с легким чмокающим плим-плим-плим-плим-плим. Потом закрывала вторую дверцу, замаскированную под стену и вешала сверху картину.

Не свою, а эскиз то ли Мане, то ли Моне - Он их не различал. (Зачем их двое с почти одинаковыми фамилиями? Вполне хватило бы и одного.)

Анна купила этот эскиз еще в Испании на аукционе, заплатив сумму чуть меньше Его месячного заработка в клубе без учета премий за выигрыш. Он не был меркантильным, но чуть с ума не сошел, узнав, что эта мазня столько стоит. Но тогда Он еще любил Анну...

Она легла рядом с ним.

- Ты не спишь, дорогой, - сказала, заметив, что Его глаза открыты.

- Я не хочу спать, - ответил Он.

- Сейчас, я это исправлю..., - Анна протянула руку, собираясь прикоснуться к Его лицу.

- Я не хочу спать, - повторил Он.

- Тебе нужно заснуть, - настойчиво сказала Анна и положила руку Ему на лоб.

Он почувствовал, как из ее руки исходит какая-то сила, которой трудно сопротивляться. И веки начали тяжелеть.

- Я не хочу спать, - упрямо повторил Он, поднимая голову от подушки.

Анна с силой надавила Ему на лоб, стараясь опустить Его голову.

- Ты будешь спать, - прошипела она.

- Нет,- сказал Он и укусил ее за руку. И второй раз в жизни получил по лицу. Но теперь уже не стал теряться и дал сдачи.

Анна этого не ожидала. Она заорала:

- Ах ты, ***ская скотина! - и вцепилась Ему в волосы.

Но преимущество было не на ее стороне. Раньше Он никогда бы не подумал, что может ударить женщину. Но сейчас Он просто скинул ее с кровати и прыгнул следом. Не дав Анне опомниться, сел на нее сверху и прижал к полу. Как будто собирался заниматься любовью. А потом пару раз долбанул ее головой об пол.

Почему он не убил ее тогда? Сидел бы сейчас в тюрьме. Или в сумасшедшем доме, если бы начал рассказывать о чужих мирах...

Во всяком случае, там Ему было бы лучше.

Видимо, Анна не так уж и сильно ударилась головой. Продолжала орать во всю глотку. Пока Он лупил ее по лицу, мстя за ***скую скотину, в спальню вбежали горничная и охранник. Уже тогда в доме появилась охрана. Анна говорила, что боится ограбления.

Охранник не растерялся, схватил напольную керамическую вазу и ударил Его по голове. Не иначе, в прошлом, охранник служил в иностранном легионе. В глазах потемнело, и Он вырубился.

А когда начал приходить в себя, Анна сунула ему в рот какие-то три таблетки, и скоро Он вырубился вторично.

Наутро голова была как в тумане. Он плохо соображал - или из-за удара, или из-за таблеток. Анны не было - Он завтракал один.

Прислуга ничего не говорила о вчерашнем.

Потом пришла Анна с двумя врачами. Они стали задавать какие-то вопросы на французском. Анна переводила. Вопросы были дурацкие. Спрашивали от какой беременности Он родился, не страдали ли Его родители алкоголизмом, эпилепсией и психозом и прочую ерунду. Когда через два часа врачи, наконец, ушли Он спросил Анну, зачем все это.

- Видишь ли, дорогой, - спокойно сказала Анна, - то, что ты делал вчера, требовало какой-то реакции. Не полицию же было вызывать. Я обратилась к психиатрам, расценивая твой вчерашний поступок, как аффективно-моторное возбуждение. Специалисты подтвердили мое мнение, расценив твое состояние как травматическую болезнь. При ней аффективные вспышки - не редкость. Милый мой, ты становишься опасен.

Он прикидывал, ударить ее опять или нет. Решил подождать и сказал:

- Что ты, стерва, им про меня наговорила? У меня никогда не было травм головы.

Анна спокойно посмотрела Ему в глаза своим холодным взглядом, выдержала паузу и сказала:

- Знаешь ли ты, что каждый удар мячом по голове - это микротравма? Этой теме были посвящены многие статьи в неврологических журналах. Сколько раз в своей жизни ты играл головой - ты же это очень любил? И сколько теперь у тебя осталось мозгов, учитывая, что их и так было немного? Любой врач подтвердит диагноз. Ты хочешь, чтоб тебя во всеуслышание объявили сумасшедшим? Я не очень этого хочу, но, в конце концов, мне это выгодно - буду твоей опекуншей, и ты все равно никуда от меня не денешься. А если не хочешь быть сумасшедшим - веди себя хорошо.

Он молчал. Перспектива быть психом Его не радовала. Если об этом узнают на Его родине - это будет национальным позором. Как Он тогда вернется туда? Он все еще не терял надежды вернуться.

- Молчишь? - сказала Анна. - То-то. Будь умницей.

И вышла из комнаты.

***

- Будь умницей, - сказала Анна, оставляя Его одного на балконе.

Звезды мерцали в вышине. Их дом (ее, а не их) был на окраине, как и полагалось престижным домам, и отсветы рекламных огней долетали слабо, позволяя кое-как различать созвездия.

Звезды, висящие по ночам над Его родиной, Он знал. А эти были чужими для Него. Когда Он впервые в Европе увидел ночное небо в тренировочном лагере мелкого испанского клуба, то удивился, не увидев ни одной знакомой звезды. Может быть, Он и знал, что небо Северного и Южного полушария разное, но это не было для Него насущным вопросом, точно так же, как и высота Эвереста. Над ним тогда долго смеялись новые партнеры по команде. И Он возненавидел эти звезды.

Потом, когда они с Анной гуляли по ночам (было такое в Его жизни - нарушал таким образом спортивный режим по причине влюбленности), она называла Ему созвездия и отдельные звезды.

А потом, когда Он уже сидел в инвалидной коляске и читал все, что попадалось под руку, вплоть до энциклопедий, Он узнал названия всех созвездий и всех ярких звезд. Вон там, например, торчит летний треугольник - Вега, Денеб и Альтаир. И что с того? Вычитал Он в своих энциклопедиях, как выбраться отсюда?

Но так и не полюбил эти звезды. Они остались для Него чужими, как миры на картинах Анны Терникофф.

Анна ушла к своей богеме. Но это ненадолго. Скоро Она пойдет спать. Уложит Его и через часик-полтора сама ляжет. Она никогда не ложится позже часа ночи - соблюдает свой режим. Ведь сон - самое лучшее, что есть у человека.

И все ее приятели постоянно повторяют эту фразу. Хоть и не соблюдают никакого режима - их не зовут чужие миры. Даже, когда она уйдет спать, часть богемы останется пить коктейли и тискать друг друга до утра. Анна это разрешала. Те, кто оставались, вели себя тихо, да и спальня была далеко от гостиной. Почему Анна так делала, Он тоже не знал. Русское гостеприимство?

Он смотрел на звезды и думал. Он давно понял, что если нельзя ничего сделать с собой и с Анной, то можно разрушить третий компонент в их страшной связке - зеленые фигурки. Разбить их к чертовой матери. Только как их достать - все пятнадцать лет Он не видел их ближе, чем в нескольких метрах. Да и то - в руках у Анны. А потом они исчезали в сейфе, который Анна никогда - плим-плим-плим-плим-плим - не забывала закрыть.

***

Во время борьбы с Анной Он опять повредил свои колени. И вернулась боль, почти ушедшая после последней операции. Он почувствовал ее на следующий день во время визита психиатров. Нудную, грызущую постоянную боль. Он решил пока потерпеть и выпил пару таблеток обезболивающего.

На следующий день пришли вести с родины. Его еще помнили там, где горы желтые и бархатные, как шерсть пумы. Его еще помнили в том клубе, где Он играл три года в начале своей спортивной карьеры (два года подряд они выигрывали кубок страны) и откуда уехал в Европу.

Вести пришли в виде телефонного звонка от менеджера клуба:

- Добрый день, сеньор ***.

Он вдруг осознал, что за последние несколько месяцев слышал свою фамилию только от врачей и персонала больниц и вот, сейчас.

- Вас очень сложно было разыскать. Ваш адрес не знают даже в ...

Менеджер назвал тот испанский клуб, где так трагически закончилась Его карьера.

- Я узнал номер вашего телефона только у вашей сестры. Что с вами произошло? В стране ходят самые разные слухи, но точно никто ничего не знает. Еще, когда вы были в больнице в Испании, ваша жена говорила, что вы отказываетесь давать интервью.

"Интересно, - подумал Он, - она отказывала, а я ничего об этом не знал. "

- Как вы себя чувствуете? Собираетесь ли играть дальше?

Он коротко объяснил, что на Его спортивной карьере поставлен крест. Тогда Он еще точно не определил для себя, КЕМ поставлен этот крест. Догадывался, но гнал от себя эту мысль - не мог поверить, что любящая жена могла ЭТО сделать. В конце концов, иногда на поле происходят такие нелепые случаи.

- Мне очень жаль, - сказал менеджер. - Надеюсь, что сейчас вы чувствуете себя неплохо.

Он согласился с этим, хотя боль продолжала грызть колени.

- Мы хотели бы предложить вам место второго тренера в нашем клубе. Я думаю, у вас получится. Для нас это будет большой честью. Ну а потом... Конечно, вы заслуживаете лучшего. И я надеюсь когда-нибудь увидеть вас главным тренером национальной сборной.

Он обещал подумать и перезвонить через пару дней. Но на самом деле все уже решил. Он уедет отсюда, из этой глупой, маленькой как блюдце, страны, живущей только за счет игорного бизнеса. Теперь у него будет, чем заняться. И Анне Терникофф не удастся сделать из Него батарейку.

Удивительно, как вообще прошел этот звонок. Анна контролировала все звонки Его и Ему. И когда Он разговаривал, знал, что Анна все слышит, подняв трубку на параллельном аппарате. Поэтому все Его разговоры были короткими. Да и говорить было особо не с кем - звонили только родственники.

Но сегодня в нужное время Анны дома не оказалось - была занята выставкой до вечера, а Он оказался у телефона и сам снял трубку. Обычно это делала горничная или управляющий. И, кто знает, как бы они поступили в этом случае. Давала ли Анна им указания на такой случай?

А этот звонок был большой удачей. Самой большой за последние месяцы Его жизни. Пусть эта стерва со своей богемой остается здесь, а Он уедет. И будет свободен.

Пока Он мечтал, горничная принесла газеты. Часть из них была на испанском - для Него. Он стал их просматривать - тогда новости Его еще интересовали. В некоторых газетах упоминалась выставка мадам Терникофф. Отзывы были исключительно восторженными - Анну называли родоначальницей нового направления в живописи, талантливой художницей и молодой надеждой. Хороша молодая - ей уже тридцать один - всего на два года младше Его. Хотя выглядит на двадцать два - этого у нее не отнимешь. Почему? Обычные женские хитрости? Или...

Потом на глаза Ему попалась маленькая заметка - "Студент покончил с собой после возвращения с выставки".

"Анри Гарнье, двадцатилетний студент философского факультета Льежского университета, повесился вчера в номере мотеля "Зеленый приют". Утром он посетил выставку молодой талантливой русской художницы Анны Терникофф и сразу, по возвращении в мотель, заперся в номере. Вечером, обеспокоенные его отсутствием и подозрительной тишиной в номере, друзья подняли тревогу. Полиция, взломав дверь, обнаружила Гарнье висящим в петле и предсмертную записку: "Эти картины ужасны. Теперь я не смогу жить в этом мире. " Что самоубийца хотел этим сказать - не ясно. По словам родственников, Гарнье отличался крайней впечатлительностью, страдал маниакальной депрессией и увлекался восточной философией. "

Он отложил газету.

Ну, вот... Кто-то еще, кроме Него, заметил, что картины мадам Терникофф не совсем обычные. Первая жертва. И, наверное, не последняя. Почему остальные не хотят ЭТОГО видеть? Ну посмотрите внимательно на эти чужие миры.. Кто-нибудь... Пожалуйста!

Ничего, Он и так проживет. Вот только колени болят все больше и больше...

***

Что же произойдет, если разбить эти дурацкие фигурки? Что они такое - ворота в чужие миры, дополнительный источник энергии или что? А если вообще ничего не произойдет?

Он думал, скользя равнодушным взглядом по звездному небу.

Как достать эти проклятые статуэтки?

В те редкие минуты, когда Его оставляли в спальне одного, Он пробовал подобрать заветные пять цифр. Особенно, в первые годы, когда болезнь еще не подобралась к рукам. Потом это уже почти не получалось - поднять руки выше плеча Он не мог. Но о шифре продолжал думать.

По всем законам полагалось бы, чтобы эти цифры преследовали Его во сне - Он помнил, что сказала Анна на первой выставке о снах. Но сны Ему не снились уже четырнадцать лет. Ложась спать, Он просто проваливался в темноту. И оставался там до утра. Только темнота и ничего больше. Даже самых отрывочных, незначительных видений.

Нужно ли это Анне, чтобы без помех лазить по чужим мирам? И сосать Его энергию?

