Нелли Новикова

Regressus ad uterum

(ещё один отрывок из романа)

***

В последние несколько дней, несмотря на давящий на плечи груз вины, я почувствовала, что мне стало легче дышать, будто бы я освободилась от чего-то.

Сегодня я поняла.

Я освободилась от иллюзий.

***

В наш век торговцев пылью, все пытаются закрыть глаза на то, что даже самые красивые, самые желанные тела смердят без ухода – при жизни, и нещадно воняют – посмертно. То, что имеет природу в конце сгнивать дотла; то, что имеет природу поедать то, что разлагается, не припудришь глянцем банкнот. И среди этого вороха органической гнили, я слышу, как тихо свистит воздух, выходящий из вспученных отмирающих клеток человеческих душ, как заунывно насвистывает нам гниль о том, кто мы есть на самом деле.

***

Мир тускл, и люди в нем похожи на предметы.

На тени.

На белом листе.

Только влюбленный имеет право на звание человека.

Временами воздух в Церу становился невыносимым для него. Загустевшее до тягучей удушливой консистенции тяжелое предчувствие, растворенное в нем, испепеляло лавой любовь к пустынному краю, которую он священно и трепетно носил в своей душе. Но когда тяжесть уходила в сторону, уплывая куда-то за горизонт, воздух над его головой становился легким и синим.

Сбросив сутану, в одной тунике, он часами лежал на раскаленном песке у берега быстротечной реки, подставив лицо солнцу и положив руки под голову. Солнце выжигало добела ресницы и брови, придавало матовый оттенок коже, играло золотом в стелящихся по песку, в тон песочному цвету, пепельно-русых прядях волос.

Иногда Ка-Эден бесшумно появлялась, словно незримо сотканная из прошитого солнечными лучами полотна горячего воздуха, и садилась рядом с ним, разложив на песке белые юбки вокруг поджатых ног. Молчала, а потом, так же, не сказав ни слова, уходила, растворившись в мерцающем зное.

За долгие годы Монах привык к тому, что Ка-Эден уже давно не говорила с ним. Но однажды, в один из таких дней, когда она уже встала, чтобы уйти, он сказал, приподнявшись на локте и устремив на нее долгий взгляд:

– Сегодня мне приснился сон. Я видел розовое дерево у дверей своего дома и вокруг – красные кедры.

– Так посади их, они приживутся, – ответила Ка-Эден, слегка склонив к нему свою голову, но не взглянув на него.

«…Сегодня мне приснился сон… Они будут расти…»

Невыносимо тяжело поддавалась сухая земля; трескаясь каменными глыбами, распадалась на куски.

На нескольких акрах земли он посадил красные кедры и розовое дерево у дверей своей хижины.

Деревья, все до одного, прижились, там, где зной не оставил в живых даже тронутые желтизной тополя, даже похожие на высохшие кусты вязы с беспомощными, изъеденными насекомыми пленками листьев.

И розовые лепестки, как красный снег, ложились на покрытую редкой сухой травой землю.

Проходя сегодня ложбиной вдоль карьера к укрытой в низине частоколом камыша хижине, Монах поднял голову вверх, услышав тоненький свист. Провожая взглядом исчезающего в солнечном небе балобана, он увидел, что у самого края высокого обрыва, прямо над ним, сложив на коленях склады белого полотна, на меловом камне сидела Ка-Эден. Ее плечи были печально опущены, волосы спутались от ветра, и она придерживала их тонкими руками. В смуглом потемневшем от загара очеловечившемся лице больше не было болезненной алебастровой белизны, в прикрытых от слепящего солнца глазах застыл восторг, похожий на вздох или, наконец, обретенное счастье. На ее руках больше не было перчаток, а тонкую шею не скрывал глухой воротник. Она казалась единственным человеческим существом на многие расстояния степных пространств, безлюдно и равнодушно раскинувшихся перед ее глазами, вернувшими, наконец, свой яшмовый цвет.

