Черт бы побрал этот дождь! Уж как ни укутаны хлебы в корзине, а промокнут. Пекла, старалась, чтобы с корочкой, чтобы дух шел — слюну вышибал! А теперь? Ну ничего, может и донесу. Может, и не промокнут.

Волосы на голове от дождя завились кольцами. Даже косынка на них еле держится.

А грязища-то здесь, а слякоть! Ноги по колено в жиже. Вот тебе и город. У нас на гусином пруду и то чище. Ну, где же? Вот. Вот его дом. Бревна почерневшие, на бок осел, на окнах копоть. Зайти страшно. Что он за человек? А как прогонит? Нет, мне от него с пустыми руками уйти никак нельзя.

Как зайти-то? Ноги грязнущие. Изгваздаю ему полы — тут же попрет. И вытереть нечем.

Я нахожу чистый кусочек мостовой, и, немного подумав, отрываю длинную полосу от нижней юбки, вытираю ей ноги, как могу чищу лучшую свою выходную юбку, хочу заплести волосы в косу, но они не слушаются, рассыпаются прядями. Проверяю хлебы в корзине. Верхний чуть подмок, а остальные ничего, даже теплые. И корочка хрустит.

Толкаю дверь. Она открывается внутрь, в темные, заваленные хламом сени. Медленно, ощупью, иду к другой двери — той, что в горницу. Открываю ее и пугаюсь.

Я смотрю на дьявольский, пляшущий, синий огонь, на склянки, каких не увидишь и у торговцев снадобьями, и мне становится страшно. Я хочу уйти, сбежать, но тут слышу голос, и вдруг понимаю, что прямо передо мной стоит человек. Чертово отродье! Но я уже не отступлюсь. Поздно отступать.

- К тебе я, барин, - говорю я, стараясь, чтобы голос мой звучал покорно. Но он словно не слышит. Мне кажется, что он сейчас толкнет меня, вышвырнет за дверь.

- Христом-Богом молю, не гони! Выслушай меня, барин! Я Марина, из Ельцов. Я тебе хлебушка принесла. Свежий - сама пекла, только утром из печи! Мне спросить бы: правда ли говорят, что зелье у тебя приворотное есть?

- Нет у меня ничего, - он пытается отстранить меня, и отчаяние волнами, и синий огонь в глазах. Все сгорает в этом небывалом синем огне. Надежда моя гибнет, гибнет любовь — последняя, единственная.

Я хватаю его за руку, которая почти уже коснулась моего плеча. Рука сильная, сухая, горячая.

- Постой, барин!

Но он опять не слышит.

Я падаю на колени, стараюсь поцеловать носок сапога, но мне попадается только край его длинного балахона, и этот край ускользает, я цепляюсь за него и висну все телом. Он все еще пытается уйти, я скольжу за ним по грязному полу, и останавливает меня только удар головой о косяк.

Это больно. Голову обжигает огнем, я отпускаю полу его одежды. Смотрю, как подошва мелькает под темным сукном, прежде чем вместе с хозяином исчезнуть за дверью. Вижу, что корзина моя стоит на полу, наклонившись набок и успеваю подхватить ее, прежде чем из нее посыпятся хлебы.

Буду сидеть на полу, в обнимку с корзиной, пока он не вернется.

Слезы из глаз от этой его вонючей склянки. Но в голове проясняется, я вижу, его взгляд: цепкий, умный, смотрит — душу вынимает. А глаза-то, матерь божья! Там, где белое должно быть — красно, точно дьявольский огонь играет. А середка вся чернущая. Гляжу в красный угол — перекреститься на иконку, а иконки-то нет! Страшно, что сказала про Николушку, ой страшно — не к добру. Да и начать хотела не с того. А то посмотрит на рваную мою юбку, да на кофту штопаную, и как пить дать прогонит.

- Слушай, барин, - тороплюсь сказать я, - мужик у нас в селе есть.

- Никола?

- Нет, Авдей его звать. У него изба справная, коров десяток, да коз, да свиней по двадцати голов. А уж курей с утками!.. Да поля у него с овсом, да с репой... Батраков нанимает... Ты, барин, только дай мне зелья! Я тебе только сейчас вон хлеба принесла. А выйду за Авдея замуж - чего хочешь у него для тебя добуду. Ты только скажи. Коли зелье твое так хорошо, как про него говорят, и голову Авдей от меня потеряет, он мне все будет готов отдать! Дай мне снадобья!

И я протягиваю руку прямо к его лицу, словно он может вынуть пузырек прямо из складок своего балахона.

- Дай! - шепчу я с остервенением, - дай, не погуби! Авдей даром, что вдовый, а мужик в самом возрасте. Ждать долго не будет... Жена-то его померла третьего дня, так сегодня схоронят, а завтра уже бабёнки какие пошустрее начнут перед ним хвостами крутить. И я-то, я-то куда? Я вдовая, да и годов мне... А за Авдея любая пойдёт. У нас в деревне знаешь, барин, какие девки есть? Коса в руку толщиной, молодая, кровь с молоком... Не погуби, барин...