Его полчаса одиночества закончились - Анна появилась на балконе. Спросила:

- Ты не замерз, дорогой? Вечера прохладные...

Замерз? Эта стерва прекрасно знает, как бывший невропатолог, что Он может замерзнуть только определенными, оставленными Ему болезнью, частями тела. Лицом, например. Но, ведь, на улице двадцать градусов тепла. А ногам давно все равно на чем они стоят - на льду или на раскаленном песке. Какое уж там - замерз...

- Я принесла тебе лекарства на ночь, - Анна поправила на Нем плед и заботливо засунула Ему в рот десять таблеток - одну за другой. Дала запить.

Он знал, что среди этих таблеток есть снотворные - люминал, валиум или что там. Он не разбирался в этом. Может быть, из-за снотворных Он и не видел снов. Или они были не для этого? Просто помогали быстро засыпать и не думать о фигурках?

Или ей безразличны Его мысли?

В первые годы болезни Анна еще спрашивала Его мнение о прочитанных книгах, о своих нарядах и приятелях. Но потом ее интересовало только удобно ли Ему в кресле, хорошо ли Он себя чувствует и хочет ли спать. Мнение по поводу исполненной песни, политики и т.д. спрашивалось исключительно в присутствии богемы.

Считает ли она Его выжившим из ума идиотом, одурманенным к тому же транквилизаторами и снотворными? И почему все эти препараты, в отличие от алкоголя, не портят энергию?

***

В тот день, кроме звонка, произошло еще одно интересное событие. Вернее, случилось оно уже ночью. Ему приснился сон. Тогда Он еще не знал, что этот сон будет последним за все-сколько-там-за-четырнадцать-лет-ночей.

Ему приснилась мать. Но сказать приснилась - значит, ничего не сказать. В обычных Его снах (кроме того, с красным миром) были разные детали, по которым потом легко было догадаться, что это сон - преобладание какого-то одного цвета, размытость или просто хаотическое перескакивание из одного сюжета в другой.

Но этот сон был очень натуральным. Как будто мать, действительно, пришла к нему и встала рядом. Она выглядела так же, как и в жизни. Только лицо было очень серьезным. Мать сказала:

- Ты все-таки сделал то, о чем я тебя предупреждала. И получил то, что получил.

Он понял, о чем говорит мать. Хотел что-то спросить, но она перебила:

- Не говори ничего - нет времени. У меня мало сил, чтобы удерживать ее и отвечать на твои вопросы. Не пей снотворных - иначе мы не сможем прийти к тебе. Звони Марии - она все знает и сможет тебе помочь. Но, если можешь, уезжай отсюда немедленно. Анна пойдет на все, чтобы...

Мать не договорила. Исчезла. А Он оказался в чужом мире. Второй раз в жизни. Этот мир отличался от красного. Он был довольно светлым, но откуда шел свет - различить было невозможно. Вокруг все было затянуто плотным желтым туманом. Впереди просвечивали неясные очертания то ли растений, то ли строений. Чувствовалось, что воздух здесь очень густой, его, наверное, можно было пить. Пить... Он вдруг понял, что не дышит. А если дышит, то не этим воздухом. Не воздухом чужого мира. Он должен был бы совсем не так чувствоваться...

Его размышлению о воздухе помешали светящиеся зеленоватые шары, собирающиеся вокруг Него. Явно недружелюбные. Круг начал сужаться. Ему захотелось вынырнуть из этого мира, из враждебных шаров, как из омута. Он подпрыгнул и проснулся.

Одновременно проснулась и Анна. И мгновенно вскочила на Него, усевшись Ему на живот и крепко сжав голенями Его бедра. И стиснула Его горло руками.

- Что это было? - закричала Она. Глаза светились холодным безжизненным зеленым светом, как ... Как существа из чужого мира.

Три секунды Он решал, что сделать - вырваться от нее и уйти или избить до потери сознания. Выбрал третье - прикинулся дурачком:

- О чем это ты, дорогая? Я не понимаю...

- Врешь! - завизжала Анна, - Я сейчас придушу тебя, ***ская скотина. Ты прекрасно все понимаешь.

Он решил быть дураком до конца. Придушить Его Анна не могла - кто же выкидывает работающую батарейку, когда магазин электротоваров закрыт навечно, а другой неизвестно где.

- Я не понимаю, - повторил Он и сжал ее руки своими, глядя ей в глаза.

Анна отвела взгляд и слезла с Него. Долго сидела молча, разминая кисти. Тогда у Него еще была сила в руках.

Потом сказала, почти просящим тоном:

- Что тебе снилось сейчас?

- Ничего, - сказал Он. - Мне уже давно ничего не снится. А что?

- Ничего, - сказала теперь уже Анна. - Но если ты меня обманул... Давай спать дальше.

И положила свою руку Ему на лоб. И Он провалился в темноту.

Весь день Он думал о том, что Ему приснилось. Чужой мир не был сном - он был настоящим. Он вспомнил про воздух этого мира. Дышал Он или все же не дышал им? И, если не дышал, то как тогда все это происходило? Или Он был там не физическим телом? А каким?

Опять вопросы, на которые нет ответа. Или Он не знает, где найти этот ответ. А мать? Она снилась Ему или ... Или действительно приходила?

Он решил позвонить матери. Анны опять не было дома - выставка отнимала у нее много времени.

Вопреки Его ожиданиям, мать ничего не прояснила. Говорила о своих делах, о своем муже (она вышла замуж второй раз года через четыре после приезда в Европу), о латиноамериканских родственниках. В конце разговора Он спросил:

- Мама, ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Мать ответила:

- Обязательно позвони Марии - она тебя очень любит и ждет твоих звонков. А ты радуешь ее так редко.

- И это все? - сказал Он.

Мать помолчала и добавила:

- Береги себя. Будь осторожен - ты, наверное, все еще плохо ходишь после операции. А какие-нибудь лекарства ты пьешь?

- Только обезболивающие и противовоспалительные. И еще что-то, что хорошо влияет на сосуды.

- Я надеюсь, что другие лекарства тебе не понадобятся.

Они еще поговорили о чем-то, и Он положил трубку. Ничего значительного, что могло бы помочь, мать, по Его мнению, не сказала. И Он решил, что сон был просто сном.

Еще несколько дней Он был относительно свободен. Анна почти не появлялась дома, и он мог делать все, что угодно. Между прочим, она довольно выгодно продала часть своих картин - заработала в общей сложности сумму, равную его двухмесячному клубному заработку. Пять картин приобрели известные музеи, остальные - просто любители необычной живописи.

А Он не мог полноценно воспользоваться своей свободой. Колени болели все больше - ходить стало совсем трудно. Водить машину - тоже. Поэтому для решения своих проблем Он пользовался телефоном. Позвонил в свою страну менеджеру родного клуба и дал согласие. Потом в Испанию своим друзьям и заручился их поддержкой. Он собирался решить несколько юридических вопросов, а для этого нужны были испаноговорящие специалисты. И лететь в свою страну проще было через Испанию. Только Марии Он не позвонил. Думал, что это успеется.

Кто же мог подумать, что Анна в свое отсутствие просто записывала все Его разговоры на магнитофон. Мать каким - то образом догадалась, поэтому и говорила так туманно. А Он оказался последним идиотом... Даже Марии не захотел позвонить...

***

Еще один день прошел. Анна с сиделкой совершили Его вечерний туалет. Иногда Ему доставляло удовольствие смотреть, как Анна возится с Его грязными подгузниками - хоть таким образом Он мог отомстить. Пусть возится в дерьме за то, что превратила Его жизнь в то же самое.

Потом Анна уложила Его в постель и еще на какое-то время ушла к гостям - с кем-то попрощаться, кого-то устроить на ночь. Потом необходимо дать распоряжения двоим охранникам - на крайний случай.

Но вернулась быстро - Он не успел еще заснуть.

Стала делать свои пассы с фигурками. Он лежал и наблюдал за ней. Как фигурки в ее рукам быстро мелькают в воздухе. Как быстро, легко и уверенно она делает свои движения.

Она все еще красива, подтянута. И выглядит в свои сорок пять на тридцать. Без всяких пластических операций. Интересно, задумывались ли когда-нибудь те, с кем она спит, за счет кого она так выглядит?

Он помнил, как в начале их знакомства, Анна говорила, что женщина дает энергию мужчине. Два последних года Его спортивной карьеры это вполне подтверждали.

Но пятнадцать лет Его инвалидной карьеры говорили о другом. Он заметил, как быстро стареют те, кто окружал Анну, особенно те, с кем она спала. И не было никого, кто провел бы с ней эти пятнадцать лет неизменно. Круг ее друзей - художников, критиков, актеров, певцов и прочих деятелей от богемы постоянно менялся. Одни появлялись, другие пропадали. И, если те, кто пропал из гостиной Анны Терникофф, потом появлялись на экране телевизора или на фотографиях в журналах, то выглядели они уже по-другому. Лет на десять старше своего возраста.

Да что далеко ходить - взять того же бизнесмена-французика, с которым эта стерва путается в последнее время. Год назад, когда он впервые появился в гостиной, на его щеках был румянец и голос его гремел на весь холл. А сейчас он кашляет и говорит тихо. Румянец, правда, остается. Склеротический.

Только ли ей самой нужна эта энергия? Или она нужна чужим мирам?

До конца ее пассов оставалось пять минут. Он уже начал дремать, когда зазвонил телефон. Трубку взяла горничная где-то в глубине дома - Анна никогда не прерывала своих пассов до их завершения. Сейчас горничная скажет пару фраз и положит трубку - все знают, что в это время Анна Терникофф уже спит. И никогда не нарушает своих привычек, ведь сон - самое лучше, что есть у человека. А кто этого не знает - может и перезвонить утром. Но горничная не положила трубку, а, наоборот, пришла в спальню и стала что-то объяснять.

И, впервые за много лет, Анна прервала свои пассы, поставила фигурки на маленький столик (и всего- то до них три шага, но Ему и этих шагов не сделать) и, ругаясь по-русски и по-испански, подняла трубку на аппарате, стоящем в спальне. А потом протянула трубку к Его уху:

- Чтоб это было последний раз. Твои чертовы родственники могли бы и знать, что ты в это время спишь. Я делаю исключение только потому, что твоя мать умерла. Но у тебя всего две минуты.

Мать умерла? Из-за этого известия Он не заметил, что Анна ведет себя не так, как обычно - ругается в присутствии посторонних - горничная все еще стояла в дверях. Никогда еще Анна Терникофф не выходила из себя. И, наверное, из-за этого сама держала трубку у Его лица. А могла бы доверить это горничной и закончить свои пассы.

Звонила Мария:

- Здравствуй...

И назвала Его имя. Теперь только родственники и звали Его по имени. Анна потеряла Его имя давным-давно, называя дорогим, милым и прочими, ни к чему не обязывающими обращениями. Приятели Анны обращались к Нему еще проще - дружище, дорогой друг. И только от родственников Он слышал свое имя. А, значит, в последний раз Его назвали по имени шесть месяцев назад, на Рождество, когда звонила опять же Мария.

- Слушай меня очень внимательно. С матерью все в порядке. Но я не могла найти другого повода для этого звонка. Иначе Анна просто кинула бы трубку. Ты можешь внимательно смотреть на нее, когда она будет ставить фигурки в сейф и набирать шифр? Смотреть не отрываясь? Ничего не спрашивай, ответь только да или нет.

Откуда Мария знает про фигурки? Ну, положим, про одну фигурку, бывшую когда-то собственностью Его семьи, она знает. Но про другую? Он никогда никому не говорил, ЧТО нашла Анна в древнем городе майя. И откуда Мария знает про сейф?

Ему так хотелось задать Марии хоть один подобный вопрос, но Он сдержался. И выдохнул только короткое:

- Да.

Уж что-что, а понаблюдать за тем, как Анна закрывает фигурки в сейф было в Его силах. Пятнадцать лет Он только это и делал. А зачем это Марии?

- Хорошо, - сказала Мария, - Есть еще одна вещь, потруднее. Попробуй заснуть позже нее. Обмани, притворись, сделай все, что угодно, но засни только после того, как заснет она. Тогда я смогу к тебе прийти. Я надеюсь, у тебя осталась хоть капля здравого смысла, чтобы не сомневаться нужно это делать или нет. Других шансов может не быть.

И в трубке раздались короткие гудки - за океаном, через много тысяч километров отсюда, Мария положила трубку.

Анна вернула телефон на место - на столик, где зеленым светом отливали фигурки. Но брать их не торопилась. Спросила:

- Что говорила твоя сестра?

- О матери, - сказал Он, думая о том, что на этот раз Анне ничего не удалось подслушать, и она вынуждена добывать информацию у Него. А ведь всегда подслушивала, не скрываясь, ничего потом не спрашивая, даже для вида.

- Соболезную, - сказала Анна, пытаясь подобрать соответствующий случаю тон. Но не получалось - Его мать она почему-то ненавидела. Хотя и видела ее всего один раз в жизни - на своей с Ним свадьбе. И настолько не хотела больше ее видеть, что всячески препятствовала ее приезду. Из-за Анны и Он не видел свою мать семнадцать лет - только изредка говорил по телефону.