Каждое утро и каждый вечер, ожидая восхода и перед закатом, Ка-Эден приходила и садилась на меловой камень. Оттуда, с высоты карьера, устремив взгляд вперед, она смотрела, как беспокойные порывы однообразно звучащего степного ветра поднимали в воздух песок, засыпая кружащимися песчаными вихрями остовы камней, выцветшую траву и редкие низкие деревья. Как окрыленно слетая с песчаных обрывов и разбиваясь о холмистое поросшее камышом дно карьера, где прятался среди камышей его дом, ветер центрическим эхом, минуя сухие холмы и низины, пролетал дальше – над синеющими озерами поймы, и исчезал вдали приречных сочно зеленеющих полей.

Последние несколько лет в ней стали происходить изменения. Как казалось Монаху, похожие на те, что случаются с людьми в предчувствии смерти. Перед новой метаморфозой повелительница Церу подарила этому несчастному краю, давно не знавшему солнца, тепло.

– Сколько тебе лет, Айра, – она нежно проводит ладонью по его лицу и слегка касается кончиками пальцев его длинных вьющихся волос, – Тридцать?

Давно забытый им самим звук собственного имени звучит как-то оглушительно странно в его голове.

– Двадцать восемь.

– Только одного Яхве назвал «прекрасным». Он ошибся. Хотя со временем, Айра, ты, как и прочие люди, лишишься своей красоты. Как Он может ее отнимать, как Он может ее портить…»

«…Со временем… и ты… потеряешь…»

В тягучем жарком воздухе все сказанные слова отдаются эхом, выплывая не из пространства, а из прошедших времен, они проходят через время, собранные беспорядочно в обрывки фраз. Она не старела, а он… он давно уже не был так молод, как шестнадцать лет назад.

Шестнадцать лет назад ему было всего двадцать восемь, и лицо его…

Лицо его и тело были другими.

С годами его идеальная подтянуто – мускулистая фигура потеряла былую легкость и приобрела свойственную возрастным изменениям тяжеловесность. Некогда худощавый жилистый молодой человек незаметно превратился в крепкого мужчину с мощным сильным телом, приспособленным к тяготам сурового края. Печать времени мазками легла и на его лицо. Мягкую миловидность и гладкий глянец, присущий молодости, сменила мужественная отяжеляющая резкость углубившихся черт, обычно навечно меняющая человека годам к тридцати, тридцати пяти, утрирующая и усиливающая несовершенство лиц. Казалось, часть эмоций и выражений, принадлежавших его лицу в молодости, исчезла, уступив место новоприобретенным. Задумчивая печаль в глазах, осененных тенью длинных пепельных ресниц, уступила место свинцовой усталой суровости, изменив само выражение лица. Улыбка потеряла былую трогательность и очарование, исчезла привычка улыбаться одним уголком губ, горизонтальные мимические борозды, пролегшие вдоль лба, выдавали его возраст, а в пепельно-русые волосы вплелась седина.

Созерцая в лучах заходящего солнца предзакатный пейзаж, Ка – Эден бросила взгляд вниз и, увидев Монаха, поднялась. Белая ткань, горя на солнце золотой вышивкой и хризолитами, затрепетала на мягком ветру. На камне, где она только что сидела, в круге красного солнечного диска, опустив увенчанную полупрозрачными рогами голову, застыл сайгак.

Монах знал, что в этом месте невозможно было спуститься с обрыва. Всякий раз, когда он оказывался наверху у мелового камня, он долго шел верхом карьера, чтобы найти удобный спуск в низину. Но сейчас Монах, без всякого удивления, стоял и смотрел на Ка-Эден, спускавшуюся вниз по зыбучему, почти отвесному хребту обрыва. Ее ноги не увязали в песке, она шла так невесомо и уверенно, будто ступала по твердому камню. И вслед за ней вихрем и огненным кубарем несся ему навстречу красный волк.