- А души не отдам! - я вскакиваю на ноги и сжимаю кулаки. - На что мне все это, если грех мой на кровинушку мою ляжет? Или ты, нехристь, не слышал, что на дитя падут грехи родительские?! Не получишь ты моей души. Да и куда б ты ее, убогий, поместил? Большая она для тебя-то. Ты думаешь, баба пришла мужика себе побогаче сыскать? А хоть бы и так. Тягостно тебе, что ль? Так нет, пугать тебе надо, изголяться! В душу влезть! Товар, что ль, перед покупкой смотришь? Так смотри. Не ради себя-то я к тебе пошла. И не ради себя за Авдея пойду - нелюбого мужа терпеть до смертушки. Ради Николеньки, сыночка моего. Последний он у меня... Годик всего-то...

Воздух в моей груди заканчивается, горло сжимает, будто душит кто. Я тяну к шее руки, рву на себе ворот последней рубахи. Становится легче, и я продолжаю, только кричать уже не могу, и смотреть не могу на этого изверга:

- Двое деток было у меня, да муж - Никола. Схоронила я мужа. Иду за гробом, плачу, а уж брюхатая... Так что ж, стали жить. И при муже-то вроде трудный год, а все ничего. Есть нечего, так я и песню спою. Да Олька моя посмеется, да Вася спляшет. А там и пришлет Господь какую малость - все прожить можно. А как умер Николай мой, вся жизнь переменилась. Олька - красавица была, годочка через два и женихи бы вокруг нее завертелись - она и раньше покашливала, а тут сильно так закашляется, согнется пополам, да иной раз и с кровью. Да год голодный, да осень мокрая, да зима ранняя. Сгорела моя ластынька, как свечка... И уж рожать мне скоро, и уж ходить я едва могу, как Вася и говорит мне: дай, говорит, мама, хлебушка маненько, пойду на прорубь рыбу удить. Глядишь, и разживемся ... Взял мякишка, да кашки остаток соскреб с горшка - и пошел. Да не вернулся мой Вася. Водяной ли его утащил, лихой ли человек увел - не ведомо. А только рукавицы его и нашли...

Как узнала я про то, так сердце-то у меня и подпрыгнуло. Троих схоронить в полгода. Сама хотела руки на себя наложить. На обрыв ходила, где стремнина, да лёд не встаёт никогда. Так Николенька миленький мой от греха меня сберег, ножкой толкнул, словно сказал: пойдем домой, маменька.

Пришла я домой, а тут и срок подошёл. Да скоренько так Николенька выскочил - не успела и на помощь позвать. Сама обмыла, в одеялко завернула, да люльку на крюк подвесила - от Ольки с Васей была у меня люлька. В сон меня после родин кидает, а я стою, да на дитеньку мою смотрю. Так чудно мне: уж и год был голодный - хлебушка краюшку на всех делили, да крупу варили - на один зубок, да ягод по горсточке, что ребята мои из лесу по осени принесли - а Николенька мой пухлый да ладный, да белый, словно из теста слепленный. Чисто ангел, мамкино утешение...

Зажили мы с ним. Только худо мне стало. Кровь у меня пошла. Лежу я на лавке рядом с люлькою, а кровь из меня струями хлещет. Соседка бабу-повитуху привела, та посмотрела на меня и говорит: не жить тебе, Маринка. Вытекет вся кровь-то, так и помрешь... А я лежу, кулаки сжала, смотрю на Николеньку и молю: Боженька, не оставь сироту. Всех ты у него прибрал, мамку не забирай. Почто ты ему тогда родиться дал? И мнится мне, будто утихает кровь-то. Уснула. На другой день тётки пришли меня прибирать, а я живая... Да уж через день и встала. Так что душу я те не продам. Дорого душа-то моя теперь стоит. Нет у тебя таких денег. А я вот богачка. И сама душонку твою поганую да мелкую куплю, да на посмех людям выкину. Ведь что я к тебе пришла, дура-баба? Трудно мне стало. Эвон - осень на дворе, а запасу у меня и нет на зиму. Боялась, убогая, Николеньку в голодное время потерять, а чуть себя не потеряла.

Ты уж прости меня, что человеком тебя посчитала.

Сказала это, и гляди-ка: и злость моя куда-то делась, и боль. И бояться я его перестала. Отряхнула юбку, поправила рваный ворот, взяла корзину с пола и спросила:

-Ну, посмотрел на душу-то мою? Чего молчишь?

Я пугаюсь, он кажется мне сумасшедшим. Он тычет мне в лицо какие-то склянки, стол начинает кипеть, как вода в котелке. Я отскакиваю в сторону, закрываю ладонью глаза. Но не случается ничего страшного. Я медленно опускаю руку. Он еще говорит что-то, чего я не понимаю, но я уже свое отбоялась. Я смотрю на него, и вижу, какой он молоденький, испуганный, усталый, похожий на моего Николеньку.

- Так чего же ты пришла? - он хочет крикнуть, но голос срывается.

Я отвечаю:

- Чего пришла? Да сама теперь вижу, что по глупости. Нет, говоришь, у тебя ничего? И слава богу, - я крещусь, он морщится, и я продолжаю говорить, тихо и спокойно, - не нужно мне это зелье. Это ведь тоже грех - человека неволить, да в торги вступать. Я уж справлюсь. Хотела, чтоб легко все было, ан не бывает легко. Да я уж лучше тому же Авдею в ножки упаду, может наймет он меня в работницы. А может, и по дорогам пойду - до морозов время есть. Повезет, так пристроюсь. А ты не бойся. Много страха в тебе, да боли много. Ты бы поспал, поел - вон хоть хлеба моего. Не в уплату же я тебе его несла - гостинец. Ну прощай, добрый человек. Ты уж прости, что дура баба душу тебе растревожила.