- Да, это печально, - произнес Он. И заметил, что получилось очень гладко. Не скандировано. Добавил:

- Как бы там ни было - надо спать. Сон - это...

- ...самая приятная вещь, которая есть у человека, - автоматически закончила Анна любимую фразу. Удивленно посмотрела на Него - Он-то эту фразу никогда не повторял, хоть и слышал ее бессчетное количество раз и от самой Анны и от ее приятелей.

Странно, чего это Он разговорился сегодня? За несколько минут сказал больше, чем обычно произносил за день. Но ведь и говорить приятно: слова вытекают из глотки, как будто смазанные маслом, а не застревают сухой коркой. Куда делась скандированность из речи? А стерва этого не заметила - слишком разозлилась.

И наслаждаясь тем, как это произносится, Он сказал:

- Спокойной ночи, дорогая.

И закрыл глаза.

Анна уже забыла, когда Он в последний раз желал ей спокойной ночи. Из их отношений такая формальность исчезла давно, наверное, со времени начала Его болезни. И, то ли настолько была этим удивлена, то ли все еще не могла успокоиться после звонка, но опять сделала то, чего не делала никогда. Она так и не закончила свои пассы. Отвернулась от Него, взяла фигурки со столика и пошла к сейфу.

Он открыл глаза, чуть повернул голову и уставился ей в спину. Анна сняла эскиз то ли Мане, то ли Моне и открывала дверь-стену.

Чувствует ли она Его взгляд? Эта крашенная стерва все может... Или... Или сегодня происходит что-то странное....

Знакомое плим-плим-плим-плим-плим. Палец стервы прикасается к кнопкам.

Анна открыла вторую дверцу, поставила фигурки. Постояла зачем-то. Закрыла дверцу и набрала шифр.

Он смотрел, как и было велено, не отрываясь. Даже почти не моргая.

Интересно, зачем это нужно?

Анна закончила манипуляции с сейфом и повернулась к кровати. Он прикинулся спящим. Слышал, как она подошла, откинула одеяло и легла рядом.

Сейчас обязательно посмотрит на Него. Заметит, что Он не спит или нет?

Анна не заметила. Поворочалась чуть-чуть и затихла.

Через сколько времени она заснет? Быстро она это делает или медленно? Ведь Он не знает - всегда засыпал раньше. А если и теперь заснет?

Веки начали тяжелеть - в сон тянуло невыносимо. Анна лежала тихо, дышала ровно. Но как определить, заснула она или еще нет? А Ему хотелось спать все сильнее - снотворные действовали.

Что делать? И пошевелиться остатками мышц нельзя - стерва заметит.

Ища выход из положения, Он водил языком по небу - была у Него с детства такая привычка - вроде бы, так было легче думать. Потом стал водить языком по зубам. Хотелось спать. Но идея пришла в голову через сон. Он прикусил зубами щеку. Со всей силы. Рот наполнился ржавым привкусом - потекла кровь. Но на какое-то время боль заставила вынырнуть из дремоты.

Сколько времени уже прошло?

У Него было хорошее чувство времени. Давно, в прошлой жизни, когда Он еще бегал по зеленому газону стадиона, Он почти точно знал, сколько времени осталось до конца тайма. И, потом, уже в этой жизни, сидя в инвалидном кресле, угадывал, какой час, через какое время Анна увезет Его из гостиной от богемной компании, когда запихает в рот таблетки.

Но теперь это чувство сбилось.

Ну и пусть. Вот дыхание, например, не сбилось.

Он дышал очень ровно. И Анна рядом дышала ровно. Он слушал ее дыхание и, вдруг, понял, что спящий человек должен дышать не так. Медленнее. Значит, Анна еще не заснула.

Почему она не спит? Или все эти годы она уходила в сон по дороге, проложенной Им? Его люминалом? И как теперь проложить эту дорогу, не идя по ней самому?

В голову пришла странная идея. Даже не идея, а точное знание того, что нужно делать.

Он начал дышать в такт ее дыханию. Свой вдох в - ее вдох, пауза - в паузу, выдох - в выдох. Тихо, спокойно, ненавязчиво. Дышал так минут семь, постоянно прикусывая щеку - спать хотелось нестерпимо. Потом стал дышать медленнее, постепенно удлиняя вдох и выдох на доли секунды, все больше приближаясь к дыханию спящего человека. Появилось чувство, что Он сливается с Анной. Очень неприятное чувство.

Анна чуть шевельнулась.

Заметила что-то?

Снова затихла. Неприятное чувство нарастало. Много лет назад Он по-настоящему сливался с ней. В те мгновения, когда они занимались любовью. Сливался так, что останавливалось дыхание, и Он не мог различить где кончается Он и начинается она. Но тогда это было с любимой женщиной. С теплым живым человеком.

А сейчас Он сливался с чем-то чужим, бездушным, липким как паутина. С чем-то, что просто засасывало Его, как макаронину из супа. Он понял, что еще чуть-чуть - и Его затянет навсегда. Но продолжал дышать в такт ее дыханию. Не просто в такт, а как бы вести ее за собой. Еще чуть-чуть - и она будет спать. Если Он к этому времени не захлебнется в паутине.

Внезапно появилось ощущение еще чьего-то присутствия. Кого-то близкого и родного. Живого. Паутина порвалась, и Он погрузился в сон.

***

Выставка закончилась. По этому поводу в доме была вечеринка - Анна пригласила кучу приятелей-от-богемы и несколько своих соотечественников, проматывающих состояние в казино этой маленькой страны. Между прочим, двое из них вернулись в Россию с картинами Анны. Через два года один, повесивший приобретенную картину у себя на даче, умер там же от разрыва сердца. Двенадцатилетний сын его стал наркоманом. Второй покупатель - владелец банка средних размеров, повесил картину в своем рабочем кабинете. Банк разорился через те же два года. Имело ли это какое-то отношение к картинам? Подобные вещи часто происходят в мире. Он узнал об этом от самой Анны - в первые годы она любила рассказывать Ему о своих друзьях. Причем сопереживала свалившимся на них несчастьям. Внешне. Он знал, что на самом деле ей это безразлично.

На той вечеринке Он скучал. Говорить было не с кем и не о чем. Он выпил парочку легких коктейлей и сидел в уголке, наблюдая за богемой. Радовался тому, что видит это безобразие последний раз. После телефонных звонков в Нем жила уверенная надежда на скорое возвращение в родную страну.

Он раздумывал не выпить ли чего-нибудь покрепче - надеялся алкоголем снять нудную боль в коленях (таблетки плохо помогали), когда Анна пригласила Его танцевать. И, наконец-то, заметила, что Он хромает. До того у нее не было времени обратить на Него внимание.

Танца не получилось - Анна увела Его из гостиной и стала осматривать колени. Потом сказала, что суставы опухли (как будто Он не знал этого без нее!) и, похоже, в суставной сумке скопилась жидкость. И стала настаивать на визите к врачу.

На следующий день врач долго рассматривал рентгеновские снимки Его суставов. Потом привел еще двоих врачей и стал что-то обсуждать с ними и с Анной, изредка обращаясь к Нему. Поскольку говорили все на французском, Он ничего не понимал. На все вопросы Анна отвечала только:

- Обсудим дома.

А когда они вернулись домой, сразу повела Его в мастерскую. В этом доме Он еще не был в ее мастерской. Когда они жили в Испании, он изредка заходил к ней, когда она рисовала - не свои картины, а просто то, что задавали в студии. Но здесь, в маленькой, как кофейная чашка, стране, Анна рисовала только чужие миры. И не стремилась показывать Ему, как она это делает. И не звала в мастерскую посмотреть уже готовые полотна, хотя ее приятели-художники бывали там частенько. А Он - никогда. Даже, уходя из дома, Анна закрывала эту большую комнату на ключ.

Теперь она привела Его туда. Он осмотрелся. Комната была просторной, с большими окнами, полузакрытыми светлыми портьерами. На полу, у противоположных стен стояли две готовые картины, накрытые холстами. Еще одна, неоконченная, стояла на мольберте. Перед мольбертом была высокая табуретка, на которой иногда сидела Анна, водя кистью по холсту. Несколько стульев стояло у стен и еще один посередине комнаты. В беспорядке, как и полагается в подобном месте, лежали краски, кисти и прочие предметы, необходимые для живописи, которых Он не знал.

Анна закрыла дверь на ключ и усадила Его на стул, находящийся посередине мастерской. Потом подошла к стоящим у стен картинам и сняла покрывающие их холсты. Он с интересом наблюдал за ней, разгадывая, зачем Анна это делает.

Дурак! Сидел и думал, вместо того, чтобы хромать куда подальше. Права была Мария - Он не отличался большим умом...

На левой картине был изображен желтый туманный мир. Тот самый, куда Он попал из сна с матерью. На правой картине был темный мир, с фосфоресцирующими змееподобными сущностями, парящими над синим морем. Море было написано так естественно, что, казалось, волны движутся прямо на Него и сейчас перельются через раму.

И, вместе с волнами, лились на Него какие-то жгучие струи, пронизывающие тело насквозь. Он хотел встать, но не смог - струи держали Его как веревки.

Анна подошла к Нему. На доли секунды показалось, что она хочет Его ударить. Но она просто села напротив. Села на пол, поджав под себя ноги.

- Поговорим? - сказала Анна, глядя Ему в глаза своим зелеными холодными глазами. И, хоть смотрела на Него снизу вверх, но смотрела с нескрываемым превосходством.

- О чем? - спросил Он.

- О тебе, - произнесла Анна. - Расскажи мне, куда это ты собрался с таким плохим здоровьем?

Он не стал спрашивать, откуда она все знает - уже догадался кое о чем. Буркнул только:

- Не такое уж оно и плохое.

- Как сказать... Врачи утверждают, и я это подтверждаю, как бывший невропатолог, что твои коленные суставы никуда не годятся.

- И что мне теперь делать?

- Если хочешь ходить - придется что-то делать. Иначе артроз будет прогрессировать и суставов не станет. Кости срастутся. Необходима новая операция. И чем быстрее, тем лучше. Видишь, как я о тебе забочусь. А ты собрался меня покинуть.

- А что мне здесь делать? - Он снова попытался встать, но струи держали крепко. - Кто я здесь? Я даже не понимаю, о чем говорят вокруг.

- Сам виноват, - усмехнулась Анна. - Мог бы давно выучить язык. Впрочем, у тебя еще будет на это время. Тебе придется жить здесь долго. Очень долго.

- Нет! - закричал Он. - Я уеду! Я тебе не нужен. Ты получила все, о чем мечтала - живопись, друзей, связи, деньги. И чужие миры. Зачем тебе я? Ты и фамилию мою больше не носишь.

- Во-первых, - холодно сказала Анна и взгляд ее стал еще более пустым и далеким, - ты мне нужен. Я уже говорила тебе почему. И я тебя никуда и никогда не отпущу. Во-вторых, на черта мне твоя фамилия. Ее только спортивные обозреватели и знают. А я - русская, и фамилию буду носить русскую. А то еще кто-нибудь подумает, что я - латиноамериканка. И назовет человеком третьего сорта.

Встать Он не мог. Но плюнуть ей в лицо - вполне. Что и сделал.

Анна молча вытерла плевок. А потом так же молча ударила Его ребром ладони по шее. У Него потемнело в глазах. А Анна вышла из мастерской и закрыла дверь снаружи на ключ.

Он остался один с двумя картинами. Подумал: "Нечестный счет - двое на одного. " Струи продолжали держать - даже пальцем нельзя было пошевелить. Но и не утомляли. Не отнимали энергию и не давали ее. Просто держали.

Времени на то, чтобы обдумать собственное положение было предостаточно. Он только и мог, что думать.

***

Он провалился в сон. Но как-то странно. Знал, что засыпает. Как будто шел по длинному темному коридору и вышел куда-то. Или вошел? И туда же вошла Мария.

Последний раз Он видел ее в другой жизни, шестнадцать лет назад, когда национальная сборная его страны играла с эквадорской сборной. В том матче с его подач были забиты два мяча. Которые принесли победу. После матча к нему подошла Мария и два ее сына-подростка. Племянники, разинув рот, смотрели на знаменитого дядю.

А сейчас они сами могли бы играть. Но не играют. Никто в Его семье больше не будет играть. Пусть будут врачи, адвокаты, инженеры, но не спортсмены. Не стоит это того. И кто сейчас играет в его стране и как играет, Он не знает. И никогда не интересовался. Зачем травить душу...

А Мария выглядела хорошо. Мало изменилась за шестнадцать лет.

- Пожалуйста, не думай, - сказала Мария. - Перестань думать, это сбивает. И мешает удерживаться в сне.

- Расскажи мне, - начал Он, но Мария быстро перебила:

- Я расскажу все потом. Если ты все сделаешь правильно, то у нас будет море времени для разговоров. А я надеюсь, что ты сможешь это сделать. Твои руки - они еще на что-то годятся?

- Чуть-чуть.

- Я надеюсь, у тебя хватит сил это сделать. Ты ведь никогда не сдавался. Раньше, когда я тебя знала. Шифр от сейфа - 18768. Разбей фигурки.