Поблескивающей водой легко текут по земле складки белого котта, Ка-Эден подходит к Монаху и внимательно смотрит в его лицо. Как много лет назад, проводит рукой по волосам и щеке, берет его руку и прижимает к своей груди, к тому месту, где у людей находится сердце.

– Айра, – она произносит его имя, будто узнавая, словно пробудившись от долгого сна, - ты как-то странно выглядишь. Постарел, и взгляд стал непомерно тяжел. Он прибивает к земле свинцом. Ты слишком долго был вдали от людей, тебе пора возвращаться. Ты человек, и ты должен жить среди людей.

– А как же ты, Ка…?

– Я не человек, и всегда была одна. Мне нужны только двое, они скоро будут. Я никуда не спешу, Айра, я жду их. Для меня незыблемо только одно слово – назад. И ты не тот, кто должен здесь оставаться, когда я буду вершить свой суд.

Он посмотрел в ее яшмовые невыразительно-прозрачные глаза и увидел в них свой дом.

…Розовые лепестки ложатся на сухую траву…

Как он может оставить свой дом в камышах, как он может оставить свои кедры и розовое дерево?

– Давай послушаем тишину, Айра. Это страшно, но лишь в первые мгновения, потом привыкаешь.

И все звуки, – шум ветра, вечерний стрекот насекомых и плеск воды, - все живые звуки по одному приказу ее мысли умолкли. Они стояли в абсолютной тишине, оглушительной и невыносимой. Монах чувствовал, как на него нахлынуло отчаяние, как будто он задыхался в каменном мешке, который не разорвать и не разбить, но он не сделал и движения рукой и не сказал ни слова. Его лицо было безмятежно, и на нем не отразился тот ужас, который он испытывал.

И среди этой страшной глухоты отчетливо прозвучал голос Ка-Эден.

– Расскажи мне, что для тебя дом. Ты расскажешь мне о своей родине, а я – о своей. Но, знай, чтобы мы ни сказали сейчас о ней друг другу, мы видим только одно. Видишь, за нашей родиной начинается горизонт? Мы смотрим за горизонт, и что мы видим? Ничего. Только знаем, что там другая жизнь. – Ее голос, низкий и монотонный, клонил в сон. – Ты знаешь, как это страшно, никогда больше не встретить друг друга? Разлука навечно – это, как смерть. Стоит переступить горизонт, и мир позади тебя сотрется, его больше не будет. Ты никогда не вернешься обратно.

– Нет, Ка…это не вечная разлука. – Только теперь он внезапно осознал, что под его ладонью чуть слышно и глухо с перебоями билось человеческое сердце. – Это смерть. – В глухой пустоте он слышал свой голос, незнакомый и чужой. – Вот, в чем дело. Как мы ее перенесем, как скажется на нас дальнейшая наша жизнь без тех, кого мы любили. Для тебя больше не будет меня, для меня никогда не будет тебя. Вот, что немыслимо страшно. Кто, или что поможет нам преодолеть боль расставания. – То, что было невозможным, он чувствовал под своей рукой. Он чувствовал, как все сильней, выравниваясь, бьется сердце. Сердце повелительницы Церу. – Я не могу, Ка, я не могу покинуть свой дом.

– Ты должен.

– Нет.

Он нетерпеливо и раздраженно расстегнул тугой ворот сутаны, как будто его мучило удушье, и, отвернувшись от Ка-Эден, освободил свою руку из ее руки.

– Для тебя здесь нет жизни. Разве ты не понял, что это смерть?! – Она схватила его за плечо, пытаясь повернуть к себе и заглянуть в его лицо.

– Я не могу. – Монах обернулся, пытаясь не встречаться с ней взглядом и опуская глаза. – Ты хочешь, чтобы я стал таким же, как ты? - В его порывистых жестах отразилось отчаяние. – Разделенным на две половины? Тело мое исчезнет за горизонтом, душа останется здесь?

– Ты человек, Айра, и ты должен прожить человеческую жизнь. Тебе будет тяжело, но ты переживешь, с тобой не случится такого, именно потому, что ты – человек. Со временем ты преодолеешь эту тяжесть. Как все люди, ты привыкнешь, и забудешь. Человеческая память недолговечна. Ты забудешь свой дом, потому что он больше не будет твоим, и обретешь новый.

– Ложь! Кого ты пытаешься обмануть, Ка, когда говоришь, что ты не человек? Сейчас я чувствовал под этой рукой, как бьется твое сердце, обычное живое человеческое сердце. Просто так не в пример удобней, так удобней оправдать ту, которая не смогла вернуться. Тело не смогло вернуться к душе. Она умерла, твоя вторая половина, осталась в том мире, куда уходят, и больше не могут вернуться домой. Слабая и безвольная, она не смогла вернуться. Ее, ее ты ждешь? Ждешь, когда мертвое тело вернется обратно… Почему же твое тело не обрело свой новый дом? – Глядя на закат, он повернулся спиной к Ка-Эден. Казалось, Монах произнес эти слова на вдохе, столько отчаяния и слез боли было в сказанном. – Ты всегда заблуждалась, Ка, или хотела заблуждаться. – Его голос неожиданно стал тихим и проникновенно нежным, как выдох. – Там, за горизонтом, такая же земля, как и здесь. Об этом ничего не знала твоя юная не знавшая жизни половина, когда покидала эти края, когда оставляла здесь свою душу. Водораздел ничего не значит. Я или сохраню веру в это, или стану таким же, как ты. Я или вернусь сюда снова, или предам свою душу, не вернувшись, обманывая себя, как ты, до конца своих дней ложью, что линию горизонта не пересечь. Что линию горизонта не пересечь…

Но его слова остались без ответа, захлебнувшись во внезапно пролившихся на него со всех сторон, как водопады, вернувшихся звуках и захлебнувшись в шуме ветра. Ветер набирал силу и, наконец, превратился в пыльную бурю. Монах больше не видел за уплотнившейся завесой песка белую фигуру Ка-Эден.

…«Тебе будет тяжело, но ты переживешь…»

Сильное головокружение качнуло землю под его ногами, и Монах услышал рвущийся хлюпнувший звук, как будто сердце в его груди, разорвав сосуды, лопнуло. Он почувствовал, будто что-то медленно стало отделяться от него. И спустя мгновение, его заполонило странное ощущение, что кто-то, кто не может быть вне его, стоит в стороне и с отчаянием на него смотрит.

Черные круги поплыли перед его глазами…

И вместе с угасающим сознанием потянулись в сером пустом небе над мрачным заколдованным сказочным лесом стаи лебедей, обреченные на безвозвратное несчастье и горе.

Люди, заключенные навеки вечные в тела птиц…

***

Бриллиантовое свечение льется из медного кубка.

***

Хрустальная ваза падает, вдребезги разбиваясь о керамику плит. На долю секунд – тишина, и в пустоте слышен только неестественно оглушительный звон бьющегося стекла. Ваза разбивается в пыль. Как разбиваются жизни и судьбы, души и сердца, и надежды, и мечтания, и иллюзии, и миражи.

***

Процесс распускания цветка недоступен человеческому глазу.

***

Моя жизнь в социуме, так называемая, реальность, – всего лишь очередная антреприза, в которой я играю одну из своих многочисленных ролей.

За таинственной поволокой – скрытое. Для кого-то оно – красота, для кого-то – уродство. Кто-то слеп; кто-то видит, - словно шифры, выхватывая из математического многообразия точек на плоскости целостную абсолютного вкуса картину. Кто-то глух, кто-то обладает абсолютным слухом, кто-то нем, чей-то голос – идеально прекрасен.

И каждый видит свое за таинственной поволокой. Но что делать мне? За ней - я не вижу и не слышу, и не говорю, я только чувствую.