Мария исчезла. Он снова погрузился в темноту. Обычный глубокий сон. Без всяких чужих миров.

***

Анна появилась в мастерской только утром. Первым делом повернула картины к стене. Жгучие струи исчезли, но встать было нельзя - тело затекло настолько, что ноги не двигались.

Анна подошла к Нему, обняла и стала гладить по голове.

- Ты ведь не бросишь меня? - заговорила она тихим нежным голосом. - Я не смогу без тебя жить...

Он понял, что Анна боится. Боится остаться без Него и без чужих миров. С тех пор, как Анна начала регулярно писать свои картины, они еще не проводили ночи порознь. И эта ночь ее напугала. Может быть, Анна пробовала проникнуть в чужой мир без помощи Его энергии и у нее ничего не получилось. Или что-то произошло там.

Он собрал все силы и попробовал встать, но получилось слишком медленно. Заметив Его движение, Анна бросилась к картине с желтым миром и повернула ее. Он не успел сделать и одного шага, как жгучие струи снова впились в Его тело. Анна пробежала через мастерскую к второй картине. Он снова оказался в ловушке. Только теперь пришлось стоять.

- Вот и стой, - жестко произнесла Анна. Глаза ее были настолько пустыми и холодными, что Ему показалось - Он замерзает под ее взглядом. - А я подумаю, что с тобой сделать. Между прочим, тебе вредно стоять. Суставы разрушаются от нагрузки.

Он молчал. А что Он мог сделать?

Анна начала ходить вокруг Него. Значит, ей струи не мешают?

На третьем круге заговорила снова:

- Ты знаешь, я возвращаюсь к прежней идее. Объявлю тебя сумасшедшим. Как ты думаешь, нужен твоему клубу сумасшедший тренер? Пусть даже бывшая звезда двадцать первой величины?

Он молчал, как Его далекие предки, когда испанские конкистадоры сжигали их на кострах.

- Честное слово, мне тебя жаль, - сказала вдруг Анна и подставила Ему стул. Потом нажала на плечи и усадила Его. Долго смотрела в глаза, потом сказала:

- Согласись быть со мной. Ты не будешь никем. Ты будешь моим мужем. Будешь ходить со мной на выставки, на приемы, ездить по миру. Конечно, ты не бог весть какая партия для знаменитости, но... Все-таки - не урод. Недостаток культуры мы восполним. Ты можешь получить приличное образование. Надеюсь, умственных способностей у тебя достаточно для этого. Можешь заниматься, чем хочешь. Не такая уж плохая жизнь. Всего два условия - постоянно быть со мной и не спать ни с кем. Я, со своей стороны, сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Иногда, правда, буду спать с кем-нибудь, но редко. И в чужие миры больше не позову, но тебе, похоже, этого и не надо.

- Зря молчишь, - продолжала Анна. - Или тебе гордость не позволяет согласится? Гордость - не очень полезное качество. Из-за своей гордости твои дикие предки гибли миллионами.

При чем здесь Его предки? Между прочим, часть из них была и завоевателями. А другая часть виновата только в одном. В том, что вырезала из камня эти дурацкие статуэтки.

- Согласись, - повторила Анна. - Тебе некуда деться. Или я сделаю еще что-нибудь. Но ты все равно будешь со мной.

И опять ушла до следующего утра.

Он долго думал, что она имела в виду, говоря еще что-нибудь.

А это что-то случилось позже. Что она сделала? Лишила Его друзей и родственников, увезла в эту микроскопическую страну, которую на карте надо искать с лупой? Не то...

Он чувствовал усталость. Не физическую - под прикосновением струй тело почти не ощущалось. Кроме коленей. Колени продолжали болеть.

Усталость была другой - душевной, как будто струи, стекающие с картин, выжгли все хорошее, все приятные воспоминания, что там были. Осталось только пепелище и боль в коленях.

И сосредоточившись на этой боли, Он, наконец, осознал, кто был причиной того, что случилось десятого апреля.

И, когда Он это понял, понял и другое - выхода нет. Анна Терникофф пойдет на все только, чтобы Он остался с ней. В любом виде. И понял, что надо соглашаться.

Может быть, потом и появится какая-нибудь возможность сбежать. Надо только потерпеть. Уж что-что, а терпеть Он умеет. А сейчас надо избавиться хотя бы от этих струй, прожигающих тело до самого сердца. И от боли в коленях.

И, когда Анна пришла в мастерскую на следующее утро, Он согласился. Анна долго смотрела на Него, проверяя, правду ли Он говорит. Поверила и убрала картины. Потом растерла Ему затекшие конечности и повела завтракать. Он шел с большим трудом, опираясь на плечо Анны.

***

Они проснулись с Анной одновременно. Обычное утро. Все Его утра ничем не отличаются друг от друга.

Анна соскочила с кровати и побежала к сейфу. Сняла картину, открыла дверь-стену. Набрала шифр. 18768.

Просто, до глупости. Сколько раз тыкал Он в эти кнопки пальцем, когда руки еще работали, стараясь отыскать нужную комбинацию. Перепробовал все, что можно, включая адреса, номер диплома Анны, номер машины и день рождения ее матери.

И одно все-таки забыл. Получилось у этой крашенной русской стервы сделать Его ничем. Не пришло в голову, что она выберет в качестве шифра дату Его появления на свет.

Анна делала свои пассы.

Как она будет делать их без фигурок? И что она сделает с Ним, узнав, что их больше нет?

И, самое главное, КАК Он это сделает?

Закончив упражнения, Анна, как всегда спрятала фигурки. Пошла в ванную. Затем позвала сиделку и занялась Им - подгузники, гигиена, бритье и прочие утренние процедуры. Усадила в кресло и повезла в столовую.

Там уже сидели ночевавшие в доме гости: русский бизнесмен с подружкой и кинокритик - близкий приятель Анны. Начался обычный утренний обмен любезностями - "как спалось? " да "вы сегодня прекрасно выглядите! ". Периодически Он кивал, когда обращались к Нему.

Все, как всегда. Жидкая каша, ложка за ложкой. Сочувственные взгляды. Нежный тон мадам Анны.

И все же, не как всегда. У Него был шифр. И надежда на то, что сегодня Он, наконец, сделает то, о чем мечтал долгие годы.

***

За завтраком Анна только и говорила, как замечательно теперь пойдет их жизнь. Он почти не слушал, мешала боль в суставах. Кроме того, ноги онемели и почти ничего не чувствовали. Он пытался размяться, шевелил пальцами, но ноги отходили плохо. А, может быть, мешала обувь. Он снял под столом туфли и поставил босые ноги на пол.

Что-то странное происходило с ногами - Он не чувствовал теплый пол или холодный.

А Анна все продолжала говорить. Она так увлеклась, что пролила кофе Ему на правую ногу. Начала извиняться:

- Ой, извини, дорогой! Кофе такой горячий! Ты, наверное, обжегся. Я сейчас помогу.

А Он не чувствовал, что кофе горячий. Он даже ногу не отдернул, как это обычно бывает.

Анна заметила растерянное выражение Его лица и спросила:

- Что-то случилось еще?

- Я... Я не чувствую... Мне не горячо...- тихо сказал Он.

Анна нахмурилась и стала ощупывать Его ноги. Колола вилкой за неимением неврологической иголочки. Прикасалась разными предметами. Спрашивала, что и где Он чувствует. Он ощущал прикосновения, а температуру - нет. Это Его напугало.

Забыв про все разногласия с Анной, Он стал спрашивать:

- Это серьезно? Это может быть связано с травмой, с суставами?

Анна ответила что-то маловразумительное и пошла звонить врачу.

Через два часа они были в кабинете врача. Доктор долго Его осматривал, изучал анализы, разговаривал с Анной.

И почему Он до сих пор не владеет французским? Догадывайся теперь, что происходит.

Наконец, Анна сказала, что для уточнения диагноза, необходимо компьютерное исследование спинного мозга. И, кроме того, врач рекомендует лечь в клинику, так как дело может быть очень серьезно.

На следующий день Он уже был в клинике. Его обследовали с головы до ног. Анна все время была рядом. Неприятно было то, что общаться с персоналом приходилось, в основном, через нее. Кроме лечащего врача - он неплохо говорил по-испански.

Ему давали какие-то лекарства, и боль в суставах уменьшилась, но ходить Он не мог, да и не разрешали. Вновь вернулось инвалидное кресло.

Через несколько дней у Него был диагноз, который мало что Ему говорил - рассеянный склероз.

Еще через несколько дней Анна привезла Его в комнату, где сидело семь врачей. Они смотрели Его историю болезни, снимки, миографию и данные прочих обследований. Задавали много вопросов, Анна явно переводила не все. Затем двое из них долго говорили с Анной. Он понял только, что Анна с чем-то не соглашается, почти все ее фразы начинались с "нет". Французские "да" и "нет" Он понимал.

Ближе к вечеру, когда Анна ушла домой, в палату зашел лечащий врач. Тот, который владел испанским.

- Мне кажется, вы не все поняли в происходящем, сеньор *** (тогда у Него еще была фамилия), - сказал врач. - Трудно понять, когда все вокруг говорят на чужом языке. Вы ведь не так давно здесь?

- Не очень - восемь месяцев.

- Достаточно для того, чтобы что-то понимать. Странно, что вы совсем не владеете языком.

- Я не собирался здесь жить.

- Вы, должно быть, хотели вернуться к себе на родину. Я немного интересуетесь спортом. Не фанат, конечно, но чемпионаты мира смотрю. И ваша фамилия для меня не пустой звук. Вы играли великолепно. Наверное, вам тяжело без этого.

- Немного, - сказал Он. - Приходится начинать жизнь заново.

- Да, это трудновато, - произнес врач, - но вы ведь начинаете не на пустом месте. И у вас замечательная жена. Заботливая, умная, красивая. Для нее нет никого и ничего важнее вас - она так о вас беспокоится. Но... Мне показалось... Надеюсь, мне только показалось, что у вас с ней не все так хорошо, как на первый взгляд.

- Отчего же... - сказал Он. - У нас все хорошо.

Не рассказывать же первому встречному о картинах. О том, ЧТО на самом деле на них изображено. И КУДА ходит Его жена по ночам. Иначе следующим врачом может оказаться психиатр.

- А вы знаете, что происходило на консилиуме? - спросил врач.

- Где?

- На консилиуме. Это та штука, на которой вы были сегодня днем. В сложном случае несколько врачей разных специальностей собираются вместе и решают, что делать с пациентом дальше. Это и есть консилиум.

- И что там решалось?

- Ваша жена переводила, верно?

- Верно.

- Я заметил, что она переводит далеко не все. Дело в том, что решался вопрос о вашем будущем. Хирурги предлагают вам сделать операцию - имплантировать искусственные коленные суставы. Это даст вам возможность ходить. Но ваша жена сказала, что вы отказываетесь от операции.

- Что? - Он приподнялся в кровати.

- Вы не знали об этом?

- Нет...

- Может быть, она сказала это потому, что шансы не очень велики. Ваша жена невропатолог и я тоже. Поэтому я не могу ручаться за исход операции. Но за свой диагноз я, к сожалению, ручаюсь.

- Скажите, что меня ждет, - в горле у Него пересохло от волнения.

- Другому я бы не сказал, а вам скажу. Иногда от того, как человек борется с болезнью, зависит ее течение. Вы сможете бороться с ней - у вас есть характер. Вы не из тех людей, которые опускают руки при встрече с трудностями. По-моему, вы не очень любите сдаваться.

- Это было в другой жизни, - сказал Он.

- В этой придется жить так же, - врач внимательно посмотрел на Него. - Потому что заболевание очень серьезное. Отмирают клетки спинного мозга. Почему это происходит - мы еще не знаем. У одних людей заболевание течет медленно, у других, в том числе и у вас, - быстро. Может быть, у вас это связано с травмами - в спорте травмы неизбежны. Или с чем-то еще.

С чем-то еще... Батарейки тоже садятся. И кто знает, как влияют на спинной мозг чужие миры, изображенные на картинах. Особенно, когда проводишь с ними два дня наедине.

- Заболевание протекает так - сначала нарушается чувствительность, потом - двигательная сфера. Если все пойдет в том же темпе - через два года вы будете передвигаться только в инвалидной коляске. Поэтому, в какой-то мере, операция бессмысленна. Может быть, ваша жена имела в виду это.

- А что меня ждет дальше? - Он облизнул пересохшие губы.

Почему это случилось с ним? После всего, что с ним вообще случилось, зачем еще и это?

- Потом заболевание поднимается выше. Перестают работать тазовые органы. Потом руки, голосовые связки, диафрагма. Не думаю, что вы проживете долго.

- Сколько?

- Лет семь, может быть.

А зачем Ему жить долго? Теперь выхода точно нет - Он целиком и полностью в руках у Анны. Если бы все шло по-другому, Он бы боролся. А так - зачем? Пусть Анны лишиться своей батарейки.