Чувствую недоступное никому.

Даже тебе, Господи.

***

Бог меня не обделил, Бог у меня отнял.

***

Я слишком долго пыталась уподобиться нынешним молодым, чтобы продолжить свою уходящую молодость, навязать себе мысли и увлечения нынешних молодых, но шла неверным путем. Однажды я отчетливо поняла, что я человек другого поколения и другой любви, и стала горда этим, и мне стало легко оттого, что больше не нужно притворяться тем, кем ты не являешься, пытаясь, как мне казалось, таким образом продлить свою молодость.

Я продолжаю быть молодой, но не с этим поколением, а вспоминая свою юность.

***

Жизнь научит, а не научит – так тому и быть.

***

Еще некоторое время Фауст стоял, не шевелясь и повернувшись к мутно-лунному окну, слушая, как гулко удаляются по каменным ступеням шаги.

Когда затихло последнее эхо на ведущей вниз лестнице, он резко повернулся и быстрым шагом вышел из комнаты инквизиции. И, хотя раньше епископский замок не казался ему таким уж большим, и он знал все его переходы и ниши, на этот раз, путь в покои Магретты представился Фаусту раздражающе запутанным и бесконечным. Выйдя из башни Правосудия и миновав нескончаемый Капонир Инквизиторов, Фауст вышел к курдонеру. Круглая площадка перед парадным входом тонула в голубоватой лунной дымке, сквозь которую монументально – зловеще проступали изогнутые голые ветви посаженного в центре курдонера фамильного вяза. Стражник впустил Фауста в высокую дверь донжона, и, минуя однообразно тянущиеся каменные барельефы и аркады, Иоганн через украшенный тяжеловесными фресками зал прошел к покоям Магретты, слушая, как где-то внизу уже просыпается кухня.

Высокая обитая шелком дверь была плотно прикрыта, и, вместо того, чтобы толкнуть ее рукой и войти, Фауст, до этого двигавшийся дорогой от башни в донжон почти бегом, теперь, подойдя вплотную к двери, внезапно остановился, прислонившись лбом к прохладному шелку обивки.

Прошла почти минута, прежде чем Иоганн, все так же стоявший прислонившись к двери, будто прислушиваясь или собираясь с мыслями, медленно и свинцово – тяжело поднял голову и обеими руками толкнул дверь внутрь.

Дверь тяжело подалась, впустив человека в болезненный полумрак. Не глядя по сторонам, Фауст пересек залу, тяжело опустился на скамью напротив освещенной тусклыми свечами кровати, даже не взглянув в сторону Магретты, снял капюшон и устало провел рукой по лицу и волосам. Машинально развязал шнурки, стянул с плеч плащ и, скомкав, бросил на стоявший рядом стул. Свечи горели ровно, торжественно освещая принесенный для омовения сосуд с водой и посмертный, роскошный наряд Магретты на спинке стула. Болезненно поморщившись, Фауст опустил голову на руку и, взглянув, наконец, из-под навеса ладони в сторону светящейся медным шелком кровати, на которой неподвижно лежало тело женщины, с досадой произнес:

– Зачем ты пришел, Гавриил?

Свет дрогнул, ткань прикроватного балдахина зашевелилась, и карминовый в золотых лилиях тяжелый навес смешался с легкими складами блестящего шелка и набивного атласа.

– В отличие от тебя, Фауст, я не могу спокойно смотреть, как умирает прекрасное безвинное существо.

Выйдя из тени, от балдахина отделилась высокая фигура архангела в длинных расшитых цветочными узорами летящих одеждах, которые, сливаясь с тканью штор, казались лишь их продолжением, скрывая до этого времени невидимого гостя.

– Что же я должен был сделать?… Может быть, я Христос, или Бог?… Что-то не припомню в себе великих способностей к воскрешению. – Обхватив рукой виски, Фауст из-под ладони холодно и жестко смотрел на архангела.