Врач продолжал:

- Хотя бывает по-разному. Иногда бывают длительные ремиссии. Не теряйте духа. Ведь и медицина не стоит на месте - через несколько лет мы можем найти радикальный способ лечения.

- А сейчас?

- Сейчас вам придется постоянно принимать гормоны.

- И все-таки, насчет операции...

- Сейчас вы не можете ходить из-за суставов, а не из-за неврологического заболевания. Операция подарит вам еще года два нормального движения. Мне кажется, стоит попробовать.

Попробовать? Иметь еще два года обычной жизни? И возможность уехать от этой стервы, которая отказалась за Него? Конечно, стоит.

- Думайте. У вас есть немного времени. Я оставлю вам номер своего телефона. Звоните, если понадобится какой-нибудь совет. Должно быть, у вас не так много друзей здесь. Кстати, не дадите ли автограф - мой сын будет этому рад.

Это был последний автограф в Его жизни. Больше это не было нужно никому.

***

В глубине дома зазвонил телефон и через полминуты в столовую вбежала испуганная горничная, истерически крича:

- Несчастье, мадам Анна! Ваши картины!

Не судьба Ему доесть свою кашу сегодня.

Анна, действительно, отставила тарелку - ложка упала на пол, и стремительно побежала к телефону. И все ее приятели - за ней.

Что-то случилось с ее картинами. Их украли? Но тогда Он сочувствует похитителям. И все же приятно. Наконец-то что-то случилось и у крашенной стервы. Миру надоело ее благополучие.

Он так мечтал, чтобы с ней хоть что-нибудь случилось. Чтобы выражение ее лица - спокойно-благожелательное для публики и нежно-заботливое для Него (не наедине, конечно) - сменилось тревожным или растерянным. Чтобы глаза стали испуганными, беспокойными, печальными - ну хоть каким-нибудь, только не пустыми и холодными, как вселенский вакуум.

Но дела у нее всегда шли странно благополучно. За все годы - ни одного отрицательного отзыва о ее картинах. Постоянно возрастающие цены на них. За каких-то десять лет Анна Терникофф из никому неизвестного невропатолога превратилась в Великую Художницу. Ее картины украшали лучшие музеи мира, начиная от мадридского Прадо и Третьяковской галереи и заканчивая мелкими музеями в африканских странах, имеющих не более трех русских картин, одна их которых принадлежала бессмертной кисти гениальной художницы.

И вот теперь что-то случилось. Скоро Он узнает - что. Он ждал этого пятнадцать лет - подождет и еще несколько минут.

В глубине дома была суматоха - что-то кричала Анна, ее приятели охали и ахали, причитали. Потом все стихло - они ушли.

Что-то очень серьезное - иначе бы Анна зашла к Нему сказать, что произошло.

В столовую вошла сиделка.

- Ужасное несчастье, месье! - драматическим тоном произнесла она. - В выставочном зале ночью случился пожар! Погибло много картин!

Она заломила руки.

Было бы о чем сокрушаться! Часть этих проклятых дыр в чужие миры уничтожена огнем. Как хорошо, что они горят!

Сиделка сокрушалась еще порядочно времени. Потом вспомнила о нем:

- Вы что-то хотите, месье?

- Телевизор, - сказал Он. Удивительно, но скандированность, исчезнувшая из речи вчера вечером, так и не вернулась. - В той комнате.

Та комната располагалась напротив их с Анной спальни. Обычно Он смотрел телевизор в Зеленой, как называла ее Анна, комнате, но сейчас Он хотел быть ближе к фигуркам. Чтобы обдумать, как их достать.

Сиделка повезла кресло туда, куда Он хотел.

- Новости, - сказал Он, когда кресло было поставлено перед телевизором. Сиделка начала перебирать кнопки на пульте - ей и самой было интересно посмотреть, что произошло на выставке.

Наконец, была найдена программа местных новостей. То, что говорил диктор, Его мало интересовало - Он почти ничего не понимал. Он ждал изображения.

На экране появился выставочный павильон. Огонь уже был потушен, но пожарные еще не уехали - продолжали что-то поливать. Окна были часть выбиты, частью закопчены. На этом фоне молодой репортер брал интервью у очевидцев. Потом появилась Анна.

Он почувствовал легкое удовлетворение - Анна явно была расстроена, говорила быстро, сбивчиво. Только глаза оставались бездушными и пустыми.

Потом камера въехала в павильон. Внутри был хаос. Сгорели перегородки. На полу стояли лужи. Похоже, из картин не уцелела ни одна.

Сколько же их там было? Это не самая большая выставка в жизни Анны. Но юбилейная - посвящена пятнадцатилетию творческой деятельности (официальная дата) и сорокапятилетию создательницы (неофициальная дата). Здесь было несколько известных картин - "Мир моей мечты", "Рассвет надежды", привезенных из Лувра. Но больше новых, которые Анна хотела потом выставить на аукцион. Сколько же их там было?

Всего Анна написала пятьсот тридцать одну картину. Работоспособность у нее была поразительная.

Репортаж закончился.

- Будете еще что-то смотреть, месье? - спросила сиделка.

- Нет, - сказал Он. - В спальню.

Пора заняться делом. После всего случившегося стервы не будет еще очень долго. Только как избавиться от сиделки?

Его очень редко оставляли одного - мало ли что может случиться с больным человеком.

Сиделка вкатила кресло в спальню, поставила рядом с кроватью.

До сейфа метров семь. Как их преодолеть?

- Хотите отдохнуть? Вас уложить?

- Нет, - сказал Он. - Уйди. Один.

Голос звучал хорошо, но фраза строилась коряво. Вот когда Он пожалел, что не выучил французский язык.

Сиделка стояла посередине спальни, сомневаясь в правильности сказанных Им слов.

Если бы Он мог связно объяснить, что от нее требуется! Тембра, интонации, силы в голосе было достаточно. И не было скандированности. Что-то странное происходит сегодня.

- Иди отсюда! - изо всех сил крикнул Он. И добавил от души испанских ругательств. Голос звучал так, как много лет назад на поле, когда Он одним словом мог остановить зарвавшегося игрока своей сборной, нападавшего на судью или противника.

Сиделка поняла, что от нее требуется.

- Как угодно, месье.

И быстро выскользнула за дверь.

Теперь Он один в спальне. И в доме только горничная, сиделка и кухарка. Он почему-то знает, что они Ему не помешают. И времени достаточно. Но достаточно ли сил?

Сидя в кресле, Он дотянется до сейфа. Но как преодолеть семь метров до него?

Его руки лежали на коленях. Анна складывала их так, когда усаживала Его утром в кресло. Считалось, что руки у Него не действуют. Два года назад Он заявил об этом. Тогда, во время очередного обострения, Он почувствовал, что и пальцем шевельнуть не может. Врач увеличил дозу гормонов, иммуностимуляторов, но эффекта не гарантировал. Он не стал разочаровывать врача и Анну и сделал вид, что руки отказали насовсем. Но, на самом деле, эффект был. Он мог, с большим трудом, но мог сжать кисть и поднять руки до локтя. Почему Он скрыл это, Он и сам не знал. Не стоило это того, чтобы потом испытывать унижения публичного кормления. Впрочем, Он не мог бы держать ложку сам долго. И мог бы не донести ее до рта.

И все же руки еще действовали. И слава, нет, не Богу - в него Он не верил, а Анне (никогда бы не подумал, что придется ее благодарить) - Его кресло было не простым инвалидным креслом, а чем-то вроде инвалидной коляски, на которой человек, еще не совсем ставший растением, мог передвигаться. Много лет назад, когда Ему не подчинялись только ноги, Анна приобрела Ему кресло с управлением, наподобие телевизионного пульта. На левой ручке располагались кнопки, нажимая которые можно было ехать в любом направлении, даже поворачивать. Сооружение приводилось в движение электромотором, работающим от аккумулятора. За время болезни Он сменил уже два кресла, и все они были такими же. Даже когда в управлении отпала необходимость.

Он осторожно пошевелил пальцами, размял кисти рук.

Двигаются плохо. Но, может быть, силы и хватит.

Он не управлял креслом два года.

Получится ли сейчас? Вытащила ли Анна аккумулятор из-под сиденья?

Утром Он пробовал это увидеть, но весь механизм был закрыт пластмассовым корпусом - кресло делали аккуратные японцы.

Хотя зачем бы ей вытаскивать аккумулятор? Другой вопрос, что он уже давно разрядился... И ничего не получится....

Он медленно поднял левую руку с колен и положил ее на кнопки. Сердце билось в два раза чаще обычного. Рука немного дрожала. Указательным пальцем прикоснулся к зеленой кнопке "ход".

Тишина.

Может, слишком слабо прикоснулся? Попробовать еще раз?

Он еще раз дотронулся до зеленой кнопки, с силой надавил и оставил палец на ней. Под сиденьем раздалось тихое урчание.

Молодцы, японцы! Вот это техника! Завелась через два года простоя.

Он нажал на другую кнопку - "вперед". Кресло тихо поехало к окну. Теперь нужно было повернуть - сейф был слева.

Он переместил палец на кнопку "влево". Кресло медленно развернулось.

Теперь другая кнопка и вот, он, сейф. Интересно, что скажет сиделка, если увидит, чем Он тут занимается в ее отсутствие?

Но, почему-то Он знал, что сиделка не войдет.

Колени уперлись в стену, в которой был сейф. Он выключил мотор - на ближайшее время он не понадобится.

Картина то ли Моне, то ли Мане висела на уровне Его глаз. Чтобы ее снять, Ему нужно поднять руку в плечевом суставе. Он попробовал пошевелить плечом - безрезультатно.

Техника, простоявшая два года, завелась с пол-оборота. А Он подвел? Нет, так просто Он не сдастся.

Он оторвал правую кисть от колен. Затем поднял предплечье. Теперь правая рука опиралась только на локоть. Левая все еще лежала на кнопках. Он оставил локоть левой руки на ручке кресла и сделал из левой руки опору для правой. С такой опорой удалось оторвать локоть правой руки от бедра.

Он медленно стал вытягивать правую руку вперед, поддерживая ее левой. Пальцы коснулись картины.

Он уже устал. На лбу выступил пот. Но, может быть, и от волнения.

Он вцепился пальцами в рамку картины. Наверное, слишком сильно - картина рухнула вниз. И Его руки - тоже.

Ничего, кое-что уже сделано. Картина лежит на полу. Сейчас Он отдохнет и снова попробует. Времени достаточно.

Сколько времени Он уже потратил? По ощущению - минут тридцать. Интересно, что делает сиделка? Болтает с горничной о дурости месье?

Отдохнув, Он снова начал поднимать руки. Догадался делать это, опираясь о стену. Шагая пальцами по стене. Обе руки свела судорога - пришлось немного подождать.

Руки немного отошли. Он нащупал маленький выступ на стене. Нажал и дверь-стена открылась. За ней была железная дверца с десятью кнопками, как на телефоне.

Пятнадцать минут Он отдыхал. Руки висели на той части стены, которая отделяла одну дверцу от другой. Затем пальцами правой руки стал нажимать на кнопки. Сколько лет Анна делала это, а Он смотрел ей в спину, стараясь узнать шифр. А теперь Он набирает заветные цифры сам. Рука дрожала, пальцы плохо слушались.

1-8-7-6-8. Плим-плим-плим-плим-плим. Дата Его рождения.

Раздался чмокающий звук - дверца открылась.

***

Через два дня Его выписали из клиники. Доверительных бесед с лечащим врачом больше не было, но в кармане у Него лежала визитная карточка врача с номером телефона. Жаль только, выехал Он из ворот клиники на инвалидном кресле - похоже, это становилось традицией.

Как только Он переехал (не переступил же, в самом деле) порог дома, Анна повезла Его в мастерскую.

- Я хочу поговорить, - коротко сказала она.

Картин не прибавилось.

Как же она их пишет? Сразу после того, как вынырнет из чужого <чужого ли для нее ?) мира? Или потом, по памяти?

Наверное, сразу. Иначе, картин бы прибавилось. Значит, за все эти дни она не была ТАМ. Без Него она не может ТУДА попасть. И набраться новых творческих идей.

Анна поставила кресло у мольберта, на котором стоял чистый холст. Села на высокий табурет, взяла в руки палитру и кисть, но рисовать не стала. Смотрела на Него. Выражение лица было грустным, но глаза оставались далекими и пустыми.

Он молчал - ждал, что скажет Анна. Разглядывал ее лицо. Как будто видел ее впервые.

Когда-то Он любил эту женщину. Потом - ненавидел. А сейчас Он не испытывал к ней никаких чувств. Вообще - никаких, несмотря на то, что она с Ним сделала. В душе была пустота.

Ему было все равно, что она собирается делать с ним дальше. Ну, разве что, спросить, почему она отказалась за Него от операции. И попробовать уговорить ее согласиться.

Анна отложила кисть и палитру. Взяла Его руки в свои. Сказала:

- Мне очень жаль, что все так получилось. Действительно, очень жаль. Ты, наверное, думаешь, что это из-за... из-за моих снов. Я не знаю. Честное слово, не знаю.

Анна замолчала. Просто гладила Его руки. Потом снова заговорила:

- Теперь уже ничего не вернешь. Может быть, мне надо перестать пользоваться твоей энергией. Но я не могу. Уже не могу остановиться. Эти миры... Они как наркотик. Я не могу жить без них. Пока ты был в больнице, я не могла спать. Не могла заставить себя что-то делать. Только думала о них.

Ему вдруг показалось, что возвращается прежняя Анна. Та, которая Его любила. Показалось, что теплеют ее глаза. Он сжал ее руки и спросил:

- Зачем ты их рисуешь?

- Не знаю. Это получается само. Я очень плохо рисую на самом деле. Мои учителя говорили, что из меня никогда ничего не получится и мне лучше прекратить занятия живописью. Пока не появилась первая картина... Мне кажется, я делаю это не сама. Как будто моей кистью водит что-то и на холсте появляется изображение.

Анна чуть не плакала. И Ему стало ее жалко. Он искал слова, которые могли бы помочь. Думал, что можно сделать, чтобы вернуть прежнюю Анну - был же, наверное, какой-то способ убежать от этих миров. Ведь и наркоманы могут уйти от наркотиков.

Но слова не находились. Он только спросил:

- Ты задумывалась когда-нибудь, что эти картины - не просто изображения? О том, что они делают с людьми? И не только с людьми, а и с нашим миром?

Анна вскочила. Отшвырнула Его руки, как какую-то мерзость.

- Что плохого они могут сделать? Дать этому дерьмовому миру свою энергию, чтоб он стал другим? Да кто ты такой, чтоб лезть в такие вопросы! Что ты понимаешь, если даже и я не все знаю до конца!

Глаза Анны стали не просто холодными, а колючими, как осколки льда.

Значит, она сама не знает, что делает... И никто не знает, что может произойти из-за этих картин.

Впрочем, действительно, кто Он такой, чтобы думать обо всем этом? Что бы ни случилось с этим миром - Он не мессия, чтоб его спасать. Лучше спасать себя.

И он спросил:

- Почему ты отказалась за меня от операции?

Анна подошла к Нему и крикнула в лицо:

- А какого черта, ты хотел от меня сбежать? Теперь у тебя это не получится. Ты никуда не денешься.

И Он выдал себя. Подсознательным жестом, как бы цепляясь за последнюю надежду, прикоснулся к карману, где лежала визитная карточка врача. Анна это заметила и мгновенно запустила руку в Его карман, достала бумажку и порвала ее.

Глядя на то, как в ее руках Его последняя надежда превращается в клочки, он перебирал варианты того, что Он мог сделать. Сейчас или после. Получалось - ничего. Он даже с кресла встать не мог.

В голове вертелась дурацкая мысль.

Какого цвета она на самом деле? Она ведь постоянно красится в платиновую блондинку. А настоящие ее волосы, они какие?

Анна снова села на табурет.

- Теперь все будет только под моим контролем.

Как будто раньше она ничего не контролировала!

- Докторов выбираю я. И контролирую лечение - благо, я в этом разбираюсь. Ухаживать за тобой, разумеется, тоже буду я. И лучше, чем кто бы то ни было. Чтобы тебе не было скучно - читай, смотри телевизор, учи французский. Общайся с моими друзьями - своих у тебя не будет. Из своих будешь общаться только с родственниками - по телефону. Под моим контролем, чтобы не сказал ничего лишнего. И, кстати, насчет операции. Как врач я могу тебе сказать, что риск достаточно высок. Учитывая твой основной диагноз, могут быть серьезные осложнения. Лучше не рисковать. И зачем тебе ходить? Тебе и в кресле неплохо. Куда надо, я сама тебя свожу.

Вот так началась Его растительная жизнь.

На полгода Он впал в депрессию. Ничего не читал, отказывался смотреть телевизор. И так и не выучил французский - сначала из-за депрессии, потом из чувства протеста - "не о чем мне с вами разговаривать". Кое-какие слова Он все-таки узнал, чтобы можно было сообщать прислуге о своих желаниях, но не более того. Больше говорить было не о чем и не с кем.

Анна, как и обещала, обеспечивала Ему круг общения - знакомила со всеми своими друзьями, вывозила в свет - в свою гостиную. Когда ее выставки проходили в той маленькой стране, где они жили или в соседней Франции - возила иногда и на выставки. Но с теми людьми, с которыми Анна позволяла Ему разговаривать, у Него не было ничего общего. И язык для общения был не нужен.

Ему звонили только родственники. Редко. Даже мать, жившая не так уж далеко (только два года назад, после смерти своего второго мужа, она вернулась на родину), говорила с ним не часто. И ни разу не приехала - Анна категорически была против. Сам Он звонил очень редко, а в последние годы и вообще не звонил никому. Разговоры не приносили ничего, кроме ностальгии.

Но тогда, после возвращения из больницы, Он позвонил Марии. Вспомнил то, что говорила мать во сне.

После того, как Он рассказал Марии о своем диагнозе и положении (в рамках дозволенного, конечно, - Анна все это слушала), Мария сказала:

- Ты сам сделал то, что сделал. Надо было быть осторожней. Теперь я не смогу тебе помочь.

Ему уже было все равно, и Он не стал спрашивать, почему она так думает. Мария продолжала:

- Почему ты не позвонил сразу? Почему? И зачем ты пьешь снотворные?

Дальше разговор перешел на незначащие темы - на родственников, на экономическое положение Его родной страны.

Потом Анна спрашивала, что Мария имела в виду, говоря о помощи. А Он и сам не знал. И не мог ответить ничего вразумительного.

И думал, почему Мария сказала о снотворных. Он тогда ничего не принимал, кроме гормонов, сосудистых и противовоспалительных. По крайней мере, считал, что не принимал. Когда Анна давала Ему новые лекарства, Он всегда спрашивал для чего они. Анна подробно описывала действие. Никаких снотворных не было. Тем более, что спал Он хорошо и без них.

Только через несколько лет Он вычитал в каком-то рассказе из жизни душевнобольных, что часть психиатрических препаратов выпускается в жидком виде для того, чтобы их можно было подмешивать в пищу, если больной отказывается их принимать. А тогда Ему это и в голову бы не пришло. И сколько и чего Он выпил за эти годы, Он не знал. Но что принимал чего-то - это точно, потому что наутро голова всегда была тяжелой. И днем Он чувствовал себя не лучшим образом. Но приписывал это своему заболеванию.

А потом и это Ему стало безразлично. Врачи откровенно выписывали Ему транквилизаторы и снотворные, и Он их принимал. Зато не было проблем со сном - засыпал сразу, как будто проваливался в темноту. И восемь часов можно было не думать ни о чем. Не видеть никого. И забыть, что завтра ждет инвалидное кресло. Он склонялся к мысли, что Анна права, говоря, что сон - это самое лучшее, что есть у человека.

После того, как Он вышел из депрессии (то ли сам, то ли с помощью препаратов, подмешиваемых в пищу), настроение больше не менялось. Оно не было подавленным, но и радостным тоже не было.

Было равнодушие.

Но Он снова стал читать все, что попадалось под руку. Изредка смотрел телевизор - новости, фильмы, хотя и мало понимал, что там говорится. Но спортивные передачи не смотрел никогда. Он вычеркнул спорт из своей жизни.

В первый месяц Его депрессии, пытаясь Его расшевелить, Анна включила телевизор, когда там шла трансляция матча Его бывшего клуба. Он разбил экран, швырнув туда со всей силы пульт дистанционного управления. И сказал Анне, чтоб больше она никогда этого не делала. На том все и закончилось.

Жизнь текла размеренно, как и болезнь. Периодически Анна возила Его к врачам, те проводили обследования, изредка на несколько дней оставляя в клинике. Он не интересовался результатами анализов. Все было ясно и так - болезнь прогрессировала. Через несколько лет Он перестал контролировать отправление естественных надобностей и возникла необходимость в памперсах. Потом стали плохо двигаться руки. Появилась скандированная речь. Все шло так, как когда-то описал Ему врач, говорящий на испанском. Только в одном врач ошибся - в сроках Его жизни.

Он не знал, почему Он живет так долго. Анна больше не давала Ему энергию. И продолжала высасывать Его, проникая в свои миры. Как она делала это, Он тоже не знал. Она не делала этого каждую ночь. Но по своим утрам, по своему самочувствию Он не мог определить, делала она это вчера или нет. Утра ничем не отличались одно от другого.

Может быть, причина Его долгой болезненной жизни была в картинах? Или в самих чужих мирах?

Со времени Его возвращения Анна рисовала свои картины только в Его присутствии. Вдохновение, если это можно так назвать, приходило к ней не каждый день. Но, когда это случалось, Анна везла Его в мастерскую. По этому признаку Он и определял, что ночью она была в чужом мире.

В мастерской всегда было несколько уже готовых картин. Анна снимала с них тряпки, которыми они были закрыты (она всегда закрывала картины, когда уходила из мастерской) и расставляла в определенном порядке вокруг Него. С картин больше не стекали жгучие струи. Было только легкое щекочущее ощущение, поднимающееся вверх по позвоночнику. Не очень приятное, но после этого Он чувствовал себя лучше. Даже бодрость появлялась.

А Анна в это время рисовала свои картины. Он видел, как это происходит. Сначала Анна брала в руку кисть и на несколько минут как бы задумывалась. Лицо становилось неподвижным и оставалось таким все время, пока она рисовала. Потом глаза ее начинали чуть светиться зеленоватым светом. Холодным, как свет звезд. И на холст ложились мазки. Ему казалось, что рукой Анны водит какая-то сила. Как она и говорила Ему.

Как будто чужой мир просто льется из глаз Анны и отпечатывается на холсте.

На то, чтобы написать картину, обычно уходило три дня. Каждый сеанс такой живописи длился часов пять. Работала Анна очень быстро. Никогда не говорила во время работы. Он пытался разговаривать с ней, о чем-то спрашивал, но она не реагировала. Как будто была очень далеко от Него.

После сеанса Анна подходила к Нему, обнимала и расставляла окружающие Его картины вдоль стен, закрывая их тряпками. Потом увозила Его из мастерской и шла плавать в бассейне. Почему-то водные процедуры были обязательны. Снимала ли она таким образом напряжение или сбрасывала лишнюю энергию?

Пока Анна писала картину, Он не видел, что именно она изображает - Анна ставила кресло так, чтобы Он располагался за мольбертом. Но после завершения Анна подвозила Его к картине. Мнения не спрашивала, просто смотрела, как Он реагирует.

Когда Он оказывался с картиной лицом к лицу, щекочущего ощущения не было. Появлялось чувство пустоты за рамой. Казалось - еще немного и Его втянет туда, в чужой мир. Иногда, если это продолжалось долго, появлялся скользкий зверь в груди, как тогда, в древнем городе. И начинал сосать Его сердце.

Миры были разными. Но иногда Анна рисовала и одни и те же миры с разных ракурсов. Всего Он насчитал около ста пятидесяти миров.

Выбирала ли Анна ночью, куда проникнуть? Или это происходило случайно?

А реальный мир захлебывался от восторга, глядя на картины Анны Терникофф. И никто не хотел замечать, что делают эти картины.

Только Он периодически находил в газетах среди восторженных отзывов заметки, которые заставляли задуматься. Например, сообщение в несколько строк о смерти шестидесятилетнего мужчины перед картиной "Сияние света" от инфаркта. Или заметка о девушке, сошедшей с ума на выставке мадам Терникофф в Нью-Йорке. Никому, кроме Него не приходило в голову провести какие-то параллели. Впрочем, такие события случаются и в любых других местах.

О некоторых интересных вещах Он узнавал от самой Анны. Например, о том, что владелец русской фармацевтической кампании, с которым Анна познакомилась в Париже, получил большинство голосов на выборах в парламент после того, как записал свое предвыборное выступление на фоне приобретенной картины и показал его по телевизору. А до того его шансы были ничтожны. Или о том, что известный оперный певец, поклонник творчества Анны, потерял голос, как только стал появляться на публике с новой подружкой. Или о том, что разорилась крупная немецкая компания, обычно спонсировавшая выставки и купившая пару картин, но как-то раз отказавшаяся это делать.

Часто несчастные случаи преследовали и приятелей Анны. Кто-то попадал в автокатастрофу, кто-то умер от инсульта. Кто-то спился или пытался покончить с собой. Но, опять же, в богемной среде статистическая вероятность таких вещей выше, чем в другом обществе - творческие люди обычно психически неуравновешены.

Через год после того, как он заболел, у Анны стали появляться любовники. Он каким-то образом чувствовал тех, с кем она спала.

Она не занималась этим в своем доме. Где-то в других местах. Но эти люди часто появлялись в гостиной на вечеринках. И Он мог видеть, как они меняются со временем. А Анна не менялась. Он не знал, зачем она спит с ними. В любом случае - не для удовольствия.

Может быть, их энергия нужна была Анне для чего-то. Для чужих миров?

Время шло. Росло число картин Анны и количество ее приятелей. Росла ее слава и стоимость ее картин. В газетах и на телевидении множились ее интервью. И каждый раз на вопрос, где она берет свои идеи, она отвечала:

- Во сне. Ведь сон - самое лучшее, что есть у человека.