– Как все люди, ты равнодушен.

– Как все люди, я бессилен.

– Тогда к чему этот вопрос, что я делаю здесь. Я здесь, потому что ты бессилен. - Гавриил задернул занавес балдахина, за которым исчезло восковое лицо и сложенные на груди руки умершей, и бросил тяжелый взгляд в сторону Фауста.

– На самом деле, я уже отчаялся увидеть сегодня здесь кого-то вроде тебя. – Фауст выпрямился и, положив ногу на ногу и сцепив под коленом руки, отвернулся в сторону, глядя невидяще - стеклянным взглядом в угол залы. - Вопреки всем вашим громким словам, вам нет никакого дела до людей. Я удивлен: зачем он послал тебя? Жалость? – Он резко повернул к Гавриилу бледное лицо, вскинув на архангела свои предгрозовые потемневшие глаза с вспухшими от бессонницы веками. – Жалость к людям? Чудес не бывает, вот, что мы уяснили. Каждая человеческая смерть доказывает нам это. Что же теперь? Зачем ты пришел, Гавриил? Что изменится с тем, что ты даруешь одну жизнь? А что же делать остальным? Как им быть? Кто явится к ним, чтобы оставить в живых?

– Ты говоришь, как врач.

В тусклых свечах блестело прямое и гладкое, как атлас, иссиня-черное полотно волос в бриллиантовых нитях. Сверкала усыпанная драгоценными камнями менука меча, заправленного за широкий шелковый пояс, придававший еще больше стройности и царского величия сильной, с надменно скрещенными на груди руками, фигуре архангела.

– Я говорю, как тот, для кого жизнь - высшее и единственное благо, за которое я боролся всегда. Жизнь. Навряд ли тебе это что-то говорит. Для таких, как ты, или Он, за этим словом - пустота.

Сказывалось напряжение ночи, сдерживаемые Фаустом чувства давали о себе знать. Он поднялся и нервно зашагал из стороны в сторону.

– Мертвецы. Этой ночью меня окружают одни мертвецы. Только что я видел Энрике де Арагона. Он умер почти пятьдесят лет назад.

– Он не умер. Он нашел способ.

– Да, я знаю, но не нахожу это естественным. Задыхаясь под землей, разрывать своими собственными руками крышку гроба. Умереть и воскреснуть. Я против самой смерти.

– Ты раздражен. – Сумрачная тень пересекала лицо Гавриила, взгляд черных свинцовых глаз, казалось, прибивал к земле тяжестью.

– Нет, я поражен. С каким трагизмом вы курсируете вверх и вниз, с каким драматизмом на ликах вершите наши судьбы, когда все могло быть проще. Чего проще, придумать сказку со счастливым концом. Нет, мы придумаем страшную сказку, и будем рыдать в конце. – Фауст остановился, с досадой махнув рукой. – Знаешь, что? Делай, что хочешь. Я ухожу. Мне здесь больше нечего делать. Человеку, – он сделал ударение, выдержав паузу, - здесь больше нечего делать. Мой диагноз: смерть от нервного истощения. Наступила около получаса назад. Полагаю, причащение в мое краткое отсутствие было исполнено. In vitam eternam. Amen.

Он взял со стула скомканный плащ и, задержавшись у двери, с ядовитым сарказмом добавил:

– Не унывай, Гавриил. Неси гордо свое предназначение, архангел.

И с силой толкнув дверь, стремительно вышел из залы.

Спускаясь вниз по лестнице, он столкнулся с епископом, печально шествовавшим, в сопровождении свиты, в покои Магретты, и, не поклонившись, и не останавливаясь, на ходу бросил застывшему на ступенях священнику:

– Поздравляю, монсеньор. Кризис миновал. Ваша племянница будет жить.



Продолжение романа Нелли Новиковой вы можете скачать в «Библиотеке» нашего сайта



© Нелли Новикова, 2010.

© Оформление Stella Libra, 2010.