И развивала разные теории сна. Сны были и одной из любимых тем разговоров в гостиной.

Только никто не догадывался, какие сны видела Анна Терникофф.

Ее приятели любили рассказывать свои сны, потом обсуждать их с точки зрения сонников, фрейдизма и гештальт-психологии.

И только Он не видел снов. Он прочитал много книг о сне и снах, начиная от дурацких брошюрок, пишущих, что собака во сне означает друга, и заканчивая словарем по имагогике и работами Грофа. Но так и не нашел ничего про чужие миры. Конечно, многого в этих книгах Он не понимал, но нигде не говорилось, что из сна можно попасть в какое-то другое, реально существующее, место. Иногда встречались намеки на верования Его далеких предков, но не уточнялось во что именно. А те книги, где это уточнялось, Анна Ему не давала.

Скорее всего, эти вещи и в гостиной не обсуждались. Он видел, как Анна морщилась и отрицательно мотала головой при упоминании Кастанеды. А в кабинете стояли шесть его томов на русском языке. И Он помнил, как когда-то, в свой второй приезд в Испанию, Анна пыталась рассказать Ему об этом, но Он перевел разговор на другую тему. Такие вещи Его не интересовали.

А зря...

Время шло, и Он наблюдал за его течением, как будто, со стороны. Наблюдал за тем, как отмирают Его мыщцы, за тем, как ширится слава Анны. За ее утренними и вечерними пассами с фигурками. За тем, как Анна унижает Его, тихо и незаметно для других. И как-то это терпел. А что Он мог сделать?

В душе была пустота. Даже древняя кровь перестала давать о себе знать много лет назад.

Он смирился со своим положением и мечтал только о двух вещах: разбить проклятые фигурки и скорее умереть.

И не видел снов. До сегодняшней ночи.

***

В темноте сейфа мерцающим зеленоватым светом светились две фигурки. Светились так же, как тогда, когда Он, одиннадцатилетним мальчишкой, впервые прикоснулся к статуэтке, хранившейся в комнате у матери. Больше Он не видел такого свечения - ни когда сам пользовался фигуркой, ни когда нашлась вторая, ни потом, когда Анна делала свои пассы.

И теперь они засветились вновь.

Знают ли фигурки, что Он хочет сделать? Да что они могут знать, куски камня! И все же...

Он смотрел на фигурки. Мужчина и женщина. Стилизованные изображения, как сказала бы Анна. Из одного куска камня. Сделанные одним мастером. Древние люди древней расы, стерегущие дорогу в чужие миры.

Плохо же вы ее стережете, если любая стерва может попасть туда. Значит, вы не заслуживаете лучшей участи, нежели быть разбитыми на тысячу зеленых кусков.

Да, но чтобы это сделать, нужно достать их сначала из глубины сейфа. А перед этим отдохнуть...

Он отдыхал двадцать минут. Заодно и успокаивался. Потом вытянул правую руку и стал добираться до фигурок, поддерживая ее левой. Руки дрожали, и дело шло медленно.

Наконец, Он прикоснулся пальцем к мужской фигурке. Подвинул руку еще немного, и кисть обхватила статуэтку. Но крепко сжать пальцы, чтобы вытащить ее, Он не смог - пальцы не сгибались.

Тогда Он стал подталкивать фигурку к краю. Через семь минут она стояла на краю. Оставалось только свалить ее вниз.

Он оторвал левую руку от правой и подставил ее под фигурку. Пальцами правой подтолкнул статуэтку и она упала на ладонь. Он накрыл ее правой рукой, чтобы не потерять. С пола Он ничего бы уже не поднял.

Теперь можно было просто уронить руки с фигуркой на колени, что Он и сделал. И так и сидел со сложенными руками. Если бы Он мог чувствовать температуру, то ощутил бы тепло, идущее от фигурки. Впрочем, Ему показалось, что Он чувствует тепло. Очень слабо. Гораздо слабее, чем покалывание, как от электрического тока.

И вместе с ним в руках появлялась сила и легкость. Как тогда, когда Он брал эту фигурку в руки перед важными матчами. Только теперь все эти игры казались Ему ерундой. Самый важный в Его жизни матч игрался Им сейчас. В одиночку. Предстоял второй тайм.

Оставалась женская фигурка. Удивительно, но дело пошло быстрее. Руки стали, как будто, гибче и поднимались легче. Он столкнул статуэтку на ладонь, накрыл второй рукой и уронил руки на колени.

Он почему-то думал, что женская фигурка должна отличаться от мужской. Но никаких отличий не почувствовал. Такое же легкое тепло и покалывание.

Теперь обе фигурки были у Него. Он немного посидел, отдыхая и думая, стоит ли закрывать сейф. Тратить ли на это силы или оставить все, как есть. Потом почувствовал, что лучше закрыть. На всякий случай.

На то, чтобы набрать дату своего рождения и закрыть обе дверцы, ушло минут пятнадцать. Картина Моне или Мане осталась лежать на полу - поднять ее Он даже не пытался. В конце концов, картины иногда падают сами.

Фигурки лежали у Него на коленях.

Все это хорошо, но что делать дальше? Как их разбить?

Он потрогал фигурки.

Прочные. Какими же им еще быть, если они из камня. Чтобы их разбить, их надо обо что-то хорошо ударить. Обо что-то очень прочное. И ударить с силой, которой у Него нет.

Самое лучшее сбросить их с балкона. Хоть он и невысоко, но внизу асфальт.

Оставалось добраться до балкона. Он нажал на ручке кресла зеленую кнопку. Под сиденьем заурчал мотор. Все в порядке. Нажал на кнопку "назад" и кресло поехало назад. Но метра через три остановилось - мотор затих. Он нажимал все кнопки поочередно, но кресло не двигалось. То ли с мотором что-то случилось, то ли окончательно сел аккумулятор.

Везение кончилось. Что ж, спасибо креслу и за это. А до балкона Его и так довезут.

Он завернул фигурки в плед, чтобы они не упали и не были заметны. Потом набрал побольше воздуха и крикнул:

- Люси! Эй, Люси!

Так звали сиделку. Получилось достаточно громко.

Через несколько минут сиделка появилась в дверях.

- Что вы хотели, месье?

Интересно, что она делала эти два часа? Ни разу не заглянула, не посмотрела, что делает тяжелобольной. А вдруг Он умер? В таком случае, Он имеет полное право выглядеть рассержено.

Сиделка заметила упавшую картину. Подняла и повесила ее на место.

Вот и хорошо - теперь вообще ничего не заметно. Что подумала эта лошадь насчет картины? Где ей догадаться, что парализованный инвалид снял ее. И сделал не только это.

- Балкон, - сказал Он.

- Может быть, лучше в сад? - возразила сиделка. - На балконе вы гуляете вечером.

- Балкон, - упрямо повторил Он.

- Как хотите месье, - сказала сиделка и повезла Его на балкон.

Путь показался Ему слишком долгим. Два часа, потраченные на то, чтобы добыть фигурки, пролетели незаметно, а каких-то несколько минут показались вечностью. Чувство времени отказало.

Он волновался - Анна могла и вернуться. Неизвестно, сколько времени ей понадобится на то, чтобы уладить дела после пожара.

Наконец-то сиделка вкатила кресло на балкон. Поставила недалеко от перил. Он внимательно посмотрел вниз.

Балкон находился на втором этаже их дома. Внизу был кусочек сада с невысокими подстриженными кустами. А дальше, за ажурной решеткой, проходила дорога. Тихая, с редким движением - разве что иногда проедет шикарный автомобиль, направляющийся к соседней вилле.

Но вполне подходящая для того, чтобы об ее асфальт что-то разбить.

Он прикинул расстояние до дороги. Недалеко - метров двенадцать.

Совсем рядом. Только сил у Него все равно не хватит, чтобы бросить фигурки на дорогу. Для этого надо хорошо размахнуться. Чего Ему не сделать.

А что сделать?

Из размышлений Его вывел голос сиделки, стоявшей справа от Него:

- Оставить вас, месье?

- Стой, - сказал Он.

В голове появилась идея. Он повернул голову и посмотрел на сиделку.

Здоровенная мужеподобная девица. Сильная, как лошадь. Еще бы - для того, чтобы ежедневно таскать Его с кресла на кровать или с кресла в ванну, надо иметь недюжинную силу.

Вот она-то докинет что угодно и куда угодно. Ей бы диски метать, а не за больными ухаживать...

Он достал фигурки из-под пледа. Сиделка с удивлением смотрела на Него.

Эта лошадь всегда думала, что перед ней растение, которое и пальцем пошевельнуть не в состоянии. А теперь это растение на ее глазах достает странные штуки. Действуя руками. Пусть не очень быстро, но...

Да и про фигурки она ничего не знает. Никогда их не видела.

Он собрался с силами и громко сказал:

- Возьми это. Выкинь. Разбить. Чтобы куски.

Голос звучал хорошо. Никакой скандированности не было и в помине. Вот только связности в сказанном было маловато.

Сиделка вздрогнула, как будто Его голос физически прикоснулся к ней. Неуверенно произнесла:

- Разбить? Но, месье... Это очень ценные вещи, как мне кажется. Мадам...

Как заставить ее это сделать?

Он представил, как она берет в руку статуэтку, замахивается и... Очень тщательно представил. Во всех подробностях. Делал это, пристально глядя на нее. Потом медленно, но громко сказал:

- Это плохие вещи. Очень плохие. Разбить - хорошо.

Сиделка молчала. Только смотрела на Него.

- Делай, - крикнул Он и выругался по-испански.

Сиделка неуверенно протянула руку и взяла мужскую фигурку. Он внимательно смотрел на ее действия. Если бы мог - взглядом бы подталкивал ее.

А, может быть, это и получается...

Он собрал всю свою волю в один пучок. И мысленно направил этот пучок в голову сиделки. Та держала фигурку в руке. Чувствовала что-то?

- Делай, - еще раз сказал Он. И снова выругался.

Мужеподобная девица медленно размахнулась и кинула статуэтку вперед. Красиво кинула - хоть на камеру снимай.

Фигурка зеленой искрой описала в воздухе дугу и исчезла внизу. Раздался негромкий треск.

Он тупо смотрел на дорогу. Ему казалось, что что-то должно произойти. Как в кино, когда герои уничтожают средоточие зла, и все рушится. Или раздается оглушительный взрыв с облаком черного дыма. Или землетрясение. Или взлетает туча ворон.

Но ничего этого не происходило. Фигурка просто разбилась. И все.

- Вторая, - сказал Он.

И вторая зеленая искра полетела вниз.

Вот с чего надо было начать много лет назад. И все было бы по-другому...

Он смотрел вперед. Вот и все. Наверное, надо было радоваться. Но Он не чувствовал ничего, кроме усталости и пустоты.

- Ох, месье, да вы вспотели, - сказала сиделка. Достала салфетку из кармашка на спинке кресла и стала вытирать Ему лоб. - И ведь на улице не жарко. Вы хорошо себя чувствуете?

- Уйди, - тихо сказал Он.

Сиделка быстро исчезла, даже не забрав с собой салфетку.

Наверное, надо было подумать о том, что сказать Анне, когда она обнаружит пропажу.

Надо ли? Какая разница, что теперь будет...

Голова отупела, и думать Он не мог. Просто сидел и смотрел на небо. На плывущие по нему облака. На крыши соседних домов и верхушки деревьев вдали. Хотелось спать.

И он заснул. И увидел сон. Ему снились горы, желтые и бархатные, как шкура пумы. И кондоры, парящие в небе над горами. В ярко-синем небе, какое бывает только над Его страной.

***

Он провел на балконе весь день. Сиделка иногда заглядывала спросить, не надо ли Ему чего. Но Он отсылал ее обратно. Есть не хотелось. Холодно тоже не было.

Анна вернулась поздно вечером, усталая и злая. Долго ругала сиделку за то, что Он так долго пробыл на балконе не кормленный и не ухоженный. Сиделка что-то лепетала в свое оправдание, но Анна и слушать ничего не хотела.

Интересно, что эта стерва скажет, когда узнает, что еще сегодня сделала сиделка?

Потом Анна спросила у Него, будет ли Он ужинать. Он отказался.

- Я тоже не буду - очень устала, - сказала Анна. - Даже разговаривать сил нет. Завтра расскажу обо всем.

Она быстро переодела Его и уложила в постель. Сама ушла в ванную. Он лежал и ждал, что будет дальше. Вспомнил, что за всей суматохой Ему сегодня не дали лекарств ни разу. Ни сиделка, ни Анна.

Анна вернулась. Подошла к сейфу, постояла перед ним. Потом зевнула и пошла к кровати.

Неужели она нарушит свой распорядок? Не будет делать свои пассы?

Анна выключила свет и молча легла рядом с Ним.

Ритуал был нарушен. Он был нарушен и тем, что Он не получил своих снотворных. И не мог проложить Анне путь в сон.

Но ей это было не нужно. Он повернул голову и увидел, что Анна уже спит.

Попадет ли она сегодня в чужой мир? Без фигурок? Или сегодня ей не до чужих миров?

Анна спала, а Он никак не мог заснуть. Лежал и слушал, как она дышит. Думал о разбитых статуэтках. О том, что будет дальше. Заснул Он очень поздно.

***

А утром Его разбудил плачущий голос над ухом. Кто-то тряс Его за плечо и говорил:

- Месье, проснитесь. Пожалуйста, хоть вы проснитесь.

Он открыл глаза. Над ним склонилась горничная с заплаканным лицом. У стены с сейфом стояла сиделка. Анна лежала рядом.

Кажется, сейчас уже часов двенадцать. Странно, что Анна до сих пор не встала - она всегда вставала в девять.

- Месье... - вновь заплакала горничная, - Месье, что-то случилось с мадам Анной. Она не реагирует ни на что.

Он посмотрел на Анну. Она лежала в постели прямо, руки сложены на животе. Глаза широко открыты. Пустые, но не бездушные и холодные, а какие-то бессмысленные. Определенно, она была жива. Дышала. Но как-то неровно, сбивчиво. Не реагировала на обращенные к ней слова. Как будто была не здесь.

- Может быть, это инсульт? - неуверенно спросила у Него сиделка.

Как будто Он что-то в этом понимает!

Он попробовал прикоснуться к Анне. Осторожно дотронулся рукой до ее бедра.

Анна мгновенно вскочила с кровати. Начала бегать по комнате, крича что-то невнятное, отдельные звуки. Кидала на пол одежду, мелкие предметы. Горничная бегала за ней, уговаривая успокоиться, но Анна ее не слышала и не видела.

Потом села в углу комнаты на корточки и обхватила голову руками. Взгляд оставался бессмысленным. Рот был открыт, и из уголка рта стекала слюна.

- Что делать, месье? - в один голос прошептали горничная с сиделкой.

Похоже, за одну ночь, Он из детали обстановки превратился в компетентное лицо. В человека, который хоть и не может ничего сделать физически, но может взять на себя ответственность.

Хорошо, что Анна не объявила Его сумасшедшим. Сумасшедшим...

Он понял, что надо делать. И сказал:

- Вызывайте "Неотложную помощь", - потом добавил, - И психиатров.

***

Через два дня после того, как Анну увезли в клинику для душевнобольных и Он встретился с адвокатом, нотариусом, множеством врачей и друзей Анны (причем мгновенно образовался переводчик, чтобы Он, не дай Бог, чего не пропустил из сказанного всеми ими), в доме появились Мария, старший брат Виктор и мать.

Откуда они узнали обо всем, что произошло, было непонятно. Он никому из своих родственников не звонил.

После приветствий, объятий и рассказов о семьях и Его здоровье, Он спросил:

- Как вы узнали про все это? И как, так быстро попали сюда, ведь формальности по въезду в любую страну занимают порядочное время?

Удивительно, но скандированость исчезла из речи навсегда. И говорил Он все эти дни чисто и ясно.

- Все-таки ты никогда не был самым умным в нашей семье, - сказала Мария. - За столько лет можно было о чем-нибудь и догадаться.

- Я догадываюсь кое о чем. Но мне хотелось бы знать больше. Похоже, что ты, дорогая сестричка, знаешь обо всем этом гораздо больше, чем Анна, - ответил Он.

Виктор извинился, сказал, что обсуждаемая тема его мало волнует, и лучше он займется теми вещами, в которых компетентен. И ушел решать некоторые юридические вопросы - он был владельцем нотариальной конторы у себя на родине.

А мать и Мария остались.

Мария начала говорить:

- Тысячи лет назад наши далекие предки (я имею в виду не испанских завоевателей - в те времена никакой Испании не было и в помине, а тех, кто жил в Америке, которая тогда не называлась еще Америкой) открыли огромную систему знаний. О том, что мир, да и сами люди, живущие в нем, совсем не такие, как это кажется. И возможностей у человека гораздо больше, чем он сам об этом думает. Я расскажу тебе об этом подробно позже. Если ты захочешь.

- Это об этом я слышал в детстве? О продлении жизни и прочее?

- Ну да, - согласилась Мария, - все эти вещи оттуда. И то, что мы можем делать во сне - это тоже часть этих знаний. Анна была права, говоря, что сон - самое лучшее, что есть у человека. Если бы не сны, мы не смогли бы помочь тебе.

- И что можно делать во сне?

- Из сна мы можем перемещаться, куда захотим. В любое место Земли. И не обязательно Земли. Но это нельзя делать физическим телом. Только сгустком своей энергии. А энергии для этого нужно очень много.

- Откуда Анна узнала про это? - спросил Он.

- Не знаю, - Мария пожала плечами. - Наверное, вычитала где-нибудь. Сейчас об этом много пишут. Но все, что пишут, отличается от древнего знания, как описание слепым какой-то вещи от самой вещи. Поэтому многое Анна делала неправильно. Она не умела собирать свою собственную потерянную энергию, и ей приходилось пользоваться чужой. Твоей, тех, с кем она спала, тех, кто ее окружал. Поэтому чужие миры затянули ее, и она не смогла обходиться без них.

- Значит, они не такие уж страшные?

- Нет. Они не плохие и не хорошие для человека, который не привязывается к ним и к результату своего движения в этом мире. И из-за недостатка энергии Анна не смогла пройти дальше, за них. Эти миры, в принципе, однообразны. А то, что находится за ними, разительно отличается. И нужнее тому, кто идет по этому пути.

- А фигурки? Для чего они?

- На самом деле, для того, чтобы проникать в чужие миры, никаких фигурок не надо. Любой человек после определенной тренировки и соблюдения некоторых условий может делать это. Но Анна этого не знала. И ей нужны были фигурки для того, чтобы открывать путь в другие миры. И давать для этого дополнительную энергию.

- А ты и мама знали об этом?

В разговор вступила мать:

- Я знаю не так уж и много. Мария знает и умеет гораздо больше меня. Поэтому пятнадцать лет назад я и просила тебя звонить ей. А ты этого не сделал.

Чтобы перевести разговор на другую тему Он спросил у Марии:

- А что произошло с Анной? В ту ночь?

- Она просто не смогла найти дорогу в этот мир. Как если бы вышла из дома на улицу, а когда захотела вернуться - входной двери не оказалось на месте. Исчезла и вместо нее - сплошная стена.

- Но ведь дверь исчезла раньше, чем Анна заснула? - удивился Он.

Мария переглянулась с матерью. Потом сказала:

- Это мы втолкнули ее туда. В не самый лучший для нее мир. В тот, где ей придется оставаться до конца жизни. Своим разумом. А о теле хорошо позаботятся в дурдоме. Я думаю, у тебя нет возражений по этому поводу.

Он задумался. Вспомнил, как впервые встретил Анну в московской гостинице. А потом - свой последний в жизни матч.

И ничего не ответил Марии.

Мать пошла наводить порядок в доме. В свои семьдесят семь она была достаточно деятельной. И выглядела хорошо. Не на свой возраст.

Вскоре Он услышал голос матери из гостиной - она что-то говорила горничной. Мать знала французский - в той европейской стране, где она прожила долгие годы, он был одним из государственных языков.

Потом мать переместилась на кухню - стала спорить с кухаркой.

Мария оставалась с Ним, и Он решил задать ей еще несколько вопросов.

- А картины? Что они такое? Ты их видела когда-нибудь?

- Я видела их много раз. Пришлось с ними познакомиться, когда я думала, как тебе помочь. Не знаю, как это у Анны получалось, но каждая картина была связана с изображенным на ней миром. И тянула туда энергию. Поэтому с людьми, особенно тонко чувствующими, происходили страшные вещи.

- Я знаю, - сказал Он, - читал и слышал.

- Видимо, Анна умела как-то пользоваться тем, что делали эти картины. Догадалась и развешивать их на выставках в определенном порядке. Она всегда сама давала указания, куда повесить ту или иную картину в зале. Иначе нарушилось бы равновесие.

- Мария, - спросил Он. Тяжело было задавать этот вопрос, но все же... - Почему вы не сделали этого раньше?

- Я понимаю, о чем ты говоришь. - Мария вздохнула. - Я не упрекаю тебя - тебе пришлось очень тяжело. Но кое в чем ты и сам виноват. Если бы пятнадцать лет назад ты позвонил мне до того, как начал принимать снотворные, я бы помогла тебе раньше. Снотворные нарушают порядок сна, и я не смогла приходить к тебе в сон. Кстати, Анна и сама себе устроила ловушку, давая тебе эти препараты. Ей легко было забирать твою энергию, когда ты спал, но эта энергия была не совсем чистой, что ли. Может быть, еще и поэтому чужие миры стали для нее зависимостью, как для наркомана.

- Но ведь в ту ночь, когда ты пришла ко мне, я принимал снотворные тоже, - сказал Он.

- К тому времени у меня уже было достаточно энергии, чтобы это сделать. В отличие от Анны, я не теряла зря эти годы.

Мария замолчала, подошла к Нему и стала гладить по голове.

Много лет назад, когда она пыталась сделать это, Он убегал - думал, что она считает Его ребенком, с которым можно допускать подобные вольности. Но сейчас Ему были приятны ее прикосновения. Прикосновения родного человека, которого Он не видел очень давно.

Человека, оказавшегося Ему намного ближе, чем Он думал.

- Знаешь, - заговорила Мария, обнимая Его за плечи, - мы давно наблюдали за Анной. Ждали удобного случая. Говорить тебе о чем-то по телефону было бесполезно - мы знали, что Анна все это слышит. Украсть тебя было невозможно, хотя мы думали и об этом. Анна не пустила бы никого из нас в дом. И даже близко к дому. Ты не знаешь, что ваша вилла охранялась, как богатый банк?

- Подозревал. Охранники постоянно толклись в доме и в саду.

- Поэтому оставалось сделать только то, что мы сделали. Мы приехали сюда две недели назад - вот тебе ответ на вопрос о въездных визах. Мы просто позаботились об этом давным-давно, узнав о выставке. Мне и Виктору удалось проникнуть в выставочный зал перед закрытием, когда народу там было мало и не было самой Анны, и, сославшись на ее распоряжение, перевесить на другие места несколько картин. Нарушилось энергетическое равновесие и ночью начался пожар. А днем у тебя появилось время разбить фигурки.

Он вспомнил, как ходил по первой выставке Анны. Как подносил руку к картинам и чувствовал, как они что-то тянут из Него. Вспомнил газетные заметки о странных смертях. И спросил у Марии:

- Сгорело только около ста пятидесяти картин. А всего их значительно больше. Что будет с остальными?

- Не знаю, - честно ответила Мария. - Я не думала об этом. Скорее всего они так и будут тянуть энергию в свои миры. Не знаю, что из этого получится.

Он посмотрел на сестру. В ее глаза. Она не отводила взгляд. Сказала:

- Если ты думаешь, что кто-то из нас сможет что-то с этим сделать, то ты ошибаешься. Ни ты, ни я - не Дон Кихоты, чтобы сражаться с ветряными мельницами.

Он посмотрел на свое кресло.

Да, борца с картинами из Него уже не выйдет. И как с ними бороться? Все они в музеях и в частных коллекциях, охраняются законом. Или начать всем объяснять, ЧТО они такое? И кто поверит? Пусть уж все остается, как есть. А Он, наконец-то, уедет к себе на родину.

Вернулась мать. Сказала:

- Ну и порядки развела Анна в доме. Даже приготовить ничего не умеют по-настоящему. Не проследишь - сын останется голодным. И в доме - беспорядок. Что это такое?

Мать показала на скульптуру анниного приятеля - нагромождение стальных конструкций.

Он улыбнулся. В последние дни Он стал улыбаться, а то уж было забыл, как это делается.

- Это произведение искусства, мама. Я думал, ты в Европе к этому привыкла.

- Я ко многому так и не привыкла, - ответила мать, - Всегда хотела вернуться. И вернулась два года назад. И ты тоже вернешься. Посмотришь на своих родственников. На детей и внуков Марии.

Мария опять погладила Его по голове и сказала:

- Один из твоих внучатых племянников неплохо гоняет мяч. Может быть, из него что-нибудь и получиться. Но мне бы хотелось, чтобы он стал адвокатом.

Похоже, Он узнал все, что хотел. Можно было обедать. Кстати, в эти дни Он обнаружил, что может сам держать ложку и не проносит ее мимо рта. Возможно, это случилось из-за того, что Он подержал в руках фигурки. Во всяком случае, Он объяснил появившуюся силу этим.

Во время обеда Он вспомнил, что хотел задать Марии еще один вопрос, и спросил:

- Почему Анна выбрала для всего этого именно меня? Из-за происхождения? Из-за древней крови?

Мария подняла взгляд от тарелки, посмотрела на Него:

- Не думаю. Сначала ее прельстили твои деньги и имя. А все остальное случилось потом. А что касается нашего происхождения, то оно помогло тебе в другом. Если бы ты был чистокровным белым, то еще пятнадцать лет назад я бы не дала за твою жизнь и пригоршни гуано.

© Наталия Бауэр, 2008.

© Оформление Stella Libra, 2008.